Студопедия Главная Случайная страница Задать вопрос

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Фирдауси





Абу ал-Касим Фирдауси — великий эпический поэт, известнейший литератор и предмет величайшей национальной гордости Ирана. Имен­но вследствие величия его биография обросла всевозможными легендарными подробностями. Самый древний источник, рассказывающий о жизни поэта, — житие Чахар макала (Четыре беседы) Низами ‘Арузи, написанное в 550 г. л. х./1155 г., т. е. примерно через 150 лет после кончины Фирдауси. В части, касающейся поэзии (вторая беседа, девятый рассказ), Низами ‘Арузисообщает, что «Абу ал-Касим Фирдаусибыл по происхождению из крестьян Туса. Родился он в деревне Баж, в уезде Табаран» [235].

После Низами ‘АрузиФирдаусиупомянул ал-Бундарив арабском переводе Шах-нама, который был сделан примерно в 620 г. л. х./1223 г. После ал-Бундарио Фирдаусиговорит Закарийа б. Ахмад б. Махмуд Казвини(682 г. л. х./1283 г.) в своей книге Асар ал-билад (Памятники стран), где, в частности, приводится известная история о столкновении Фирдаусис ‘Унсури, ‘Асджадии Фаррухи. После Казвиниимя Фирдаусиупоминалось Хамд Аллахом Мустауфив книге Тарих-и гузида (Избранная история, 730 г. л. х./1330 г.), Мухаммадом ‘Ауфив книге Лубаб ал-албабв VII в. л. х./XIII в., Даулат-шахомв Тазкират ал-шу‘ара (Житиях поэтов)в IX в. л. х./XV в. Более поздние источники прямо или косвенно заимствовали информацию из упомянутых произведений. В целом в отношении каждого поэта можно сказать, что по мере увеличения временной дистанции между его эпохой и временем написания книги о нем снижается и достоверность упомянутой в этой книге информации.

В старинных книгах имя самого поэта и его отца (по свидетельству ал-Бундари) неоднократно упоминается как Мансур б. Хасан, тогда как Абу ал-Касим было его прозвищем-куньей. Имеются различные предания о его имени, где его называют Хасаном, Ахмадом и Мансуром, а его отца ‘Али, Исхак б. Шараф-шах и Ахмад б. Фаррух [236].

По свидетельству книги Четыре беседы, он был родом из деревни Бажв Табаране(область Тус), находившейся между Тусоми Ниша­пуром. Дата его рождения точно не известна, но можно предположить, что он родился примерно в 329—330 гг. л. х./940—941 гг., ибо в 384 г. л. х./994 г., во время коронации султана Махмуда Газнави,ему было 58 лет.

Когда мне было 58 лет,

Я был молод, и все прошло, как в молодости.

В другом месте он так говорит об окончании работы над Шах-нама:

Лета мои пришли к 71 году,

И небо встало под моим стихом.

Иными словами, примерно в 400 г. л. х./1009 г., когда поэт закончил Шах-нама, ему был 71 год, из чего можно сделать вывод, что родился он в 329 или 330 г. л. х./940 или 941 г. Нольдеке [237] датирует его рождение 323 или 324 г. л. х./934 или 935 г., и Фурузанфарс ним соглашается [238]. Как свидетельствует Низами ‘Арузи, в своем родном селении поэт жил в полном достатке и ни от кого не зависел. Сам Фирдауситак говорит об этом в Шах-нама:

Эй, судьба-перевертыш,

Чего ты хочешь от неимущего старика.

Когда я был молод, ты высоко меня ставила,

А в старости унизила меня.

Сочиняя Шах-намав течение 30 лет, Фирдаусиутратил все свое богатство, оказавшись в старости в незавидном положении неимущего:

Не бразды, а трость дали мне годы,

Разошлось имущество, перевернулась судьба…

Два моих уха и две ноги забрала газель,

Бедность и годы отняли силы.

Из Шах-намастановится ясно, что Фирдаусидосконально знал не только персидский язык и литературу, но и хорошо был знаком с арабской словесностью, но достоверных сведений об этом у нас нет. Вначале он с большим желанием и интересом искал и собирал иранские сказки и предания, и его семья помогала ему в этом. Пока поэт не впал в бедность и нищету, он не обращал внимания на шахский двор и не ожидал монарших подарков [239]. Начало работы над Шах-намаотносится к периоду после убийства Дакикив 369 или 367 г. л. х./979 или 977 г. Первый рассказ поэмы — сказание о Бижанеи Маниже, или о битве Бижана, которое является одним из древних и известных повествований. Можно сделать вывод, что Фирдаусине заимствовал этот рассказ из Шах-нама-йи Абу Мансури, так как он познакомился с этим текстом только несколько лет спустя после смерти Дакики. Сам он в предисловии пишет, что какая-то женщина пересказала ему историю о Бижанеи Маниже, записанную в старое время:

Этот идол доброты прочитала расссказ,

Записанный когда-то давно.

Фирдаусиотдельно сочинил и некоторые другие рассказы, в частности повествование о Сухрабе, Акван-дивеи битвах Рустама [240]. Однако, видимо, нет полной ясности в том, что касается истории создания этих сказаний. Таким образом, не представляется возможным дать точную датировку создания основной части сказаний кроме повести о Сийавуше(387 г. л. х./997 г.), повести о Кай-Хусрау, написанной вслед за историей о Сийавуше, и сказания об охоте Рустамав угодьях Афрасийаба(389 г. л. х./999 г.).

Видимо, кто-то из друзей Фирдаусипередал ему экземпляр Шах-нама-йи Абу Мансури, которым пользовался убитый Дакики. Опираясь на этот текст, Фирдаусиначал писать свой стихотворный вариант Книги царей, стремясь упорядочить и кодифицировать весь имеющийся материал. Это произошло примерно в 371 г. л. х./ 981г., ибо Фирдаусирассказывает о неспокойной обстановке в тогдашнем Хорасане, что было связано с ожесточенной войной между Саманидамии Буидами.

Начиная работать над Шах-нама, Фирдаусипользовался покрови­тельством правителя ТусаХусайна (Хуййа) Кутайбы [241]. Ему помогали ‘Али Дайлам(переписчик) и Абу Дулаф(рассказчик). По словам Низами ‘Арузи, правитель Тусадаже освободил его от обязанности упла­чивать подати.

То, что авторы различных тазкира называли его «крестьянином», не говорит о том, что он действительно был землепашцем. Старинное значение слова дихкан следует истолковывать как «землевладелец», «владелец больших земельных площадей», а потому более подходящим словом здесь является слово диххуда. В IV в. л. х./X в. эта прослойка жила свободно и в довольстве, занимаясь преимущественно во­просами национальной иранской истории и культуры. В то время иран­цы всерьез думали о том, чтобы восстановить свои древние обычаи и традиции доисламского периода, а потому считали своим долгом записать все, что было связано с национальной историей и культурой. Одним из занятий в этой области было собирание и запись национальных сказаний и преданий. Эти сборники составлялись под названием Хутай-намак. Из самых ранних сборников такого рода в IV в. л. х./ X в. были написанные в прозе Шах-намаАбу ал-Му’аййида Балхии Шах-намаАбу ‘Али Мухаммада б. Ахмада ал-Балхи. Третьей стала Шах-намаФирдауси [242].

Источниками материала для Шах-намастали Авестаи сочинения, относящиеся к Авесте, а именно Бундахишни Динкарт. Рассказы о Йаздане(Боге), Ахримане, сказания о Зартуште, о сотворении мира, сказания о Кийумарсеи Кийанидах, история о Джаме, Фаридунеи т. д. — все это было взято из Авесты. Некоторые из этих сказаний (повесть о Джаме, Кавеи Кай-Кавусе) восходят к общеарийским сказаниям и легендам, а какие-то даже имеют общие индоевропейские кор­ни (повесть о том, как Залавскармливали молоком животных, о неуязвимости меднотелого Исфандийара, рассказ о семи препятствиях). Ска­зания о Рустамеи Исфандийареуже после Ахеменидовбыли почерп­нуты из других иранских источников. Большая часть этих преданий вошла в среднеперсидскую книгу царей — Хутай-намак. Повесть об Искандарезаимствована из греческих источников, переведенных на сирийский и арабский языки, откуда уже вошла в иранский языковой ареал [243].

