Студопедия Главная Случайная страница Задать вопрос

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Я и оно




Патологические изыскания отвлекли наш интерес исключительно в сторону вытесненного. После того как нам стало известно, что и Я в собственном смысле слова может быть бессознательным, нам хотелось бы больше узнать о Я. Руководящей нитью в наших исс­ледованиях служил только признак сознательности или бессознательности; под конец мы убедились, сколь многозначным может быть этот признак.

Все наше знание постоянно связано с сознанием. Даже бессознательное мы можем узнать только путем превращения его в сознательное. Но каким же образом это возможно ? Что значит сделать нечто сознательным ? Как это может произойти ?

Мы уже знаем, откуда нам следует исходить. Мы сказали, что сознание представляет собой поверхно­стный слой душевного аппарата, т. е. мы сделали его функцией некоей системы, которая пространственно является первой со стороны внешнего мира. Про­странственно, впрочем, не только в смысле функции, но на этот раз и в смысле анатомического расчлене­ния3. Наше исследование также должно исходить от этой воспринимающей поверхности.

Само собой разумеется, что сознательны все восп­риятия, приходящие извне (чувственные восприятия), а также изнутри, которые мы называем ощущениями и чувствами. Как, однако, обстоит дело с теми внутренни­ми процессами, которые мы — несколько грубо и недо-статочно — можем назвать процессами мышления? До­ходят ли эти процессы, совершающиеся где-то внутри аппарата, как движения душевной энергии на пути к действию, доходят ли они до поверхности, на которой возникает сознание? Или, наоборот, сознание доходит до них? Мы замечаем, что здесь кроется одна из труд­ностей, встающих перед нами, если мы хотим всерьез оперировать с пространственным, топическим пред­ставлением душевной жизни. Обе возможности одина­ково немыслимы, и нам следует искать третьей.

В другом месте4 я уже указывал, что действитель­ное различие между бессознательным и предсознательным представлением (мыслью) заключается в том, что первое совершается при помощи материала, остающе­гося неизвестным (непознанным), в то время как вто­рое (vbw) связывается с представлениями слов. Здесь впервые сделана попытка дать для системы vbw и ubw такие признаки, которые существенно отличны от при­знака отношения их к сознанию. Вопрос: «Каким обра­зом что-либо становится сознательным? » целесообраз­нее было бы облечь в такую форму: «Каким образом что-нибудь становится предсознательным?» Тогда от­вет гласил бы так: «Посредством соединения с соответ­ствующими словесными представлениями».

Эти словесные представления суть следы воспо­минаний; они были когда-то восприятиями и могут, по­добно всем остальным следам воспоминаний, стать сно­ва сознательными. Прежде чем мы успеем углубиться в обсуждение их природы, нас осеняет новая мысль: сознательным может стать лишь то, что некогда уже бы­ло сознательным восприятием; за исключением чувств, все, что хочет стать внутренне сознательным, должно пытаться перейти во внешнее восприятие. Последнее возможно благодаря следам воспоминаний.

Следы воспоминаний мы мыслим пребывающими в системах, которые непосредственно примыкают к си­стеме воспринимаемого сознательно, так что их содер­жание легко может быть перенесено изнутри на эле­менты этой системы. Здесь тотчас же приходят на ум галлюцинации и тот факт, что самое живое воспомина­ние все еще отличается как от галлюцинаций, так и от внешнего восприятия, однако не менее быстро мы на­ходим выход в том, что при возникновении какого-либо воспоминания его содержание остается заключенным в системе воспоминания, в то время как неотличимая от восприятия галлюцинация может возникнуть и в том случае, если ее содержание не только переносится от следов воспоминаний к элементу восприятия, но все­цело переходит в последний.

Остатки слов происходят главным образом от слу­ховых восприятий, благодаря чему для системы vbw да­но как бы особое чувственное происхождение. Зритель­ные элементы словесного представления можно как второстепенные, приобретенные посредством чтения оставить пока в стороне, так же как и двигательные об

разы слова, которые, если исключить глухонемых, име­ют значение вспомогательных знаков. Слово в конеч­ном итоге есть все же остаток воспоминания услышан­ного слова.

Однако нам не следует, ради упрощения, забывать о значении зрительных следов воспоминания — не слов, а предметов — или отрицать возможность осознания про­цессов мысли путем возвращения к зрительным следам, что, по-видимому, является преобладающей формой у мно­гих. О своеобразии такого зрительного мышления мы мо­жем получить представление, изучая сновидения и пред-сознательные фантазии по наблюдениям Varendonck'a. Выявляется, что при этом сознается преимущественно конкретный материал мысли, что же касается отношений, особенно характеризующих мысль, то для них зритель­ное выражение не может быть дано. Мышление при по­мощи зрительных образов является, следовательно, лишь очень несовершенным процессом сознания.

