Студопедия Главная Случайная страница Задать вопрос

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Это об этом произведении в общем





 

Время возникновения «Книги Иова» может быть определено только гипотетически. Острота чувства и отчетливость мысли, характеризующие этот шедевр древнееврейской литературы, бескомпромиссность, с которой в нем поставлен «проклятый вопрос» о разладе между умственной доктриной и жизненной реальностью, заставляют думать о «послепленной» эпохе, скорее всего о IV в. до н. э Иов верит в того же бога и постольку стоит перед теми же проблемами, что любой иудей, но все‑таки он не иудей, и поэтому его устами можно было спрашивать об этом боге и об этих проблемах свободнее, чем устами иудейского персонажа.

Для того чтобы увидеть своих героев сквозь некий «магический кристалл» временной и пространственной дистанции, автор «Книги Иова» идет на тонкую и продуманную стилизацию: божественное имя «Яхве», по библейскому преданию, открытое специально Моисею и через него рождающемуся еврейскому народу, тщательно избегается в речах Иова и его друзей, хотя обильно присутствует в авторской речи. Иов принадлежит к иной эре, иному порядку вещей — он живет еще до Моисея. Его опыт первозданен, как опыт «праотца» Авраама.. Язык «Книги Иова» очень необычен; он изобилует дерзкими, неожиданными, порой загадочными сравнениями и метафорами, а также иноязычными словами арамейского или, по некоторым гипотезам, эдомитского происхождения. В нем довольно много речений, которые больше ни разу не встречаются в сохранившихся древнееврейских текстах и смысл которых приходится угадывать из контекста. В некоторых случаях значение слова было, вероятно, проблемой уже для истолкователей времен «Септуагинты» (III—I вв. до н. э.) и Талмуда (первая половина I тыс. н. э.). Для порчи текста тоже было достаточно много возможностей (хотя и далеко не так много, как это виделось науке несколько десятилетий назад).

 

Одна из самых загадочных и сопротивляющихся аналитическому исчерпанию Книг Библии — знаменитая «Книга Иова». В ней как нельзя более ярко выступает вкус к глубокомысленной словесной игре, к спору и сарказму. Но одновременно она несет в себе преодоление традиционного поучительства, про­тест против правоверной «премудрости». Нази­дания и притчи «хахамов» учили, как упорядо­чить свою жизнь в нерушимом мире с богом, с людьми и с самим собой; «Книга Иова» говорит о страшном опыте спора человека с богом, опы­те одиночества среди людей и разлада с самим собой. Для «мудрецов» весь мир был большой школой «страха божия», в которой человеку лучше всего быть первым учеником, послушным мальчиком. В «Книге Иова» показана граница, на которой самые хорошие школьные прописи теряют свой смысл.

Иов (Ийов) —имя, отлично известное древне-палестинскому фольклору. Это имя праведника, своей праведностью вошедшего в поговорку; когда в свое время Иезекиилю надо было на­звать трех заведомо беспорочных и угодных богу людей, он назвал Ноя, Даниила и Иова. («если бы среди земли той были такие мужи, как Ной, Даниил и Иов, то они бы и спасли души свои праведностью своею»). Итак, Иов — образец благочестия, примернейший из пример­ных учеников жизненной школы, имеющий пол­ное и неоспоримое право рассчитывать на на­граду. Таким и показывает его начало «Книги Иова», по-видимому особенно широко исполь­зующее традиционный материал: перед нами возникает образ искренней, чистосердечной, благообразной истовости богатого патриархаль­ного шейха, неуклонно блюдущего себя от гре­ха и во всем поступающего, как положено. Ка­жется, злу просто неоткуда войти в его жизнь. Но невозможное происходит, и его источник — тот самый бог, который был для оптимистиче­ских проповедников «премудрости» гарантом того, что в мире все идет правильно. «И был день, и пришли сыны божьи, чтобы предстать пред Яхве; и Сатана пришел с ними...» Ибо Сатана, как он изображен в этой сце­не, не враг бога, но противник человека, его искуситель и обвинитель (что и означает, собст­венно, имя «Сатан»). Этот космический проку­рор страшно умен, и слова его своей серьез­ностью требуют бога к ответу: он настаивает на том, что Иов боится бога не даром, что его безупречность обусловлена количеством его стад, его сытостью и благополучием. Вопрос, как мы видим, поставлен остро: что та­кое святость — добронравие человека, твердо знающего, что за хорошее поведение причитает­ся награда, или же верность до конца, имеющая опору только в себе самой? Чтобы этот вопрос получил ответ, чтобы нравственный план бытия был окончательно утвержден или окончательно разрушен, Яхве выдает Иова на пытку обвини­телю. Иов не отрекается от веры в правду как сущ­ность Яхве и основу созданного им мира; но тем невыносимее для него вопиющее противо­речие между этой верой и очевидностью жиз­ненной неправды. Поставлен вопрос, на который пет ответа, и это мучает Иова несравненно тя­желее, чем все телесные страдания. Чтобы как-то успокоиться, ему надо либо перестать верить в то, что должно быть, либо перестать видеть' то, что есть; в обоих случаях он выиграл бы пари Сатане. Первый выход ему предлагает жена:

Ты все еще тверд в простоте твоей? Похули бога — и умри!