Но важнейшим источником Шах-намаФирдаусистала Шах-нама-йи Абу Мансури, составленная в начале четвертого столетия по приказу Абу Мансура Мухаммада б. ‘Абд ал-Раззака Туси. Последним сочинителем Шах-нама до Фирдаусибыл Дакики Туси, который начал писать Шах-нама в стихах, 1000 байтов из которых (касающихся описания появления Зартуштаи битвы Гуштасбас Арджасбом) Фирдаусивставил в свой текст.

Дакики (настоящее имя Абу Мансур Мухаммад б. Ахмад), стал вторым поэтом, взявшимся написать Шах-нама в стихотворной форме. Как говорит ‘Ауфи, его назвали Дакики(от дакик — «точный») за точность в подборе слов и плавность повествования. Впрочем, некоторые полагают, что это прозвище происходит от другого значения слова дакик — «мука», имея в виду, что он, его отец или предки занимались продажей муки [244]. Он родился примерно в 330 г. л. х./ 941 г. и еще в молодом возрасте между 365 и 370 гг. л. х./между 975 и 980 гг. был убит [245]. Хидайатв книге Маджма‘ ал-фусаха (Собрание красноречивых) указывает, что одни также называли его Балхи, тогда как другие — Самарканди [246]. Дакикибыл зороастрийцем, что становится совершенно очевидно из его стихов. В конце жизни он стал сочинять Шах-нама в стихах, это доказывает, что он был тогда известным поэтом. Фирдаусиотзывается о нем как о велеречивом поэте, мастере слова и человеке с легким характером. Он стал писать Шах-нама по указанию Нуха б. Мансура Самани(365—387 гг. л. х./975—997 гг.), который считал себя покровителем иранской культуры. Дакикизанялся этой работой после 346 г. л. х./957 г., ибо Шах-нама-йи Абу Мансуриполучила распространение в Хорасанеуже по­сле указанного года. Но Дакикине успел сочинить и 1000 байтов, как был убит гуламом [247]. Эта тысяча байтов Дакикив Шах-наманачина­ется с рассказа о Гуштасбеи его восхождении на трон и заканчивается тем, как туранец Арджасбнаправляется на вторую войну против Гуштасба, причем повествование обрывается внезапно. Тематика этих 1000 байтов Дакикисовпадает с содержанием эпической книги Айаткар-и Зариран, которая, видимо, была использована и при создании Шах-нама-йи Абу Мансури. 1000 байтов Дакикитакже известны под названием Гуштасб-нама, и написаны они тем же стихотворным размером, что и Шах-нама. Кроме этих байтов от Дакикиостались также другие стихи панегирического содержания и несколько касид.

Итак, Фирдаусипосле смерти Дакикиполучил необходимые материалы и начал на их основе работу по составлению поэтического эпоса, и эта многотрудная работа продолжалась 30 лет, завершившись в 401—402 гг. л. х./1010—1011 гг. Видимо, эта дата относится ко времени последней редакции, которой Фирдаусиподверг поэтический текст, тогда как первый экземпляр Шах-намабыл, возможно, готов уже в 384 г. л. х./994 г.[248] Фирдаусирешил преподнести свой труд шахскому двору, единственно ко­торого столь величественный труд и был достоин. Правителем в то время был султан Махмуд Газнави, как об этом сообщают житийные источники. Встреча произошла, когда Фирдаусибыло 65 или 66 лет, т. е. в 394 или 395 г. л. х./1003 или 1004 г. Рассказывают, что в то время Фирдаусипопал в очень сложное финансо­вое положение, обеднел и лишился своего имущества, а также страдал от старческой немощи и недомоганий. При посредничестве одного из министров двора по имени Абу ал-’Аббас Фазл б. Ахмад Исфарайнион попал во дворец Газнавидов, чтобы представить свой труд. Низами ‘Арузитак описывает эту встречу: «Фирдаусивзял книгу и отправился к правителю в Газни, представил Шах-намакрупному придворному Ахмаду Хасану Катибуи был принят». Но у этого министра, занимавшего высокий пост, были при дворе и недоброжелатели, которые лестью и притворством пытались ослабить его позиции. Пытаясь унизить министра, они стали унижать и Фирдауси,и его труд. Его ославили как рафизита и му‘тазилита, о чем пишет и сам поэт.

Султан даровал поэту 20 тысяч дирхамов, чем очень опечалил его и ранил его душу. Фирдаусиразделил монаршее вознаграждение между банщиками и виноторговцами и, опасаясь наказания со стороны султана, ночью выехал из Газнив Герат, а оттуда вернулся в Тус. Он взял Шах-намаи отправился в Мазандаран, к местному шаху Шахрийару б. Ширвину. Там же он сочинил 100 байтов, содержащих инвективы в адрес султана Махмуда Газнави, но этот шах купил инвективное послание Фирдаусиза 100 тысяч дирхамов. Приведем один известный байт из этого письма:

Среди его людей не было великих,

Поэтому он не слышал имен великих.

Позднее Махмуд Газнависожалел о своем поведении и даже решил достойно заплатить поэту за его тридцатилетний труд. Низами ‘Арузитак рассказывает об этом:

«В 514 г. л. х./1120 г. слышал в Нишапуреот амира Му‘иззиследующее: „Слышал от амира ‘Абд ал-Раззакав Тусе, что он сказал: когда Махмудбыл в Индии, направил к нему посланника с приказанием приехать к его двору и служить там. На следующий день султан восседал вместе со своими приближенными, когда возвратился посланный к Фирдаусигонец. Султан спросил визиря, какой был дан ответ, на что тот привел один байт из Фирдауси:

Если ответ сойдет только с моих уст,

То я и булава, и поле брани, и Афрасийаб.

Махмуд тогда сказал: «Почему такой вызывающий байт?» Визирь ответил: бедный Абу ал-Касим Фирдауси25 лет трудился в поте лица своего, создал такую книгу, но ничего за это не получил. Махмудсказал: «Хорошо сделал, что напомнил мне об этом, ибо я сожалею о том, что сделал. Этот благородный человек был обижен мною. Напомни мне в Газничто-нибудь ему послать»“» [249]. Но когда Махмудвсе же решил заплатить Фирдаусиза его труд, великий поэт из Тусауже покинул этот бренный мир. Когда в одни ворота города Табаранавходила процессия, везущая вознаграждение поэту, из других ворот выходила похоронная процессия с телом Фирдауси. Это произошло примерно в 411 г. л. х./1020 г. После смерти поэта один из проповедников в упомянутом городе не разрешил его там же похоронить на мусуль­манском кладбище, ибо его оклеветали как рафизита. Поэтому поэт был похоронен в своей усадьбе в саду, сохранившемся до сих пор. У Фирдаусиосталась дочь, после смерти отца она отказалась принять вознаграждение от Махмуда Газнави. Говорят, что у него был и сын, который умер в возрасте 37 лет при жизни отца. Сам Фирдаусисказал об этом так:

Вот жизнь прошла, мне шестьдесят шестой,

Не надо мне гоняться за тщетой.

Был мой черед покинуть этот свет,

А милый сын ушел во цвете лет.

Тридцать седьмой зимы не пережил он,

Обманутый в мечтах, решил уйти он.

Сам Фирдаусиникогда не называл свою книгу Шах-нама. Во всем тексте эпической поэмы ни разу это название не встречается. Но поэты и литераторы посчитали необходимым назвать этот труд именно так. Асади Тусичерез 50 лет после Фирдаусиписал:

Фирдауси, чистый человек из Туса,

Сотворил великолепное произведение,

Он украсил мир своей Шах-нама,

Этому произведению захотел дать благородное название [250].

А Низами ‘Арузитак сказал о Фирдауси: «Абу ал-Касим Фирдаусинаписал в стихах Шах-нама» [251]. Важно отметить, что в IV и V вв. л. х. Шах-нама было общим названием для книг о древней истории. Видимо, это был дословный перевод среднеперсидского хутай-намак. Слово «Шах-нама» (с первым долгим «а») не вписывалось в поэтический размер, но с кратким первым «а» оно могло быть использовано в стихах. Но даже в такой форме этого слова нет в произведении Фирдауси.