Этот вид мышления, в известном смысле, стоит бли­же к бессознательным процессам, нежели мышление при помощи слов, и как онто-, так и филогенетически, бесспорно,древнее его.

Возвращаясь к нашему аргументу, мы можем ска­зать: если таков именно путь превращения чего-либо бессознательного в предсознательное, то на вопрос: «Каким образом мы делаем вытесненное предсозна-тельным?» —следует ответить: «Создавая при помощи аналитической работы упомянутые предсознательные посредствующие звенья». Сознание остается на своем месте, но и бессознательное не поднимается до степе­ни сознательного.

В то время как отношение внешнего восприятия к Я совершенно очевидно, отношение внутреннего восп­риятия к Я требует особого исследования. Отсюда еще раз возникает сомнение в правильности допущения, что все сознательное связано с поверхностной системой воспринятого сознательного (W — Bw).

Внутреннее восприятие дает ощущения процессов, происходящих в различных, несомненно, также глубо­чайших слоях душевного аппарата. Они мало известны, и лучшим их образцом может служить ряд удовольст­вие — неудовольствие. Они первичнее, элементарнее, чем ощущения, возникающие извне, и могут появляться в состояниях смутного сознания. О большом экономиче­ском значении их и метапсихологическом обосновании этого значения я говорил в другом месте. Эти ощущения локализованы в различных местах, как и внешние вос­приятия, они могут притекать с разных сторон одновре­менно и иметь при этом различные, даже противополож­ные, качества.

Ощущения, сопровождающиеся чувством удоволь­ствия, не содержат в себе ничего побуждающего к дей­ствию, наоборот, ощущения неудовольствия обладают этим свойством в высокой степени. Они побуждают к изменению, к совершению движения, и поэтому мы рассматриваем неудовольствие как повышение энер­гии, а удовольствие — как понижение ее. Если мы на­зовем то, что сознается как удовольствие и неудоволь­ствие, количественно-качественно «иным» в потоке душевной жизни, то возникает вопрос: может ли это «иное» быть осознанным в том месте, где оно находит­ся, или оно должно быть доведено до системы воспри­нятого сознательного(W) ?

Клинический опыт решает в пользу последнего предположения. Он показывает, что это «иное» прояв­ляется как вытесненное побуждение. Оно может развить движущую силу без того, чтобы Я заметило какое-либо принуждение. Лишь сопротивление принуждению и за­держка устраняющей реакции приводят к осознанию этого «иного» как неудовольствия. Подобно напряжению потребностей, может быть бессознательной также и боль, которая представляет собой нечто среднее между внеш­ним и внутренним восприятием и носит характер внут­реннего восприятия даже в том случае, когда причины ее лежат во внешнем мире. Поэтому остается верным, что ощущения и чувства также становятся сознательны­ми лишь благодаря соприкосновению с системой восп­риятия (w), если же путь к ней прегражден, они не осу­ществляются в виде ощущений, хотя соответствующее им «иное» в потоке возбуждений остается тем же. Со­кращенно, но не совсем правильно мы говорим тогда о бессознательных ощущениях, придерживаясь аналогии с бессознательными представлениями, хотя эта анало­гия и недостаточно оправдана. Разница заключается в том, что для приведения в сознание бессознательного представления необходимо создать сперва посредствующие звенья, в то время как для ощущений, притекаю­щих в сознание непосредственно, такая необходимость отпадает. Другими словами, разница между bw и vbw для ощущений не имеет смысла, так как vbw здесь исключа­ется: ощущения либо сознательны, либо бессознатель­ны. Даже в том случае, когда ощущения связываются со словесными представлениями, их осознание не обуслов­лено последними: они становятся сознательными непос­редственно.

Роль представлений слов становится теперь совер­шенно ясной. Через их посредство внутренние процессы мысли становятся восприятиями. Таким образом, как бы подтверждается положение: всякое значение происходит из внешнего восприятия. При осознании (Überbesetzung) мышления мысли действительно воспринимаются как бы извне и потому считаются истинными.

Разъяснив взаимоотношение внешних и внутрен­них восприятий и поверхностной системы восприня­того сознательного (W — Bw), мы можем приступить к построению нашего представления о Я. Мы видим его исходящим из системы восприятия (W), как из своего ядра-центра, и в первую очередь охватывающим Vbw, которое соприкасается со следами воспоминаний. Но, как мы уже видели, Я тоже бывает бессознательным.

Я полагаю, что здесь было бы очень целесообразно последовать предложению одного автора, который из личных соображений напрасно старается уверить, что ничего общего с высокой и строгой наукой не имеет. Я говорю о G. Groddeck'e5, неустанно повторяющем, что то, что мы называем своим Я, в жизни проявляется пре­имущественно пассивно, что в нас, по его выражению, «живут» неизвестные и неподвластные нам силы. Все мы испытывали такие впечатления, хотя бы они и не овладевали нами настолько, чтобы исключить все ос­тальное, и я открыто заявляю, что взглядам Groddeck'a следует отвести надлежащее место в науке. Я предла­гаю считаться с этими взглядами и назвать сущность, исходящую из системы W и пребывающую вначале предсознательной, именем Я, а те другие области пси­хического, в которые эта сущность проникает и которые являются бессознательными, обозначить, по при­меру Groddeck'a6, словом Оно.

