Студопедия Главная Случайная страница Задать вопрос

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Третий период 2 страница





Дальше ее воспоминания становились такими отрывочными и хаотичными, что разобраться в этой путанице было очень трудно. Ей представлялось, что позднее вечером она пришла в себя и уехала, как намеревалась еще в Блэкуотер-Парке, к миссис Вэзи. Она напилась там чаю и провела ночь под крышей у миссис Вэзи. Она совершенно не помнила, как, когда и с кем она покинула дом, в который ее привез граф Фоско, но настойчиво твердила, что ночевала у миссис Вэзи. Самым удивительным было, что, по ее словам, ей помогла раздеться и лечь в постель миссис Рюбель. О чем они с миссис Вэзи разговаривали и кого еще она видела, помимо этой дамы, и почему миссис Рюбель оказалась там, она совершенно не помнила.

Еще более беспорядочными и неправдоподобными были ее воспоминания о том, что произошло на следующее утро. Ей смутно припоминалось, что она куда-то поехала (в каком часу это было, она сказать не могла) с графом Фоско и снова с миссис Рюбель в качестве его помощницы. Но как и почему она рассталась с миссис Вэзи, она не знала; не знала, в каком направлении ехала их карета, где они остановились и были ли в это время граф и миссис Рюбель вместе с ней. На этом ее печальная история заканчивалась. Дальше следовал полный провал памяти. У нее не осталось никаких, даже туманных, воспоминаний, она совсем не представляла себе, много ли дней прошло или всего один день, покуда вдруг она не очнулась в непонятном месте, окруженная совершенно незнакомыми ей женщинами.

Это был сумасшедший дом. Здесь она впервые услышала, как ее называют Анной Катерик. Одна из любопытных подробностей этой истории состояла в том, что она своими собственными глазами увидела на себе одежду Анны Катерик. В первую же ночь в лечебнице служительница показала ей метки на ее белье и сказала добродушно:

– Посмотрите на ваше собственное имя на этой одежде и перестаньте надоедать всем нам, что вы леди Глайд. Она мертва и в могиле, а вы живы и здоровы. Взгляните сюда! Вот ваша метка, вы найдете ее на всех своих старых вещах, которые мы сохранили: «Анна Катерик» – черным по белому!

Эту метку увидела и мисс Голкомб на белье своей сестры, когда они прибыли в Лиммеридж.

Эти смутные, иногда противоречивые воспоминания леди Глайд были единственным ответом на осторожные расспросы ее сестры по дороге в Камберленд. Мисс Голкомб остерегалась спрашивать о том, что произошло в лечебнице. Она понимала, что рассудок ее сестры не выдержал бы этого испытания. По добровольному признанию директора лечебницы было известно, что она прибыла туда 27 июля. С этого числа до 15 октября (день ее освобождения) она была под постоянным надзором, ей систематически внушали, что она Анна Катерик, и категорически отрицали, что она нормальный человек, искренне принимая ее за душевнобольную. Любой человек с менее впечатлительной нервной системой, физически более крепкий и здоровый, невыносимо страдал бы от такого тяжкого испытания. Никто не смог бы пройти через все это и сохранить душевное равновесие.

Приехав поздно вечером в Лиммеридж, мисс Голкомб мудро решила не предпринимать попыток сразу же установить личность леди Глайд, а подождать до завтра.

Наутро она первым долгом отправилась к мистеру Фэрли и, подготовив его, со всеми предосторожностями рассказала ему обо всем случившемся. Как только он оправился от своего ужаса и изумления, он гневно заявил, что мисс Голкомб позволила Анне Катерик одурачить себя. Он сослался на письмо графа Фоско и на собственные слова мисс Голкомб, которая раньше говорила, что между Анной Катерик и его покойной племянницей существовало поразительное сходство, и наотрез отказался хоть на минуту повидать эту сумасшедшую, появление которой в его доме было само по себе оскорбительным и недопустимым.

Мисс Голкомб вышла от него, переждала, пока первый припадок его гнева прошел, и, считая, что во имя простого человеколюбия мистер Фэрли должен повидать свою племянницу, прежде чем закроет перед ней двери ее собственного дома, без всякого предупреждения ввела леди Глайд к нему в комнату. Камердинер преградил им дорогу, но мисс Голкомб прошла мимо, ведя за руку свою сестру, и предстала с ней перед мистером Фэрли.