В Шах-намаФирдаусипо-разному называет свою книгу, а именно: Нама-йи бастан (Сказание о прошлом), Намварнама-йи бастан (Сказание о знаменитых людях прошлого), Нама-йи намвар-и шахрийар(Сказание о знаменитых царях) и Нама-йи шахрийаран (Сказание о царях). Он использовал слово «наме», которое означало также и «книгу». Поэтому название Шах-нама, получившее известность в наше время, не было дано этому произведению самим автором.

Это произведение состоит примерно из 60 тысяч байтов. Кажется, сам поэт также отмечает это число, сообщая, что в его труде 6 «биваров» (1 бивар = 10 000 байтов):

Оставил ему на память эту книгу,

Число байтов которой дошло до шести биваров.

Но в наше время в большинстве списков имеется от 48 до 52 тысяч байтов. В некоторых списках можно обнаружить 55 тысяч байтов, но там есть дополнительные неавторские вставки. В Шах-намаиспользован размер фа‘улун-фа‘улун-фа‘улун-фа‘ул, и она сочинена в распро­страненной в персидской поэзии форме маснави, которая очень хорошо подходит для произведений повествовательного плана. В начале каждого повествования Фирдаусив нескольких байтах приводит его краткое содержание, отражающее взгляды поэта относительно данного сказания и его оценку. Иногда он выходит за рамки простого изложения содержания и включает в это вступление философские и теологические вопросы, как это видно в рассказах о Рустамеи Сухрабе, а также о Рустамеи Исфандийаре. Этим приемом активно пользовались и греческие драматурги-трагики, как то: Софокл, Еврипиди более позд­ние авторы.

После такого вступления Фирдаусипереходит непосредственно к повествованию и своим особым языком и стилем доводит его до завершения. Интересно отметить, что на всех этапах повествования чувствуется активное присутствие самого Фирдауси, который иногда выражает сочувствие своим героям, делая это очень искусно и красиво. Так, в сказании о Рустамеи Сухрабе, представляющем собой замечательный образец трагедии в мировой литературе, после того, как Рустамубивает Сухрабаи понимает, что убитый богатырь — это его сын, поэт, объятый печалью, говорит:

Когда Рустамуслышал речь его,

Сознанье омрачилось у него.

Весь мир померк. Утративши надежду,

Он бился оземь, рвал свою одежду.

Рустамсвои ланиты в кровь терзал,

Бил в грудь себя, седые кудри рвал.

Он, спешась, прахом темя осыпал,

Согнулся, будто вдвое старше стал.

Перевернулась бытия страница,

И, верно, было так должно случиться!

Ценность Шах-намаопределяется не только великолепным высоким стилем этого произведения, но и бережным отношением к древним сказаниям, описаниями природных ландшафтов, полей сражений, богатырей, назидательными мотивами и большой мудростью автора. Очень много можно отдельно говорить о том, что Фирдаусив своем сочинении досконально соблюдал все правила искусства эпического повествования [252].

Самыми характерными признаками особого стиля Фирдаусиявляются склонность к использованию слов, содержащих звуки «з», «ж», «к», «г» и «б», особое внимание к выбору слов эпического характера, в частности военной терминологии того времени, описание картин сражений и сравнительно незначительное использование арабской лексики в тексте Шах-нама. Осевой темой, пронизывающей все поэтические сравнения, описания и фантастические образы в Шах-нама, является эпическая. В целом именно природные и эпические сравнения и метафоры составляют основные признаки Шах-нама [253]. Кроме того, в этом произведении можно найти многочисленные материалы из области мифологии, этнологии, социологии, психологии и истории.

Значение Шах-намас самых первых веков существования этого произведения было осознано не только в Иране, но и в других странах. Первый перевод Шах-намавыполнен в 620—624 гг. л. х./1223—1227 гг. на арабский язык ал-Бундари ал-Исфахани. В 916 г. л. х./ 1510 г. ‘Али Афандипереложил текст Шах-намана турецкий язык. В Европе были также сделаны переводы на французский (Жюль Моль), немецкий (сказание о Рустамеи Сухрабе, переводчики Шаки Фридрих Рюкерт), английски[HH4] й (Аткинсон), итальянский (Пицци) и русский (Жуковский) языки [254].

Чтобы лучше познакомиться с искусством Фирдауси, приведем здесь начало одного из известнейших сказаний Шах-нама —«Рустами Исфандийар» в сокращенном виде (в 100 байтах). Это повествование в различных рукописных источниках занимает от 1665 до 1675 бай­тов [255]. В сказании действуют три основных героя: Рустам, богатырь и основной герой Шах-нама, которому в этом сказании уже исполнилось более 500 лет, Исфандийар-неуязвимый, активно проповедующий зороастризм и выступающий в качестве оппонента Рустама(он был одновременно и принцем и богатырем, причем в Шах-намабольше нет героев, которые совмещали бы в себе оба эти качества; единственная его мечта состоит в том, чтобы с помощью своей богатырской силы сесть на шахский трон, что ему в конце концов не удается), Гуштасб, сын Лухрасбаи отец Исфандийара, человек, который сталкивается с тяжелой нравственной дилеммой, будучи, с одной стороны отцом, а с другой — падишахом; несмотря на увещевания мудрого Джамасба, он сознательно посылает Исфандийарана верную смерть. Кроме них в этом сказании действуют и другие персонажи [256].

Кульминация рассказа — схватка между Рустамоми Исфандийаром. Нольдекесо ссылкой на Шпигеля пишет, что Исфандийар — это религиозный герой зороастрийских жрецов, который обладает большим преимуществом перед Рустамом [257]. Его отец Гуштасбповелевает ему выйти на бой с Рустамом. Исфандийарпризывает Рустамапри­нять более верную религию и под этим предлогом хочет, чтобы тот сдался, но Рустамна это не соглашается. Становится ясно, что битва между двумя богатырями неизбежна. Рустамухорошо известно, что всякий, кто убьет Исфандийара, умрет в этом мире в страшных мучениях, а в загробном мире понесет тяжелое наказание за содеянное. Но если Рустамсдастся в этот раз, то вся его предыдущая слава как великого богатыря пойдет прахом. Битва между этими двумя богатырями — это, по сути, битва между свободой и рабством, старостью и молодостью, старым и новым, разумом и рабской покорностью, судьбой и волей человека и в конечном итоге — между жизнью и смертью [258]. Именно тогда, когда Исфандийарставит Рустамаперед выбором между спокойствием в рабстве и свободой, ведущей к смерти, повествование достигает высшей точки своего напряжения. Рустамизумлен, ибо даже его богатырская сила ничего не может поделать с Исфандийаром. Тогда он вынужден прибегнуть к магии, и именно это обращение к сверхъестественным силам [HH5] позволяет Рустамусправиться с его противником. Когда Рустамс помощью Залаприканчивает Исфандийара, тот наконец начинает понимать, что все его предыдущие волнения и желания были пусты и ничтожны. Исфандийар, который когда-то стал сильнее, чем лев, теперь ничего не мог противопоставить тамарисковому посоху Рустама. С самого начала он понимал, что Рустамне тот человек, который смирится и покорится. Поэтому он просит своего отца послать его на бой с другим богатырем. Но Гуштасб, главный зачинщик этой схватки, был больше озабочен судьбой своего шахского трона, чем судьбой сына. Фактически в этом повествовании он сам способствовал смерти своего сына. Во всей Шах-намане найдется другого человека, который был бы столь же преступен и хладнокровен, убивая свое собственное дитя. В этом он очень отличается от Кай-Хусрау. Гуштасб — царь заговоров и эгоизма [259].

Начало сказания о Рустамеи Исфандийаре

Умолк Рустам. Исфандийар поднялся

И, как апрель прекрасный, рассмеялся.

От тех речей Рустамовых огнем

Он запылал. Вскипело сердце в нем.

Сказал: «О битвах и трудах Рустама

Внимал я жалобам в словах Рустама.

Теперь послушай о моих делах,

Как я надменных растоптал во прах.

Все помнят, как во имя веры правой

Меч на Арджасбаподнял я со славой.

Я тонущего в сквернах ниспроверг,

Владычество неверных ниспроверг.

Я сын царя природного Гуштасба,

И внук я благородного Лухрасба.

Авранди-шах — Лухрасба был отец,

Прославлен в мире был его венец.