Мы скоро увидим, можно ли извлечь из такого по­нимания какую-либо пользу для описания и уяснения. Согласно предлагаемой теории, индивидуум представ­ляется нам как непознанное и бессознательное Оно, которое поверхностно охвачено Я, возникшим как яд­ро из системы w. При желании дать графическое изо­бражение можно прибавить, что Я не целиком охваты­вает Оно, а покрывает его лишь постольку, поскольку система w образует его поверхность, т. е. расположе­но по отношению к нему примерно так, как зародыше­вый кружок расположен в яйце. Я и Оно не разделены резкой границей, и вместе с последним Я разливается книзу.

Однако вытесненное также сливается с Оно и есть только часть его. Вытесненное благодаря сопротивле­ниям вытеснения резко обособлено только от Я; с по­мощью Оно ему открывается возможность связаться с Я. Ясно, следовательно, что почти все разграниче­ния, которые мы старались описать на основании дан­ных патологии, относятся только к единственно изве­стным нам поверхностным слоям душевного аппарата. Для изображения этих отношений можно было бы на­бросать рисунок, контуры которого служат лишь для наглядности и не претендуют на какое-либо истолко­вание. Следует, пожалуй, прибавить, что Я, по свиде­тельству анатомии мозга, имеет «слуховой колпак» только на одной стороне. Он надет на него как бы на­бекрень.

Нетрудно убедиться в том, что Я есть только изме­ненная под прямым влиянием внешнего мира и при по­средстве W — Bw часть Оно, своего рода продолжение дифференциации поверхностного слоя. Я старается также содействовать влиянию внешнего мира на Оно и осуществлению тенденций этого мира, оно стремит­ся заменить принцип удовольствия, который безраз­дельно властвует в Оно, принципом реальности. Вос-

 

6 Сам Groddeck последовал, вероятно, примеру Ницше, ко­торый часто пользовался этим грамматическим термином для выражения безличного и, так сказать, природно необходимого в нашем существе.

 

приятие имеет для Я такое же значение, как влечение для Оно. Я олицетворяет то, что можно назвать разумом и рассудительностью в противоположность к Оно, со­держащему страсти. Все это соответствует общеизве­стным и популярным разграничениям, однако может считаться верным только для некоторого среднего, иде­ального случая.

Большое функциональное значение Я выражается в том, что в нормальных условиях ему предоставлена власть над побуждением к движению. По отношению к Оно Я подобно всаднику, который должен обуздать пре­восходящую силу лошади, с той только разницей, что всадник пытается совершить это собственными сила­ми, Я же — силами заимствованными. Это сравнение может быть продолжено. Как всаднику, если он не хо­чет расстаться с лошадью, часто остается только вести ее туда, куда ей хочется, так и Я превращает обыкно­венно волю Оно в действие, как будто бы это было его собственной волей.

Я складывается и обособляется от Оно, по-види­мому, не только под влиянием системы w, но под дей­ствием также другого момента. Собственное тело, и прежде всего поверхность его, представляет собой ме­сто, от которого могут исходить одновременно как внешние, так и внутренние восприятия. Путем зрения тело воспринимается как другой объект, но осязанию оно дает двоякого рода ощущения, одни из которых мо­гут быть очень похожими на внутреннее восприятие. В психофизиологии подробно описывалось, каким об­разом собственное тело обособляется из мира воспри­ятий. Чувство боли, по-видимому, также играет при этом некоторую роль, а способ, каким при мучитель­ных болезнях человек получает новое знание о своих органах, является, может быть, типичным способом то­го, как вообще складывается представление о своем теле.

Я прежде всего телесно, оно не только поверхност­ное существо, но даже является проекцией некоторой поверхности. Если искать анатомическую аналогию, его скорее всего можно уподобить «мозговому человечку» анатомов, который находится в мозговой коре как бы вниз головой, простирает пятки вверх, глядит назад и управляет, как известно, слева речевой зоной.

Отношение Я к сознанию обсуждалось часто, одна­ко здесь необходимо вновь описать некоторые важные факты. Мы привыкли всюду привносить социальную или этическую оценку, и поэтому нас не удивляет, что игра низших страстей происходит в подсознательном; но мы заранее уверены в том, что душевные функции тем лег­че доходят до сознания, чем выше указанная их оценка. Психоаналитический опыт не оправдывает, однако, на­ших ожиданий. С одной стороны, мы имеем доказатель­ства тому, что даже тонкая и трудная интеллектуальная работа, которая обычно требует напряженного размыш­ления, может быть совершена предсознательно, не до­ходя до сознания. Такие случаи совершенно бесспорны, они происходят, например, в состоянии сна и выража­ются в том, что человек непосредственно после пробуж­дения находит разрешение трудной математической или иной задачи, над которой он бился безрезультатно нака­нуне7.