Сцена, последовавшая за этим, хотя и продолжалась всего несколько минут, не поддается описанию. Мисс Голкомб сама уклонялась от воспоминаний о ней. Скажем только: мистер Фэрли самым категорическим образом заявил, что не узнает женщину, которую к нему привели; в ее лице и манерах нет ничего общего с его племянницей, покоящейся на лиммериджском кладбище, и он обратится к законным властям, если самозванку немедленно не удалят из его дома.

Как бы неприязненно мы ни относились к эгоизму, черствости и полному отсутствию человечности у мистера Фэрли, все-таки совершенно немыслимо допустить, чтобы он сознательно совершил подлость, притворившись, что не узнает дочь своего родного брата. Как справедливо и разумно сочла мисс Голкомб, ужас и предубеждение помешали ему увидеть, что перед ним его родная племянница. Но когда затем она подвергла испытанию слуг, ей пришлось убедиться, что все они, без единого исключения, не уверены, чтобы не сказать больше, является ли леди, которую им показали, действительно их молодой хозяйкой или же Анной Катерик, ибо и раньше знали об их сходстве. Мисс Голкомб пришлось прийти к грустному выводу, что потрясения, пережитые леди Глайд, изменили ее внешность гораздо значительнее, чем это казалось самой мисс Голкомб. Гнусный обман, посредством которого леди Глайд выдали за мертвую, проник в дом, где она родилась, и вводил в заблуждение даже тех, среди которых она ранее жила. Несмотря на все это, положение, безусловно, не было вполне безнадежным.

Например, ее горничная Фанни, которой в это время не было в Лиммеридже, через день-два должна была вернуться. Будучи постоянно при леди Глайд и любя свою госпожу больше, чем другие слуги, она, весьма возможно, узнала бы ее. К тому же леди Глайд могла временно остановиться если не у себя в доме, то у кого-нибудь в деревне и подождать, пока ее здоровье и душевное равновесие настолько поправятся, что она станет более похожа на себя. Когда ее память восстановится, она, естественно, сможет говорить о своем прошлом в таких подробностях, о которых самозванка не имела бы и понятия. Таким образом, с течением времени ее тождественность будет установлена и доказана.

Но обстоятельства, при которых она вновь обрела свободу, делали все это практически невыполнимым. После Блэкуотер-Парка ее непременно станут искать в Лиммеридже. Люди, которым было поручено найти беглянку, могли появиться здесь через несколько часов, а мистер Фэрли был теперь в таком настроении, что они могли вполне рассчитывать на его поддержку и влияние на местные власти, чтобы помочь им задержать «Анну Катерик».

По этим соображениям мисс Голкомб вынуждена была немедленно увезти леди Глайд из ее собственного имения, где она подвергалась наибольшей опасности быть задержанной.

Разумнее и правильнее всего было немедленно вернуться в Лондон. Их следы надежно и быстро затеряются в лабиринте огромного города. Приготовлений к отъезду не требовалось, прощаться было не с кем. В этот памятный день мисс Голкомб убедила сестру собрать остатки мужества и сделать над собой последнее усилие. Никто не сказал им доброго слова на прощание, когда они вдвоем пустились в путь и навсегда расстались с Лиммериджем. Они проходили через холмы, лежавшие за кладбищем, когда леди Глайд стала настойчиво просить сестру вернуться, чтобы попрощаться с могилой матери. Мисс Голкомб пробовала возражать, но безуспешно. Ей не удалось поколебать решение своей сестры. Та была непреклонна. Ее тусклый взгляд загорелся внутренним огнем, ее исхудавшие пальцы, перед этим безжизненно лежавшие в руке сестры, с силой сжали эту дружественную руку. Я верю, что перст Божий указывал им обратный путь, – самая несчастная и обездоленная из людей почувствовала и поняла это. Они повернули обратно к кладбищу и тем самым навсегда связали в одно наши три судьбы.

 

III

 

Такова была эта история, насколько мы знали ее тогда. Мне стало ясно, когда мне ее рассказали, что два неизбежных вывода напрашиваются сами собой. Во-первых, хоть и смутно, но я уже понимал, как было задумано и осуществлено это злодеяние, как подстерегали каждую возможность для претворения его в жизнь, как были подтасованы факты, чтобы обеспечить полную безнаказанность этого дерзкого и запутанного преступления. В то время как отдельные его подробности все еще оставались для меня загадкой, мне было совершенно ясно, как гнусно, как страшно было использовано сходство между женщиной в белом и леди Глайд.

Анна Катерик была в доме графа под видом леди Глайд, леди Глайд заняла место умершей Анны Катерик в лечебнице для умалишенных. Все было подстроено таким образом, чтобы совершенно невиновные и непричастные люди (какими, бесспорно, были доктор, две служанки и, вероятно, директор лечебницы) оказались соучастниками этого преступления.