Авранди-шах рожден был Кай-Пашином,

А Кай-Пашин был Кай-Кубадасыном,

Чей выше звезд стоял великий трон,

Кто был так щедро небом одарен.

И так до Фаридунамы дойдем, —

Он древа Каев древним был стволом.

Мой дед по матери, кайсар великий —

Румийских стран и западный владыка.

Тот царь кайсар от Салмарод ведет, —

Могучий это, справедливый род.

А Салм был Фаридуна ветвь и плод,

А Фаридун — Ирана был оплот.

Ты у царей — отцов моих счастливых,

Вождей великих и благочестивых

Был верным уважаемым слугой, —

Тем не хочу гордиться пред тобой!

Царями трон тебе дарован твой,

Хоть ты царям и зло творил порой.

Вниманье моему яви рассказу,

А ложь скажу — прерви рассказ мой сразу!

С тех пор как дед возвел отца на трон,

Я был бронею браней облачен:

Я воевал с врагами правой веры,

Побил неверных без числа и меры.

Когда ж меня Гуразмоклеветал

И в Гумбаданеузником я стал,

Вернулись орды из туранских далей,

Несчастного Лухрасбарастерзали.

Тогда Гуштасб — смятеньем обуян —

Послал Джамасбав крепость Гумбадан.

Когда Джамасбменя в цепях увидел,

Не слезы – кровь в моих глазах увидел, —

С собой привел он в башню кузнецов,

Чтоб отпереть замки моих оков.

Страх овладел послом и кузнецами,

Когда я встал и загремел цепями.

Сломал ошейник, на глазах толпы

Порвал оковы, повалил столпы.

На скакуна вскочил я вороного

И поскакал царю на помощь снова.

И от меня бежал, покинув стан,

Арджасб, туранский лев и пахлаван.

Облекшись панцирем железнобронным,

Погнался я за тигром разъяренным.

Мир не забудет подвигов моих;

Я дивов истребил и львов степных.

Взял Руиндижи на стенах крутых

Настиг врагов и уничтожил их.

Чьи столь великий труд свершали руки?

А что там вынес я! Такие муки

Не испытал онагр, голодным львом

В пустыне раздираемый живьем!

А акула стольких мук не выносила

В тот час, как крюк смертельный проглотила!

Был медностенный замок на скале,

Тонувший в облаках, в небесной мгле.

Шли Фаридуни Туртуда с войсками,

Но неприступен был за облаками

Оплот язычников на кручах скал.

А я пришел — их ужас обуял!

Я взял тот грозный замок на вершине,

Разбил кумиры в капище твердыни.

На жертвенниках мной огонь зажжен,

Что был Зартуштомс неба принесен.

Нигде теперь врагов Ирананет!

Ни войск, ни шаха у Турананет!

Вернулся я, прославленный в боях,

В Иран, где правит величавый шах.

Но, вижу, затянулись речи наши.

Вина ты жаждешь — так подымем чаши!»

Восхваление Рустамомсвоего могущества

«Деянья наши, — вымолвил Рустам, —

Бессмертным станут памятником нам.

Будь благосклонен и послушай слово

Бывалого богатыря седого!

Когда б я не пошел в Мазандаран

С мечом, с копьем тяжелым, как таран,

Где в кандалах томился Кай-Кавус

И с ним слепые Гив, Гударзи Тус, —

Кто б положил конец их тяжкой муке?

Кто б на Див-и сафидаподнял руки?

Где б Кай-Кавусспасение обрел?

Кто б шахский воротил ему престол?

Был мною шах освобожден великий,

Поставлен на иранский трон владыкой!

Главы врагов я отрывал от тел,

Не саван их тела, а прах одел.

Мне друг в боях был Рахшогненноярый,

А старый меч мой щедр был на удары.

Когда ж Кавус вошел в Хамаваран

И вновь подставил шею под аркан —

Собрал тогда я воинство в Иране,

Богатырей повел на поле брани.

Царя врагов я выбил из седла,

Сразил его, как божия стрела.

Вновь из темницы вывел я Кавуса,

Оковы снял с Гударза, Гива, Туса.

Афрасийаб, пока я вел войну,

Ударил на Иранскую страну,

Привел войска, подобно грозным тучам.

И вновь я полетел на бой с могучим.

Когда я оказался под ночною тьмой,

Не грезился мне отдых и покой.

Афрасийаб, мое увидя знамя,

Вдали сверкающее, словно пламя,

Услышав ржанье моего коня, —

Все бросил, спасся бегством от меня.

Но если б Кай-Кавусая не спас —

И Сийавушане было б у вас,

И Кай-Хусраваслава б не сияла!

А от него берет начало,

…………………………………............…

…………………………………............…

…………………………………............…

……………………………….............…...

Эй, шах! Вот я большую прожил жизнь, —

На разум мой, на опыт положись.

Порукой – честь! Тебя я властелином

Поставлю над Ираноми над Чином.

Когда ж сковать меня ты вздумаешь, о шах,

Корысти не найдешь ты в тех цепях.

Как я примчусь на бой, как взвею прах —

Меж небом и землей посею страх!

Был я великим, счет терял победам,

Когда Лухрасббыл никому не ведом.

Имел я эти земли, этот дом,

Когда Гуштасббыл в Румекузнецом.

Что ж ты кичишься предо мной венцом,

Гуштасбовым престолом и кольцом?

Был молод, поседел я чередом,

Но я не ведал о стыде таком:

„Иди! Свяжи Рустама!“ — кто так скажет?

Мне сам творец вселенной рук не свяжет!

Вот в оправданьях унижаюсь я.

Речей довольно! Щит мой — честь моя!»

И рассмеялся Руинтан могучий,

Встал, плечи распрямил и стан могучий.

«Эй, муж слоноподобный! — молвил царь. —

Все это о тебе слыхал я встарь!

Как львиное бедро — десница,

А шея – мне драконьей крепче мнится».

Так говоря, он руку старцу жал

И разговор с улыбкой продолжал.

Так руку жал, что сок кровавый на пол

Из-под ногтей Рустамовых закапал.

Рустамне дрогнул, руку сжал в ответ

Исфандийаруи сказал в ответ:

«Блажен Гуштасби славой властелина,

И тем, что породил такого сына!

Четырежды блажен могучий род,

Чьей ветви цвет вовек не отцветет!»

Так говоря, кивал он белой бровью,

Сжимая руку шаха. Черной кровью

Рука у Руинтана налилась,

Но тот не дрогнул и сказал, смеясь:

«Эй, лев! Сегодня пить со мною будешь!

А завтра утром о пирах забудешь!

Как завтра утром стану в стремена,

Надену шлем, броню на рамена —

Ты жизнь сочтешь за тягостную ношу,

Когда тебя копьем с седла я сброшу.

Свяжу тебя и к шаху приведу,

Но знай — не на позор, не на беду.

Скажу: „Вот он! Вины на нем не знаю!“

Тебя я перед шахом оправдаю.

И ты со славою пойдешь домой,

Добро, богатство понесешь с собой».

Захохотал Рустам, махнув рукой,

И, потрясая гривою седой,

Спросил: «Ты где привык к мужскому бою,

С моею не встречавшись булавою,

Когда я закручу ее смерчом,

С моим арканом, луком и мечом?

Но если завтра так судьба устроит,

Лицо любви от нас она закроет,

И будет кровь на пир принесена

И злоба — вместо красного вина,

Мы руд заменим барабаном ярым,

Мы грудь и плечи обречем ударам.

И ты познаешь, что такое бой,

И мощь мужская, и удар мужской!

Как соберусь я завтра, в поле выйду,

Тебе, мой шах, не причиню обиды, —

Нет! Подыму тебя я над седлом,

И в плен возьму, и отвезу в свой дом,

И приведу тебя к златому трону,

И поднесу тебе свою корону,

Что дал мне Кай-Кубад, великий шах,

А он да возликует в небесах!

Я дверь моих сокровищниц открою,

Казну свою рассыплю пред тобою,

Дам все, что нужно войску твоему,

До вечных звезд венец твой подыму!

Воспрянув сердцем радостным из праха,

Приду с тобой к престолу шаханшаха.

Покорством слово правды облачу,

Тебе венец Ирана я вручу.

Приму на плечи прежней службы бремя,

Как я служил царям в былое время.