Однако гораздо большее недоумение вызывает знакомство с другим фактом. Из наших анализов мы узнаем, что существуют люди, у которых самокритика и совесть, т. е. бесспорно высокоценные душевные проявления, оказываются бессознательными и, оста­ваясь таковыми, обусловливают важнейшие поступ­ки; то обстоятельство, что сопротивление в анализе ос­тается бессознательным, не является, следовательно, единственной ситуацией в этом рода. Еще более сму­щает нас новое наблюдение, приводящее к необходи­мости, несмотря на самую тщательную критику, считаться с бессознательным чувством вины, факт, ко­торый задает новые загадки, в особенности если мы все больше и больше приходим к убеждению, что бес­сознательное чувство вины играет в большинстве не­врозов экономически решающую роль и создает силь­нейшее препятствие выздоровлению. Возвращаясь к нашей оценочной шкале, мы должны сказать: не толь­ко наиболее глубокое, но и наиболее высокое в Я мо­жет быть бессознательным. Таким образом, нам как бы демонстрируется то, что раньше было сказано о созна­тельном Я, а именно что оно прежде всего Я-тело.

7 Такой факт еще совсем недавно был сообщен мне как возражение против моего описания «работы сновидения».

 

З.Ян Сверх-Я (идеальное Я)

Если бы Я было только частью Оно, определяемой влиянием системы восприятия, только представителем реального внешнего мира в душевной области, все бы­ло бы просто. Однако сюда присоединяется еще не­что.

В других местах уже были разъяснены мотивы, по­будившие нас предположить существование некоторой инстанции в Я, дифференциацию внутри Я, которую можно назвать идеалом Я или Сверх-Я8. Эти мотивы вполне правомерны9. То, что эта часть Я не так прочно связана с сознанием, является неожиданностью, тре­бующей разъяснения.

Нам придется начать несколько издалека. Нам уда­лось осветить мучительное страдание меланхолика предположением, что в Я восстановлен утерянный объ­ект, т. е. что произошла замена привязанности к объек­ту (Objectbesetzung) отождествлением10. В то время, од­нако, мы еще не уяснили себе всего значения этого процесса и не знали, насколько он прочен и часто по­вторяется. С тех пор мы говорим: такая замена играет большую роль в образовании Я, а также имеет сущест­венное значение в выработке того, что мы называем сво­им характером.

Первоначально, в примитивной оральной (ротовой) фазе индивида трудно отличить обладание объектом от отождествления. Позднее можно предположить, что желание обладать объектом исходит из Оно, которое ощущает эротическое стремление как потребность. Вна­чале еще хилое Я получает от обладания объектом зна-

 

9 Ошибочным и нуждающимся в исправлении может пока­заться только обстоятельство, что я приписал этому сверх-Я функцию контроля реальностью. Если бы испытание реально­стью оставалось собственной задачей Я, это совершенно соот­ветствовало бы отношениям его к миру восприятий. Так же и более ранние недостаточно определенные замечания о серд­цевине Я должны теперь найти правильное выражение в том смысле, что только система воспр-сознат. может быть призна­на сердцевиной Я.

 

ние, удовлетворяется им или старается устранить его путем вытеснения11.

Если мы бываем обязаны или нам приходится отка­заться от сексуального объекта, наступает нередко из­менение Я, которое, как и в случае меланхолии, следует описать как водружение объекта в Я; ближайшие под­робности этой замены нам еще неизвестны. Может быть, с помощью такой интроекции (вкладывания), ко­торая является как бы регрессией к механизму ораль­ной фазы, Я облегчает или делает возможным отказ от объекта. Может быть, что отождествление есть вообще условие, при котором Оно отказывается от своих объ­ектов. Во всяком случае, процесс этот, особенно в ран­них стадиях развития, наблюдается очень часто; он да­ет нам возможность построить теорию, что характер Я является осадком отвергнутых привязанностей к объ­екту, что он содержит историю этих избраний объекта. Поскольку характер личности отвергает или приемлет эти влияния из истории эротических избраний объек­та, естественно наперед допустить целую скалу способ­ности сопротивления. Мы думаем, что в чертах харак­тера женщин, имевших большой любовный опыт, легко найти отзвук их обладаний объектом. Необходимо так­же принять в соображение случаи одновременной при­вязанности к объекту и отождествления, т. е. измене­ние характера прежде, чем произошел отказ от объекта. При этом условия изменения характера может оказать­ся более длительным, чем отношение к объекту, и даже, в известном смысле, консервировать это отношение.