(2, 9)

Второй выход — слепо верить в то, что доброде­тель всегда награждается, а порок всегда нака­зывается, и, следовательно, принять свою муку как возмездие за какую-то неведомую вину — рекомендуют трое друзей Иова. Эти друзья — мудрецы: сладкоречивый Элифаз из Темана, вспыльчивый Билдад из Шуаха и саркастиче­ский Цофар из Наамы. Все они, как и приличе­ствует поборникам ортодоксальной премудрости книжников, утверждают ненадежность личного опыта сравнительно с непререкаемым и непо­грешимым авторитетом отеческого предания. В нескончаемой череде затейливых сентенций варьируют они одну и ту же тему: блаженство праведника и обреченность грешника. Правед­ник, поучают они, может испытать лишь мимо­летное страдание, но огражден от всякой непоп­равимой беды, и сама природа — «камни поля» и «звери земли» — состоит с ним в союзе.

И вот в чем парадокс: трое мудрецов добросо­вестно выкладывают то, чему их учили, и им кажется, что они отстаивают дело и честь бога, как его адвокаты, между тем как на деле они солидарны с Сатаной, ибо так же, как и он, обу­словливают служение богу надеждой на на­граду.

Жалобы Иова — приговор не только трем друзьям, но и всему духовному миру, стоящему за ними, той самодовольной мудрости, которая разучилась ставить себя самое под вопрос. Эта мудрость — не мудрость; настоящую мудрость только предстоит отыскать, но куда направлять поиски? Человек умеет разведывать потаенные залежи руд, но потаенную мудрость он не на­учился выносить на свет.

Потом же появляется Елуй. Основная идея, принесенная с собой молодым мудрецом на затянувшейся диспут, примерно такова: страдание надо рассматривать не столь­ко как возмездие в юридическом смысле слова, сколько как целительное и очищающее средст­во, при помощи которого бог врачует тайные не­дуги человеческого духа и обостряет внутрен­нюю чуткость человека, его «слух»:

Страданием страдальца спасает Бог и в утеснении отверзает людям слух...

Является Яхве. Яхве говорит «из бури», как голос стихии, и сама его речь подоб­на буре. Один за другим возникают перед Иовом образы первозданной Вселенной: ликую­щие клики звезд, которые восславили закладку устоев земли; море, извергнувшееся из некоего таинственного «материнского чрева» и сдержан­ное в своем разбеге властным словом Яхве; заря, заставляющая проступать при свете вы­пуклости и вдавлины земли, как оттиск печати на глине; сокровенные кладовые града и снега... Если греческий мыслитель Протагор, может быть, в эту же эпоху (V в. до н. э.— наиболее вероятная датировка «Книги Иова») назвал че­ловека «мерой всех вещей», то здесь возникает картина Вселенной, для которой человек и все человеческое как раз не могут служить мерой.

Вдали от человеческой заботы и человеческой выгоды есть своя, дикая жизнь, жизнь степной травы и вольного зверя, и она подвластна толь­ко своим собственным законам, но имеет в пространстве мира нисколько не менее право­мочное место, чем жизнь людей. Вольное не сделать ручным, необузданное — не подчинить мере. Но окончательно выявляется несостоя­тельность человеческой меры при описании двух чудо-зверей — Бегемота и Левиафана. Оба они имеют конкретные черты реальных жи­вотных (гиппопотама, которого и мы называем еврейским словом «бегемот», и нильского кро­кодила), но их образы перерастают в мифоло­гические символы первозданного неукрощенно­го хаоса.

Образ Левиафана — это символ древнего ужа­са, внушаемого человеку чуждой ему природой. Но вот что удивительно: если для глаз челове­ка, помраченных страхом, это — чудище, то для глаз бога, чуждых страха, это — чудо. Там, где человек видит опасность, бог видит красоту; для него все «хорошо весьма», как говорится в библейском рассказе о сотворении мира. Левиа­фан хорош, как в первый день творения:

Не умолчу о действии мощи его,

о дивной соразмерности членов его...

(41, 4)

Яхве принуждает Иова взглянуть на мощь первобытного хаоса так, как смотрит он сам. Его речь грозна, и все же в ней есть нечто от доверительности ребенка, показывающего свою любимую игрушку. Бытие широко, очень широ­ко: в его горизонте наряду с человеком нахо­дится место для разгула сил Бегемота и Левиа­фана.

Ни на один из своих вопросов Иов не полу­чил ответа. Но в его душе наступает катарсис, не поддающийся рассудочному разъяснению. Его воля не сломлена, но он по доброй воле от­ступается от своего бунта. Яхве перестал для него быть бессмысленной прописной истиной и стал живым образом, загадочным, как все жи­вое. Именно это для Иова важнее всего — что он знает о Яхве не с чужих слов, а видит сам:

Только слухом слышал я о Тебе; ныне же глаза мои видят Тебя!

(42, 5)

Теперь искус Иова окончен. Способность чело-1 века к бескорыстной вере и бескорыстной вер­ности отстояла себя против наветов Сатаны. Вместе с Сатаной посрамлены его бессознатель­ные единомышленники, защитники теории на град и наказаний — Элифаз, Билдад и Цофар.

Всемирно-историческое значение «Книги Иова» определяется тем, что она подытожила центральную для Древнего Ближнего Востока проблематику смысла жизни перед лицом стра­даний невинных






Дата добавления: 2015-06-15; просмотров: 289. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.088 сек.) русская версия | украинская версия