Все сорняки в посеве прополю,

Отрадой светлой сердце обновлю.

Коль шахом станешь ты, а я — слугой,

Кто в мире устоит перед тобой?»

Рустами Исфандийарпьют вино

И дал Исфандийартакой ответ:

«Для дела в многоречье нужды нет!

Вот день прошел, глухая ночь настала;

И натощак нам спорить не пристало.

Довольно споров! Будем пить и есть.

Все подавайте, что в запасе есть!»

И смолкли речи в царственной беседе.

Когда могучий руки поднял к снеди,

Барашков жирных все, кто там сидел,

Подкладывали гостю. Все он съел,

Осталась лишь гора костей на блюде;

И изумлялись Тахмтанулюди.

Вот в чаше золотой принесено

Рубиновое старое вино.

Шепнул хозяин: «Что-то скажет старый,

Как захмелеет за такою чарой?

Добром ли Кай-Кавусапомянет,

Как вдоволь, через меру он хлебнет?»

И гость за Каев осушил до дна

Источник темно-красного вина.

И вновь румяный кравчий, стройный станом,

Наполнил чашу ту пред Тахмтаном.

Рустамему сказал: «Зачем водой

Вино разводишь, кравчий молодой?

Лей воду завтра, друг! А здесь, у шаха,

Ты не скупись, давай вино без страха!»

«Дай без воды, — промолвил Руинтан, —

Чтоб радовался славный Тахмтан!»

И шах был от Рустама в восхищенье,

Потребовал он музыки и пенья.

И гостя лик под инеем кудрей

Горел зари рассветной розовей.

Сказал хозяин: «О вселенной диво,

Покуда мир стоит — живи счастливо!

Да будет все подвластное судьбе,

Отец, на утешение тебе!»

Гость молвил: «Пусть твой век счастливым будет!

Пусть ум твой светлый справедливым будет!

Я радуюсь, что пил с тобой вино —

Омолодило душу мне оно!

А если зло изгнать из сердца сможешь,

Свое величье ты стократ умножишь!

Почти мой дом присутствием своим,

О царь! Будь гостем дорогим моим!

Да властвуют в твоих со мной делах

Любовь и разум, мой прекрасный шах!

Забудь вражду и, полн благоволенья,

Войди как добрый друг в мои владенья».

И отвечал Рустаму Руинтан:

«Не сей семян бесплодных, пахлаван!

Ты завтра въяве мощь мою увидишь,

Когда на грозный бой со мною выйдешь.

Забудь о мире, думай о войне,

О завтрашнем побеспокойся дне!

Увидишь ты: я буду в битве грозной —

Как на пиру, да только будет поздно…

Боюсь, не устоишь ты предо мной!

Эй, лев, со мной не выходи на бой!

Поймешь ты, встретясь с булавой моей,

Что мощь моя речей моих сильней!

В сердцах не отвергай совет толковый —

Дай сам теперь согласье на оковы!

Когда перед царем падешь во прах —

И дня, поверь, не проведешь в цепях!»

Дух светлый омрачился у Рустама,

Весь мир в очах затмился у Рустама:

«Связать себя позволю иль его

убью — лишусь я счастья своего!

И то, и это низко и презренно,

Позор мне вечный будет во вселенной.

Убью царя — свой дух живой убью.

А цепи? Цепи честь убьют мою…

Спор будет обо мне тысячелетний,

Позорные пройдут по свету сплетни:

Что с молодым Рустамне совладал,

Что молодой пришел, его связал…

И во вселенной все меня осудят,

И доброй славы обо мне не будет.

А если шаха я убью в бою —

Живую душу погублю свою.

И скажет мир: „Вот за одно лишь слово

Убил он властелина молодого!“

И тот позор не будет искуплен

Ничем!.. Злодеем буду наречен.

А если мне завтра пасть случится —

Забул погибнет и Кабулзатмится,

Исчезнет Сама богатырский род,

И осмеет, забудет нас народ…

Нет! Все ж хоть отблеск памяти моей,

Я верю, не умрет в сердцах людей!»

И отвечал: «О царь прекрасноокий!

От слов твоих мои желтеют щеки:

Как говоришь ты много о цепях!

Беды тебе от них боюсь я, шах!

Пока мы препираемся в речах,

Иное решено на небесах.

Твой разум духи зла заполонили

И от дороги правды отвратили.

Ты сердцем чист и полон простоты,

Боюсь, коварства жертвой будешь ты!

Гуштасб, отец твой, стал подобьем дива, —

Знать, не насытился судьбой счастливой.

Дела такие совершать велит,

Где гибель и сильнейшему грозит…

Гоняет сына по земному миру, —

Ум на тебя он точит, как секиру!

Он ищет: есть ли в мире муж такой,

Который устоит в бою с тобой

И поразит тебя рукой тяжелой.

Короны жаль ему и жаль престола!

Но тот, чья мысль дорогой зла пошла,

Сам для себя готовит сети зла.

В какую повергаешь скорбь меня ты.

О царь мой, ложью гибельной объятый!

Одумайся же! От вражды уйди,

Корысти от несчастия не жди!

Ты устрашись, о шах, творца вселенной!

Ты устыдись моих седин, надменный!

Непоправимого не совершай,

Печалью нам сердца не сокрушай!

Мы не нуждаемся в войне с тобой,

Нет жажды у тебя к вражде и к бою.

Ты послан волею — судьбы сильней, —

Дабы погиб ты от руки моей.

Пусть проклянут Рустамавсе языки,

Но на Гуштасбагрех падет великий!»

Внял гордый Руинтанего словам

и молвил: «Эй, прославленный Рустам!

Какого ты, хитрец, нагнал тумана,

Чтобы уйти от моего аркана!

Сейчас в свой дом ты воротись добром.

Что слышал здесь, открой в дому своем;

И приготовься к бою, как бывало,

Мне с нашим спором медлить не пристало.

Как встретимся мы завтра на конях,

Мир почернеет у тебя в глазах!

Узнаешь ты, что значит муж в бою,

Когда он поднял меч за честь свою».

Сказал Рустам: «Эй, ненасытный славой!

Коль так ты рвешься на майдан кровавый,

Тебя я под копыта повалю,

От гордости железом исцелю.

Внимал в народе я словам таким,

Что, мол, Исфандийарнеуязвим,

Что от рожденья он бронзовотелый, —

Не ранят, мол, его ни меч, ни стрелы.

Как меч в руке увидишь у меня,

Услышишь топот моего коня —

Потом уже ни с кем не сможешь боле

Искать сраженья ты на ратном поле».

Смех по Исфандийаровым устам

Скользнул, когда закончил речь Рустам.

Сказал Исфандийар: «Эй, муж победы,

Как быстро ты вспылил из-за беседы!

Подумай: поутру в рассветный час

Не спор застольный ожидает нас.

Я не гора, мой конь не схож с горой,

Один, без войска, выйду я на бой!

Не будет грудь моя от стрел укрыта,

Один великий Бог — моя защита.

Застонет твой отец, как булаву

Обрушу завтра на твою главу.

А если не убью тебя в сраженье,

Свяжу тебя — познаешь униженье.

Чтоб раб, что он есть раб, не забывал,

Чтоб с властелином распри не искал!»

Возвращение Рустамав свой дворец

Гость вышел, полон думой, из шатра

И постоял угрюмый близ шатра,

Потом поехал… И, раздумья полный,

Глядел вослед Исфандийарбезмолвный.

Сказал он брату: «Были ль у кого

Такая мощь и стать, как у него?

Где всадник был, где конь такой — не знаю!

Чем завтра кончится наш бой — не знаю!

Вот он стоит, как слон на Ганге-горе,

С оружьем в бой он выйдет на заре —

Прекрасный, светлой славой озаренный…

Боюсь, погибнет, стрелами пронзенный!

Я сердцем о судьбе его скорблю,

Но воли шаховой не преступлю!

Когда я завтра сотни стрел пущу,

День для него я в полночь превращу».

Пшутансказал: «Услышь, о брат мой, слово, —

Твержу тебе: не делай дела злого!

Я отступить от правды не могу

И ныне пред тобою не солгу.

Не мучь его! Пока в нем сердце живо —

Не покорится свободолюбивый!