Другой подход к явлению показывает, что такое превращение эротического выбора объекта в измене­ние Я является также путем, на котором Я получает воз­можность овладеть Оно и углубить свои отношения к

11 Интересной параллелью замены выбора объекта отожде­ствлением служит вера первобытных народов в то, что свойст­ва принятого в пищу животного перейдут к лицу, вкушающему эту пищу, и основанные на этой вере запреты. Она же, как известно, служит также одним из оснований канибализма и сказывается в целом ряде обычаев тотемного принятия пищи вплоть до святого причастия. Следствия, которые здесь припи­сываются овладению объектом при помощи рта, действитель­но оказываются верными по отношению к позднейшему выбору сексуального объекта.

 

 

нему, правда, ценой далеко идущей терпимости к его переживаниям. Принимая черты объекта, Я как бы на­вязывает Оно самого себя в качестве любовного объек­та, старается возместить ему его утрату, обращаясь к нему с такими словами: «Смотри, ты ведь можешьлю-бить и меня — я так похож на объект».

Происходящее в этом случае превращение вож­деления к объекту в вожделение к себе (нарциссизм), очевидно, влечет за собой отказ от сексуальных целей, известную десексуализацию, а стало быть, своего ро­да сублимирование. Более того, тут возникает вопрос, заслуживающий внимательного рассмотрения, а имен­но: не есть ли это обычный путь к сублимированию, не происходит ли всякое сублимирование посредством вмешательства Я, которое сперва превращает сексу­альное вожделение к объекту в нарциссизм с тем, что­бы в дальнейшем поставить, может быть, этому влече­нию совсем иную цель12? Не может ли это превращение влечь за собой в качестве следствия также и другие изменения судеб влечения, не может ли оно приводить, например, к расслоению различных слившихся друг с другом влечений? К этому вопросу мы еще вернемся впоследствии.

Хотя и отклоняемся от нашей цели, однако необхо­димо остановить на некоторое время наше внимание на отождествлениях объектов с Я. Если такие отожде­ствления умножаются, становятся слишком многочис­ленными, чрезмерно сильными и несовместимыми друг с другом, то они очень легко могут привести к патоло­гическому результату. Дело может дойти до расщепле­ния Я, поскольку отдельные отождествления благодаря противоборству изолируются друг от друга, и загадка случаев так называемой множественной личности, мо­жет быть, заключается как раз в том, что отдельные отождествления попеременно овладевают сознанием. Даже если дело не заходит так далеко, создается все же почва для конфликтов между различными отождеств­лениями, на которые раздробляется Я, конфликтов, ко-

 

12 Большим резервуаром вожделений (libido) в смысле по­рождения нарцизма теперь, после того как мы отделим Я от Оно, мы должны признать Оно. Вожделение, направляющееся на Я вследствие описанного отождествления, составляет его «вторичный нарциссизм».

 

торые в конечном итоге не всегда могут быть названы патологическими.

Как бы ни окрепла в дальнейшем сопротивляемость характера в отношении влияния отвергнутых привя­занностей к объекту, все же действие первых, имевших место в самом раннем возрасте отождествлений будет широким и устойчивым. Это обстоятельство заставляет нас вернуться назад к моменту возникновения идеала Я, ибо за последним скрывается первое и самое важное отождествление индивидуума, именно отождествление с отцом в самый ранний период истории личности13.

Такое отождествление, по-видимому, не есть след­ствие или результат привязанности к объекту; оно пря­мое, непосредственное и более ранее, чем какая бы то ни была привязанность к объекту. Однако избрания объекта, относящиеся к первому сексуальному перио­ду и касающиеся отца и матери, при нормальном тече­нии обстоятельств в заключение приводят, по-видимо­му, к такому отождествлению и тем самым усиливают первичное отождествление.

Все же отношения эти так сложны, что возникает необходимость описать их подробнее. Существуют два момента, обусловливающие эту сложность: треуголь­ное расположение эдипова отношения и изначальная бисексуальность индивида.

Упрощенный случай для ребенка мужского пола складывается следующим образом: очень рано ребенок обнаруживает по отношению к матери объектную при­вязанность, которая берет свое начало от материнской груди и служит образцовым примером выбора объекта по типу опоры (Anlehnungstypus); отцом мальчик овла­девает с помощью отождествления. Оба отношения су­ществуют некоторое время параллельно, пока усиле­ние сексуальных влечений к матери и осознание того,

13 Может быть, осторожнее было бы сказать «с родителя­ми», так как оценка отца и матери до точного понимания по­лового различия— отсутствие penis'a— бывает одинаковой. Из истории одной молодой девушки мне недавно случилось уз­нать, что, заметивши у себя отсутствие penis'a, она отрицала наличие этого органа вовсе не у всех женщин, а лишь у тех, которых она считала менее ценными. Ее мать поддерживала ее в этом убеждении. В целях простоты изложения я буду гово- рить лишь об отождествлении с отцом.

 

что отец является помехой для таких влечений, не вы­зывают комплекса Эдипа14. Отождествление с отцом от­ныне принимает враждебную окраску и превращается в желание устранить отца и заменить его собой для ма­тери. С этих пор отношение к отцу амбивалентно15; со­здается впечатление, точно содержавшаяся с самого на­чала в отождествлении амбивалентность стала явной. «Амбивалентная установка» по отношению к отцу и лишь нежное объективное влечение к матери состав­ляют для мальчика содержание простого, положитель­ного комплекса Эдипа.

При разрушении комплекса Эдипа необходимо от­казаться от объектной привязанности к матери. Вместо нее могут появиться две вещи: либо отождествление с матерью, либо усиление отождествления с отцом. По­следнее мы обыкновенно рассматриваем как более нор­мальное, оно позволяет сохранить в известной мере нежное отношение матери. Благодаря исчезновению комплекса Эдипа мужественность характера мальчи­ка, таким образом, укрепилась бы. Совершенно анало­гичным образом «эдиповская установка» маленькой де­вочки может вылиться в усиление ее отождествления с матерью (или в появление такового), упрочивающего женственный характер ребенка.

Эти отождествления не соответствуют нашему ожиданию, так как они не вводят отвергнутый объект в Я; однако и такой исход возможен, причем у девочек его наблюдать легче, чем у мальчиков. В анализе очень ча­сто приходится сталкиваться с тем, что маленькая де­вочка, после того как ей пришлось отказаться от отца как любовного объекта, проявляет мужественность и отождествляет себя не с матерью, а с отцом, т. е. с уте­рянным объектом. Ясно, что при этом все зависит от того, достаточно ли сильны ее мужские задатки, в чем бы они ни состояли.

Таким образом, переход эдиповой ситуации в отож­дествление с отцом или матерью зависит у обоих полов,

 

15 Заимствованный Фрейдом у Bleuler'a термин этот разъ­ясняется им следующим образом: «Мы понимаем под амбива­лентностью проявление противоположных нежных и враждеб­ных чувств против одного и того же лица» (Лекции по введению в психоанализ [рус. перевод].— Т. II.— С. 215).

 

по-видимому, от относительной силы задатков того или другого пола. Это один способ, каким бисексуальность вмешивается в судьбу Эдипова комплекса. Другой спо­соб еще более важен. В самом деле, получается впечат­ление, что простой Эдипов комплекс вообще не есть наиболее частый случай, а соответствует некоторому упрощению или схематизации, которая практически осуществляется, правда, достаточно часто. Более под­робное исследование вскрывает в большинстве случа­ев более полный Эдипов комплекс, который бывает дво­яким, положительным и отрицательным, в зависимости от первоначальной бисексуальности ребенка, т. е. маль­чик становится не только в амбивалентное отношение к отцу и останавливает свой нежный объектный выбор на матери, но он одновременно ведет себя как девочка, проявляет нежное женское отношение к отцу и соот­ветствующее ревниво-враждебное к матери. Это втор­жение бисексуальности очень осложняет анализ отно­шений между первичными избраниями объекта и отождествлениями и делает чрезвычайно затруднитель­ным понятное их описание. Возможно, что установлен­ная в отношении к родителям амбивалентность должна быть целиком отнесена на счет бисексуальности, а не возникает, как я утверждал это выше, из отождествле­ния вследствие соперничества.

Я полагаю, что мы не ошибемся, если допустим су­ществование полного Эдипова комплекса у всех вооб­ще людей, а у невротиков в особенности. Аналитиче­ский опыт обнаруживает затем, что в известных случаях та или другая составная часть этого комплек­са исчезает, оставляя лишь едва заметный след, так что создается ряд, на одном конце которого стоит нор­мальный, положительный, на другом конце — обрат­ный, отрицательный комплекс, в то время как средние звенья изображают полную форму с неодинаковым участием обоих компонентов. При исчезновении Эди­пова комплекса четыре содержащихся в нем влечения сочетаются таким образом, что из них получается одно отождествление с отцом и одно с матерью, причем отождествление с отцом удерживает материнский объект положительного комплекса и одновременно за­меняет отцовский объект обратного комплекса; анало­гичные явления имеют место при отождествлении с матерью. В различной силе выражения обоих отож­дествлений отразится неравенство обоих половых за­датков.

Таким образом, можно сделать грубое допущение, что в результате сексуальной фазы, характеризуемой господством Эдипова комплекса, в Я отлагается осадок, состоящий в образовании обоих названных, как-то со­гласованных друг с другом отождествлений. Это изме-, нение Я удерживает особое положение; оно противо­стоит прочему содержанию Я в качестве идеального Я или Сверх-Я.