Сегодня спи, а завтра поутру

Без войск пойдем к Рустамову двору —

С добром, как подобает справедливым;

И станет день печали днем счастливым.

Прекрасна в мире жизнь его была,

Он совершал лишь добрые дела!

Он верен в обещаньях, чист душой,

И он исполнит твой приказ любой…»

 

Асади

Хаким Абу Наср ‘Али б. Ахмад Асади Тусибыл одним из великих иранских эпических поэтов V в. л. х./XI в. Именно так его представля­ют в книгах по истории литературы. И сам поэт на последней странице книги ал-Абнийа ‘ан хака’ик ал-адвийа Абу Мансура Муваффака б. ‘Али ал-Харавиподписался так: «‘Али б. Ахмад Асади Туси — поэт». Интересно то, что он родился в одном городе с другим эпическим поэтом — Фирдауси. Мы мало знаем о его детстве и юности, а потому не можем привести об этом достоверных сведений. Даулат-шах Самаркандив книге Тазкират ал-шу‘ара (Жития поэтов)даже привел легенду об отношениях между Асадии Фирдауси [260]. Согласно ей, Асадибыл учителем Фирдауси, который в последние мгновения своей жизни попросил его написать заключительные 4000 байтов Шах-нама. Асадиушел и до следующего намаза написал необходимые байты. Это сообщение совершенно безосновательно, но именно оно привело к тому, что такие исследователи, как Герман Этеи Эдвард Браун,высказали предположение о том, что существовало два Асади — отец и сын, которых звали Абу Наср Ахмад б. Мансур и ‘Али [261].

Это мнение не подтверждается в самых древних источниках относительно жизни Фирдауси. Нигде не говорится о том, что онучился у Асадиили другого наставника с тем же именем. Последние 400 байтов Шах-намапо стилю ничем не отличаются от остальной части книги, а потому они принадлежат перу самого Фирдауси. Асадиродился в конце IV в. или в начале V в. л. х., когда положение в Хорасанебыло нестабильно. Важнейшими событиями того времени стали победы Сель­джукидови ослаб­ление власти Газнавидов. Поэтому поэт переехал из Хорасана(восточ­ная часть Ирана) на запад, в Азербайджан, где был облагоде­тель­ство­ван падишахами Нахичевании Шаддада (456—504 гг. л. х./1064—1110 гг.).

Некоторые авторы житийных произведений возводят родословную Асадик иранским падишахам [262]. Однако они не приводят ни одного серьезного и авторитетного документа в подтверждение своей версии. Впрочем, нельзя исключить, что Асади — это название одного из арабских племен и что под этим именем могли выступать деятели прошлого. Это мог быть и иранец, который просто в результате родственных или иных связей с арабским племенем получил такую фамилию [263]. Как пишет Хидайат, Асадиумер в 465 г. л. х./1072 г.[264]

Творчество Асадивключает в себя касиды-муназира и книгу Гиршасб-нама — эпическое произведение, созданное в форме маснави. В ее различных рукописных списках имеется от 7 до 10 ты­сяч байтов, написанных тем же размером, что и Шах-намаФирдауси. Асадизакончил свою книгу в 458 г. л. х./1065 г. и посвятил ее падишаху Нахичевани. По его собственным словам, он потратил на ее сочинение три года.

Гиршасб — великий богатырь Систана, дядя Наримана, деда Рустама. Сказание о Гиршасбеначинается с описания его родословной. У Джамшидародился сын Тур, у которого в свою очередь был сын по имени Асрат, тогда как Гиршасб — сын Асрата. С этого этапа начинается рассказ об этом богатыре. Гиршасбсовершал дальние путешествия в Туран, Африку и Индию, где с ним происходили удивительные приключения. Из выдающихся сюжетных особенностей этой книги можно отметить битву богатыря с дивом, описание удивительных чудес дальних стран, которое, по сути, отражало представление иранцев о других землях и народах [265]. При написании своей книги Ас[HH6] адив качестве источника пользовался прозаической книгой Гиршасб-намапоэта и писателя IV в. л. х./X в. Абу ал-Му’аййида Балхи [266]. Можно предположить, что эта книга составляла часть Шах-нама-йи Абу Ман­сури [267]. Хотя Гиршасб-намаАсадиневозможно поставить рядом с Шах-намаФирдауси, это также эпическое произведение, обладающее всеми признаками поэмы о богатырях. По мнению Жюля Моля, можно считать его равным Синд­бад-нама [268].

Сочиняя Гиршасб-нама, Асадифактически писал ответ на Шах-намаФирдауси. Если в Шах-намаглавным богатырем был Рустам, то у Асадиподчеркиваются выдающиеся богатырские качества Гиршасба [269]. Кроме того, в этих повествованиях он преследовал и дидактические цели, а в начале каждой части высказывался по таким теологическим вопросам, как единобожие, свойства творения, начало жизни и загробный мир [270]. Иногда избыточное использование гипербол, описаний и интеллектуально-фантастических сравнений приводило к тому, что произведение утрачивало свой эпический характер и становилось просто художественным вымыслом, окрашенным лирическими нота­ми. Именно поэтому данное произведние в эпическом плане оказывало меньшее воздействие, чем Шах-нама. Он, видимо, не преследовал иных целей кроме чисто литературных, тогда как Фирдаусипри создании своего эпоса руководствовался национальной идеей.

Помимо стихов, Асадибыл автором словаря Лугат-и фурс. Это первый словарь языка фарси-дари. Возможно, именно Асадистал первым составителем словаря в персидской традиции. Словарь был составлен после завершения Гиршасб-намав 458 г. л. х./1065 г.[271]

Лирическая литература

Под лирической понимается поэзия и другая литература, которая передает чувства и эмоции человека. В такого рода поэзии ощущение имеет большее значение, чем фантазия, хотя, по сути, фантазия тоже по­рождается чувствами [272]. В лирической литературе чувство определяет­ся тем, что человек попадает под влияние мыслимых образов, которые наполняют его существо такими чувствами, как удовольствие, печаль, радость и т. д. В Древней Грециитакие стихи исполнялись под аккомпанемент лиры, почему и названы были лирическими. Возможно, в Иранетакже имелась традиция исполнения стихов нараспев и под музыку. Это делали музыканты, которых называли хунйагар, а такие стихи носили общее наименование каул или газал. Персидские лирические стихи обычно носят любовный характер, но по мере развития они могут приобретать и религиозно-мистический характер. С давних пор иранские поэты в форме газели излагали различные темы: панегирики (мадх), инвективы (хаджв), самовосхваление (фахр), клятвы (са­уганд), жалобы (шикайат), мистицизм (‘ирфан), жизненные тревоги (нигарани аз зиндаги), винные песни (хамрийа), тюремные элегии (хаб­сийа), стихи о дружбе (ахаванийат), развлекательные стихи — шарады и загадки (лугз, му‘амма), бессмысленные стихи (ши‘р-и бима‘на), хронограммы (мада-йи тарих), поэтические споры (муназира), выражение высокомерия (муфахира), описание природы и городов (васф-и таби‘ат, шахрха), описания руин и мусора (атлал, диман), описания верблюдов (шутур) и коней (асб) [273]. В персидской поэзии эти темы выражались в различных стихотворных формах, в частности руба‘и, кит‘а, дубайти, касида, газель, тарджи‘банд, таркиббанд, мусаммат, му­стазад и маснави. Это основные формы бытования лирической поэзии. Самые первые образцы такой поэзии следует искать в первых поэтических опытах на языке фарси-дари, в произведениях таких поэтов, как Махмуд Варрак, Фируз Машрики, Шахид Балхии др. В этих стихах особое значение имеет описание, ибо именно оно про­буждает и возбуж­дает искусство слова. Описания бывают прямые и косвенные, причем то, что называется описанием, представляет собой выражение определенного состояния, его формы и измерения, как, например, описание степи, гор, леса, радости, возбуждения и печали. Иногда описанию сопутствуют гиперболы, и поэт таким образом преуменьшает большие понятия и преувеличивает незначительные. Если речь идет о предметах, то мы получаем «поэтическое описание» вещей [274]. Если описываются достоинства самого поэта, его рода или племени, то в таких случаях стихи назывались муфахира, если описывались отношения между влюбленными — газал, а если чувство печали от утраты близ­кого человека, то марсийа или риса (элегия). Если описание сво­дится к восхвалению и лести, то это панегирик (мадх), а если пы­таются кого-то унизить или запугать, то такое стихотворение счита­ется инвективой (хаджв или хиджа). Во всех вышеупомянутых случаях имеется очевидное различие в настроении [275]. Иногда лирическое стихотворение рассказывает о состоянии поэта или другого человека в заключении, описывает плен или темницу. Такое стихотворение именуется тюремной элегией (хабсийа). Иногда описание носит шутливый и сатирический характер, включая в себя шутки и смешные образы. В лирической поэзии можно обнаружить также ночные молитвы (мунаджат), жалобы (шикайат, басс ал-шаква), а также стихи о виночер­пии (саки-нама), в которых описываются вино (шараб), питейное заведение (майхана)и виночерпий (саки). В персидской поэзии из всех перечисленных выше видов лирики наибольшее распространение получили панегирик, газель, тюремная элегия, траурная элегия, сатира и инвектива, винные песни и стихи о виночерпии. Впрочем, встречаются также примеры стихов шахрашуб (букв.: «будоражащие город») и хронограмм. Чтобы лучше понять лирическую поэзию, рассмотрим для начала наиболее распространенные ее формы. Изучив эволюцию этих форм, мы сможем создать более ясную картину всей лирической поэзии. Рассмотрим следующие 11 поэтических форм: руба‘и, дубайти, касиду, газель, маснави, таркиббанд, тарджи‘банд, кит‘а, мусаммат, муфрад и мустазад.