Сверх-Я не является, однако, простым осадком от первых избраний объекта, совершаемых Оно, ему при­суще также значение энергичного реактивного обра­зования, направленного против них. Его отношение к Я не исчерпывается требованием «ты должен быть та­ким же (как отец)», ойо выражает также запрет: «Таким (как отец) ты не смеешь быть, т. е. не смеешь делать все то, что делает отец; некоторые поступки остаются его исключительным правом». Это двойное лицо идеаль­ного Я обусловлено тем фактом, что Сверх-Я стреми­лось вытеснить Эдипов комплекс, более того — могло возникнуть лишь благодаря этому резкому изменению. Вытеснение Эдипова комплекса было, очевидно, нелег­кой задачей. Так как родители, особенно отец, сознают­ся как помеха к осуществлению эдиповых влечений, то инфантильное Я накопляло силы для осуществления этого вытеснения путем создания в себе самом того же самого препятствия. Эти силы заимствовались им в из­вестной мере у отца, и такое позаимствование является актом, в высшей степени чреватым последствиями. Сверх-Я сохранит характер отца, и чем сильнее был Эдипов комплекс, чем стремительнее было его вытес­нение (под влиянием авторитета, религии, образования и чтения), тем строже впоследствии Сверх-Я будет вла­ствовать над Я как совесть, а может быть, и как бессоз­нательное чувство вины. Откуда берется сила для тако­го властвования, откуда принудительный характер, принимающий форму категорического императива, — по этому поводу я еще выскажу в дальнейшем свои со­ображения.

Сосредоточив еще раз внимание на только что опи­санном возникновении Сверх-Я, мы увидим в нем результат двух чрезвычайно важных биологических фак­торов: продолжительной детской беспомощности и зави­симости человека и наличия у него Эдипова комплекса, который был сведен нами даже к перерыву развития вожделения (libido), производимому латентным перио­дом, т. е. к двукратному началу половой жизни. Это по­следнее обстоятельство является, по-видимому, специ­фически человеческой особенностью и составляет, согласно психоаналитической гипотезе, наследие того толчка к культурному развитию, который был дан лед­никовым периодом. Таким образом, отделение Сверх-Я от Я неслучайно, оно отражает важнейшие черты как индивидуального, так и родового развития и даже боль­ше: сообщая родительскому влиянию длительное вы­ражение, оно увековечивает существование моментов, которым обязано своим происхождением.

Несчетное число раз психоанализ упрекали в том, что он не интересуется высшим, моральным, сверхлич­ным в человеке. Этот упрек несправедлив вдвойне — исторически и методологически. Исторически — пото­му что психоанализ с самого начала приписывал мо­ральным и эстетическим тенденциям в Я побуждение к вытеснению, методологически — вследствие нежела­ния понять, что психоаналитическое исследование не могло выступить, подобно философской системе, с за­конченной постройкой своих положений, но должно бы­ло шаг за шагом добираться до понимания сложной ду­шевной жизни путем аналитического расчленения как нормальных, так и ненормальных явлений. Нам не бы­ло надобности дрожать за сохранение высшего в чело­веке, коль скоро мы поставили себе задачей занимать­ся изучением вытесненного в душевной жизни. Теперь, когда мы отваживаемся подойти, наконец, к анализу Я, мы так можем ответить всем, кто, будучи потрясен в сво­ем нравственном сознании, твердил, что должно же быть высшее в человеке: «Оно несомненно должно быть, но идеальное Я или Сверх-Я, выражение нашего отно­шения к родителям, как раз и является высшим суще­ством. Будучи маленькими детьми, мы знали этих вы­сших существ, удивлялись им и испытывали страх перед ними, впоследствии мы приняли их в себя самих».

Идеальное Я является, таким образом, наследни­ком Эдипова комплекса и, следовательно, выражением самых мощных движений Оно и самых важных libid'ных судеб его. Выставив этот идеал, Я сумело ов­ладеть Эдиповым комплексом и одновременно подчи­ниться Оно. В то время как Я является преимущест­венно представителем внешнего мира, реальности, Сверх-Я выступает навстречу ему как адвокат внут­реннего мира или Оно. И мы теперь подготовлены к тому, что конфликты между Я и идеалом Я в конечном счете отразят противоречия реального и психическо­го, внешнего и внутреннего миров.

Все, что биология и судьбы человеческого рода со­здали в Оно и закрепили в нем, — все это приемлется в Я в форме образования идеала и снова индивидуаль­но переживается им. Вследствие истории своего об­разования идеальное Я имеет теснейшую связь с фи­логенетическим достоянием, архаическим наследием индивидуума. То, что в индивидуальной душевной жиз­ни принадлежало глубочайшим слоям, становится бла­годаря образованию идеального Я самым высоким в смысле наших оценок достоянием человеческой души. Однако тщетной была бы попытка локализовать иде­альное я, хотя бы только по примеру Я, или подогнать его под одно из подобий, при помощи которых мы пы­тались наглядно изобразить отношение Я и Оно.