Руба‘и

Слово «руба‘и» возникло от руба‘, что означает «четырехчастный» (в отношении любой вещи, состоящей из четырех частей). Но форма руба‘и означает такое стихотворение, в котором имеется четыре мисры (части), причем иногда в произведениях старых поэтов эта форма называлась дубайти [276]. Что касается рифмы, то в руба‘и рифмуются две первых мисры, а последняя рифмуется с первой. В третьей мисре — риф­ма произвольная. Иными словами, если рифма первой строки «а», то рифма второй и четвертой строк также будет «а», тогда как третья мисра может оканчиваться на любую букву.

1)………а 2)……….а

3)…….(а, б, в…) 4)……….а

Если и третье полустишие рифмуется, то такое руба‘и называется мусра‘, а если не рифмуется, то «оскопленным» (хаси) [277]. В некоторых старинных трактатах руба‘и, име­ющее четырехчастную структуру, именуется чахархана или чахардана. А содержание его иногда позволяло назвать эту форму стиха «песней».

Руба‘и обладает не только особой формой, но и особым поэтическим размером, на что с давних пор обращали внимание исследователи. Шамс-и Кайсв книге ал-Ма‘джам фи ма‘айир ал-аш‘ар ал-‘Аджам (Свод правил поэзии ‘Аджама)приводит легенду о том, что стихотворный размер руба‘и был найден Рудаки. Согласно этой легенде, однажды Рудакипрогуливался по Газнии случайно увидел ребенка, который, играя с грецким орехом, лепетал ритмичные фразы, одна из которых была такова: «Галтан-галтан хамиравад та бун гу» («Скажи: катится — катится до дна»).

Рудакипонравился этот стишок ребенка. Он сравнил его с установленными размерами ‘аруза и вывел новый размер из размера хазадж [278]. Из этой истории можно сделать вывод, что размер руба‘и заимствован из народных песенок и частушек [279]. Французский исследователь Жильбер Лазарищет источник размера руба‘и тоже в иранских песнях. Будучи неотделимой от музыки, форма руба‘и напоминает поэтическую традицию доисламской эры. Кроме того, принятию этой точки зрения способствует и то, что размер хазадж был очень распространен в фахлавийат — пахлавийских стихах и в народных виршах.

Согласно последним исследованиям, размер руба‘и вытекает из основного размера маф‘ул-мафа‘ил-мафа‘ил-фи‘л, который носит следующее арабское название: хазадж мушаххас ахраб макфуф маджбуб. Этот размер за счет различных изменений в его ритме и слоговой структуре может развиваться до 12 размеров [280].

Некоторые полагают, что руба‘и имеет тюркское происхождение и пришло в Ираниз Центральной Азии, но это не подтверждается ни одним документом более ранних эпох. Невнятное указание на это име­ется только в стихах поэта V в. л. х./XI в. Манучихри Дамгани. Видимо, такое предположение возникло из-за того, что похожая на руба‘и стихотворная форма хайку бытовала ранее в Китаеи Туркестане.

В персидской литературе руба‘и с точки зрения содержания подразделяется на три вида.

1) Любовное, или старинное, руба‘и

Такие стихи встречаются в творчестве поэтов первой и второй литературных эпох на востоке Ирана, в Хорасанеи в Азербайджане(поэты Рудаки, Фаррухи, Манучихри, Му‘иззии др.).

2) Суфийские руба‘и

Можно предположить, что первым, кто стал писать такого рода руба‘и, был Абу Са‘ид, а своего наибольшего развития эти руба‘и до­стигли в творчестве ‘Аттараи Маулави. Суфийские руба‘и имели боль­шое значение, суфии никогда не пытались работать в официальном, «придворном» жанре — касиде, испытывая склонность именно к форме руба‘и, так как они обращались к простым людям, которым такая форма была привычнее и понятнее. Поэтому вначале суфии писали именно такие стихи, декламировали их и на своих собраниях. Приведем имена других суфийских поэтов, писавших руба‘и: Абу ал-’Аббас Кассаб Амули(IV в. л. х./X в.), Абу ал-Хасан Харакани, хваджа ‘Абд Аллах Ансари, Мухаммад Газали(V в. л. х./XI в.), Ахмад Газали, ‘Айн ал-Кузат, Ахмад Джам, Абу ал-Фазл Майбуди, Рузбихан Бакли Ширази, Маджд ал-дин Багдади(VI в. л. х./XII в.), Наджм ал-дин Кубра, Аухад ал-дин Кирмани, Наджм ал-дин Рази, Сайф ал-дин Бахарзи(VII в. л. х./XIII в.). Можно с уверенностью сказать, что большинство иранских суфиев имели склонность к сочинению руба‘и. В этом ряду особое значение имеет творчество Абу Са‘ида Аби ал-Хайра, своими мис­тическими руба‘и он еще до Сана’исумел привнести религиозный мистицизм в персидскую поэзию.

Фазл Аллах б. Аби ал-Хайр, известный как Бу Са‘ид Махана, был одним из мистиков и знатоков хадисовV в. л. х./XI в. История его жизни записана потомками в VI в. л. х./XII в. Он родился в 357 г. л. х., в воскресенье, в месяце мухаррам/в декабре 967 г. [281] Его отец, видимо, был религиозным мистиком и суфием, и звали его Бабу Бу ал-Хайр. Он состоял в дружеских отношениях с султаном Махмудом. Бу Са‘идв детстве вместе с отцом посещал дарвишеские радения. Он изучил Коранпод руководством имама Абу Мухаммада ‘Аййари [282]. Возможно, там же он постиг арабскую поэзию доисламской эпохи. С суфизмом он познакомился под руковод­ством Абу ал-Касима Башара Йасинаи у него же познал истинный ислам, как сам он говорил позднее. Абу ал-Касим Башарбыл особенно добр и внимателен к Бу Са‘иду, что также нашло отражение в его книгах. Абу Са‘идчасто декламировал стихи своего наставника [283].

В МервеАбу Са‘идпод руководством Абу ‘Абд Аллаха ал-Хизриизучал мусульманское право (фикх), добившись больших успехов в шафиитском фикхе. После смерти ал-Хизрион поступил в ученики к Абу Бакру Каффалу, а затем изучал хадисыи комментарии к Коранув Серахсеу Абу ‘Али Захира, где «утром, после первого намаза, читал комментарий к Корану (тафсир), после полуденного намаза занимался принципами ислама (усул) и теологией (калам), а после следующего намаза — хадисамиПророка» [284]. В Серахсеон познакомился с Абу ал-Фазлем Хасаном, шайхом суфийского ордена и муридом Абу Насра Сираджапо прозвищу «Тавус ал-фукара» («Павлин нищих»), написавшего книгу ал-Лам‘. В СерахсеБу Са‘идпопал в дарвишескую обитель, в чем ему помог местный юродивый Лукман Сарахси, или Лукман-и маджнун(Безумный Лукман). Как пишет Мухаммад Мунавварв книге Асрар ал-таухид (Тайны единобожия), Бу Са‘идвсе свои знания получил у пира Абу ал-Фазла, которому он был обязан всеми своими научными степенями и духовным совершенством [285]. В этой дарвишеской обители Бу Са‘идпревратился в суфия-аскета, отказавшегося от всех научных занятий и сосредоточившегося на подвижничестве и богослужении вдали от других. После 7 лет аскезы он отправился в Старый Хорасан, в город Амоль,на встречу с Абу ал-’Аб­ба­сом Кассабом Амули. Тогда ему уже было 30 лет, и он решился на эту встречу только после кончины своего наставника Абу ал-Фазла. В Амолеон пробыл год, получил у Кассабадарвишескую власяницу и вернулся в Махана. В книге Асрар ал-Таухид (Тайны единобожия)приводится рассказ о том, как он получил дарвишеское вретище от ‘Абд ал-Рах­мана Сулами [286]. В Махана, а затем некоторое время в НишапуреБу Са‘идвел аскетический образ жизни и занимался наставлением и проповедью. Он очень усердствовал в воздержании. Сам он говорил об этом так: «Я совсем ослеп, оглох, онемел, целый год ни с кем не разговаривал, меня даже прозвали сумасшедшим» [287]. Прожив 83 года и 4 месяца, он скончался в четверг месяца ша‘бана 440 г. л. х./в январе 1049 г.[288] Из выдающихся событий в жизни Бу Са‘идаможно упомянуть его встре­чу и беседу с великим философом Абу ‘Али Ибн Синой. Говорят, что они даже состояли в переписке. В конце этой встречи, продлившейся трое суток, Ибн Синуспросили, что он думает о Бу Са‘иде, и тот ответил: «Все, что я понимаю, он видит». А Бу Са‘идтак отозвался об Ибн Сине: «Все, что я вижу, он понимает» [289].

Согласно тому, что написано об этом суфии в книгах и почерпнуто из его собственных высказываний, он придавал большое значение беспечности и беззаботности, тогда как аскетизм должен подавлять в человеке чувственные желания [290]. Основой его суфизма являлись имен­но аскетизм и противостояние чувственной душе, непротивление радости, внимание только к Истине и отказ от эгоцентризма. Впрочем, в его взглядах есть и признаки смягченных представлений о единстве сущего (вахдат-и вуджуд), что напоминает взгляды Халладжаи Байазида.

Согласно некоторым источникам, Бу Са‘идсам не писал стихов, но на своих суфийских собраниях декламировал арабские и персидские поэтические отрывки, созданные другими. Тем не менее ему приписывается порядка 1500 байтов, которые, к сожалению, в большин­стве своем представляют произведения поэтов более позднего вре­мени и были приписаны Абу Са‘идупереписчиками. Но все же несколько руба‘и, прямо или косвенно относимых к этому великому мистику, видимо, действительно ему принадлежат [291].

В IX в. л. х./XV в. ‘Абд Аллах б. Мухаммад Шаши, известный под именем хваджа Ахрар(895 г. л. х./1489 г.), написал трактат Рисала-йи хура’ийао руба‘и Бу Са‘ида, который покойный Бахманйарприводит в конце Асрар ал-таухид. Хваджа Ах­рарпрокомментировал следую­щее руба‘и:

Гурия воззрилась на моего кумира,

Ангел рая от удивления захлопал в ладоши.

Покрывало скрыло черную родинку на лице,

Святые от страха вцепились в Книгу.

Описывая эмпирически это руба‘и, он пишет, что оно показывает состояние, возникающее у душ избранных, которые радуются и ликуют, возвращаясь к благословенной Истине [292]. Это образное комментирование руба‘и, когда каждый его персонаж представляется иносказательно. Так, гурия — это ангелы, которые нисходят на человека в момент его смерти, кумир — это человеческая душа, ангел рая — символ разума, охраняющий рай сердца; черная родинка — признак униженности и ничтожности, который возникает в человеке во время смерти; святые — это человеческие силы в процессе изменения; Книга — это человеческая правда и символичность; слово «вцепиться» символизирует схватку между человеческими плотскими силами и духом.

В его руба‘и также рассматривается связь между любовью, рабством и свободой. Это, видимо, было почерпнуто из речей Кассаба Амули, который сказал: «Пока не станешь свободным, не сможешь стать истинным рабом Божьим» [293].

Если правильно назвать свободу и любовь,

Я стал рабом и отложил свои желания.

И теперь, когда Друг меня ведет,

Нет места спору и вражде.[HH7]

О зов любви, о зов,

Свела меня жизнь с редкой красавицей.

Если мне не повезет — увы,

А иначе — у меня будет любовь, и будь что будет.

Глаза мои заполнены обликом Друга,

Я рад своему взгляду, в котором Друг.

Не расстаться с глазами и с Другом,

Или Он в глазах, или сам Он — глаза.

Вместо сна в глазах моих — слезы,

Ибо я спешу увидеть Тебя.

Мне говорят: засни, чтобы увидеть Друга во сне.

О несведущие, где уж мне заснуть.

Я сообщу тебе о том, что произойдет,

Но скажу об этом в двух словах.

С любовью к Тебе уйду под землю

И Твоей любовью воспряну из-под земли.

 

3) Философские руба‘и

Этот тип руба‘и достиг своего высшего развития в творчестве Хаййама. В беседе Нуджум (Звезды) книги Чахар макала (Четыре беседы) сообщается, что хваджа имам ‘Умар Хаййами худжжат ал-хакк, хаким Абу ал-Фатх ‘Умар б. Ибрахим ал-Хаййамиродился в г. Нишапуреи был, видимо, его коренным жителем. О начальном этапе жизни Хаййама до нас особых сведений не дошло. То немногое, что нам известно, показывает, что он объездил Хорасани даже был в Баг­дадеи совершил хаджж [294]. На основании исследований, проведенных покойным Икбалем Аштийани, Хаййамбыл учеником Ибн Сины, так как в 473 г. л. х./1080 г. написал в ответ одному из учеников Ибн Синытрактат Рисала-йи Каун ва макан [295]. Поэтому ко времени кончины Ибн Синыв 428 г. л. х./1036 г. он уже был зрелым и сформировавшимся молодым человеком. Можно предположить, что он родился в начале V в. л. х./XI в. [296] Некоторые полагают, что он жил до 530 г. л. х./ 1135 г., т. е. очень долго. В Четырех беседах указывается, что он умер в 506 г. л. х./1112 г., но затем добавляется, что он умер до 530 г. л. х./ 1135 г. Икбал Аштийанигодом его кончины называет 517 г. л. х./1123 г.

О жизни Хаййамабытует множество преданий. Например, рассказывали, что он в Исфаханесемь раз прочитал одну книгу, а затем, вернувшись в Нишапур, смог по памяти записать ее на бумаге. Говорят, что известный суфий Газаливстречался с Хаййамом. Рассказывают, что Хаййамизлечил находившегося еще в детском возрасте султана Санджараот оспы. Иногда утверждалось, что мусульманские богосло­вы выступили против Хаййама. Рашид ал-дин Фазл Аллахсвидетель­ствовал о дружбе Хасана Саббахаи хваджи Низам ал-Мулкас Хаййа­мом, так как в детстве они оба учились у одного учителя. Важным со­бытием в его жизни было составление Таквим-и Джалали (Календаря Джалали). Это произошло в 467 г. л. х./1074 г. при султане Джалал ал-дине Малик-шахе Салджукии вазире Низам ал-Мулке.

Значение Хаййамадля литературы, несомненно, связано с его зна­­менитыми руба‘и. Именно своими руба‘и он прославился и на Западе, где был признан поэтом мирового значения, с которым не может срав­ниться никто из персоязычных стихотворцев.

Говорили, что когда он уставал от философских и научных иссле­дований и диспутов, он начинал сочинять стихи, где в краткой и сжа­той форме выражал глубочайшие мысли. Из всех приписываемых ему руба‘и достоверно установлена подлинность 66 стихов [297]. Его руба‘и написаны простым, без






Дата добавления: 2014-12-06; просмотров: 301. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.143 сек.) русская версия | украинская версия