Легко показать, что идеальное Я соответствует всем требованиям, предъявляемым к высшему началу в че­ловеке. В качестве заместителя страстного влечения к отцу оно содержит в себе зерно, из которого выросли все религии. Суждение о собственной недостаточно­сти при сравнении Я со своим идеалом вызывает то смиренное религиозное ощущение, на которое опира­ется страстно верующий. В дальнейшем ходе развития роль отца переходит к учителям и авторитетам, их за­поведи и запреты сохраняют свою силу в идеальном Я, осуществляя в качестве совести моральную цензуру. Несогласие между требованиями совести и действия­ми Я ощущается как чувство вины. Социальные чувст­ва покоятся на отождествлении с другими людьми на основе одинакового идеала Я.

Религия, мораль и социальное чувство — это глав­ное содержание высшего человека16 — первоначально

16 Наука и искусство здесь оставлены в стороне.

 

составляли одно. Согласно гипотезе, высказанной мной в книге «Totem und Tabu», они вырабатывались фило­генетически на отцовском комплексе; религия и нрав­ственное ограничение —через подавление подлинно­го комплекса Эдипа, социальные чувства — вследствие необходимости преодолеть излишнее соперничество между членами молодого поколения. Во всех этих нрав­ственных достижениях мужской пол, по-видимому, шел впереди; скрещивающаяся наследственность переда­ла это достояние также и женщинам. Социальные чув­ства еще поныне возникают у отдельного лица как над­стройка над завистливостью и соперничеством по отношению к братьям и сестрам. Так как враждебность не может быть умиротворена, то происходит отождест­вление с прежним соперником. Наблюдения над крот­кими гомосексуалистами укрепляют предположение, что и это отождествление является заменой нежного из­брания объекта, кладущего конец агрессивно-враждеб­ному отношению17.

С упоминанием филогенезиса всплывают, однако, новые проблемы, от разрешения которых хотелось бы скромно уклониться. Но ничего не поделаешь, следует отважиться на попытку, даже если боишься, что она вскроет недостаточность всех своих усилий. Вопрос гласит: кто в свое время выработал на почве отцовского комплекса религию и мораль — Я дикаря или его Оно? Если это было его Я, почему мы не говорим тогда просто о наследственности в Я? Если же Оно, то насколько это вяжется с характером Оно? Но, может быть, мы не впра­ве распространять дифференциацию Я, Сверх-Я и Оно на столь ранние времена? Или же должны честно при­знаться в том, что вся концепция происходящего в Я ни­чего не дает для понимания филогенеза и не может быть к нему применена?

Ответим прежде всего на то, что легче всего подда­ется ответу. Дифференциацию Я и Оно мы должны при­знать не только в первобытном человеке, но и в гораздо более простых существах, так как она является необхо­димым выражением воздействия внешнего мира. Сверх-Я мы выводим из тех самых переживаний, кото-

 

 

 

рые вели к тотемизму. Вопрос, принадлежал ли этот опыт и дости­жения Я или Оно, ско­ро оказывается тожде­ственным. Простейшее соображение подска­зывает нам, что Оно не в состоянии пережить или испытать внеш­нюю судьбу иначе, как посредством Я, которое замещает для него внешний мир. Однако все же нельзя говорить о прямой наследственности к Я. Здесь рас­крывается пропасть между реальным индивидуумом и понятием рода. Нельзя также понимать разницу между Я и Оно слишком грубо, нельзя забывать, что Я есть осо­бая дифференцированная часть Оно. Переживания Я вначале, по-видимому, пропадают для наследствен­ности; если же они обладают достаточной силой и часто повторяются у многих следующих в порядке рода друг за другом индивидуумов, то превращаются, так сказать, в переживания Оно, впечатления которого удержива­ются с помощью наследственности. Так, наследствен­ное Оно таит в себе остатки бесчисленных Я-существо-ваний, и если Я черпает свое Сверх-Я из Оно, то оно, может быть, лишь вновь выводит наружу более старые образования Я, воскрешает их к жизни.

История возникновения Сверх-Я делает понят­ным, что ранние конфликты Я с объективными привя­занностями Оно могут продолжаться в конфликтах с наследником последних Сверх-Я. Если Я плохо удалось подавление комплекса Эдипа, то его энергия облада­ния, происходящая из Оно, вновь проявится в реак­тивном образовании идеала Я. Обширная связь этого идеала с бессознательными влечениями объясняет за­гадку, почему самый идеал может оставаться в значи­тельной степени бессознательным и недоступным для Я. Борьба, кипевшая в более глубоких слоях, оказалась не доведенной до конца вследствие быстроты субли­мирования и отождествления и продолжается, как на картине Каульбаха «Битва гуннов», в более высокой области.

 






Дата добавления: 2014-10-22; просмотров: 187. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.095 сек.) русская версия | украинская версия