Второй вывод являлся следствием первого. Всем троим нам не приходилось ждать пощады от графа Фоско и сэра Персиваля Глайда. Успешное осуществление их гнусного замысла принесло этим двум злодеям чистую прибыль в тридцать тысяч фунтов – двадцать тысяч одному, а другому, через его жену, мадам Фоско, – десять тысяч. В силу этого, а также и по многим другим причинам они, вне всякого сомнения, были крайне заинтересованы в том, чтобы их преступление не было раскрыто. Они, бесспорно, ни перед чем не остановятся, пойдут на любую низость, чтобы доискаться, где скрылась их жертва, и разлучить ее с единственными ее друзьями на свете – с Мэриан Голкомб и со мной.

Отдавая себе ясный отчет в этой опасности – опасности, возраставшей с каждым днем, – я тщательно обдумал, где нам лучше всего укрыться. Я решил поселиться в восточной части Лондона, самой деловой и многолюдной. Я выбрал самый бедный и перенаселенный квартал, ибо чем напряженнее кипела вокруг нас борьба за кусок хлеба, тем меньше было риска, что досужие бездельники обратят внимание на новых людей, поселившихся среди них. Вот преимущество, которого я искал. Кроме того, наш квартал был выгоден для нас еще и в другом, не менее важном отношении. Там, зарабатывая себе на жизнь, мы могли жить дешевле, имели возможность экономить каждую копейку для достижения нашей цели, справедливой цели, к которой я теперь неуклонно стремился: исправить страшное злодеяние и восстановить попранные права Лоры.

Через неделю Мэриан Голкомб и я установили ежедневный порядок, в котором должна была протекать наша жизнь. Кроме нас, других квартирантов в доме не было. У нас был отдельный вход, нам не приходилось проходить через лавку. Мы условились, что ни Мэриан, ни Лора не сделают ни шагу из дому без меня. В мое отсутствие они ни в коем случае не должны впускать к себе кого бы то ни было. Незыблемо установив это правило, я отправился к человеку, которого знал в прошлом, – к граверу по дереву с большой практикой, – и попросил у него работы. Я сказал ему, что в силу некоторых причин мне не хотелось бы предавать огласке наши с ним деловые отношения.

Он сейчас же предположил, что я запутался в долгах, выразил мне свое сочувствие и обещал сделать для меня все возможное. Я не стал разубеждать его и усердно принялся за работу, которую он сразу же дал мне. Он знал, что может положиться на мою опытность и трудолюбие. Я обладал тем, чего он искал, – усидчивостью и способностями.

Хотя заработок мой был небольшим, его хватало на наши насущные потребности. Как только мы уверились в этом, Мэриан Голкомб и я подсчитали наши ресурсы. У нее оставалось двести или триста фунтов, у меня было около того. Наш общий капитал превышал четыреста фунтов. Я положил это маленькое богатство в банк, чтобы тратить из него только на необходимые розыски и расследования, которые я решил начать и довести до конца, даже если бы мне пришлось действовать в одиночку, без всякой помощи со стороны кого бы то ни было. Мы рассчитали наши ежедневные расходы и никогда не дотрагивались до нашего фонда, иначе как только в интересах Лоры и для нее.

Домашняя работа, которую делала бы служанка, если бы мы могли кому-нибудь довериться, была полностью возложена на Мэриан Голкомб. Она сама заявила в первый же день, что берет ведение нашего хозяйства на себя.

– Все, что могут делать женские руки, – сказала она, – научатся вот эти, – и протянула мне свои дрожащие от слабости руки.

Когда она завернула рукава бедного, поношенного платья, которое из предосторожности носила теперь, ее изможденные руки засвидетельствовали, как много ей пришлось пережить. Но неугасимый дух по-прежнему жил в этой женщине. Две крупные слезы медленно покатились по ее щекам, когда она посмотрела на меня. Но она смахнула их с намеком на прежнюю энергию и жизнерадостность и улыбнулась мне. Увы, это было лишь слабым отражением ее прежней искрометной улыбки.

– Не сомневайтесь в моем мужестве, Уолтер, – сказала она. – Плачет мое малодушие, а не я сама. Домашняя работа излечит его, вот посмотрите!

И она сдержала слово. Когда мы встретились к вечеру и она присела отдохнуть, победа была одержана. Ее большие черные глаза, умные и блестящие, взглянули на меня по-старому.

– Горе меня еще не сломило, – сказала она, – поверьте, я смогу выполнить свою часть работы. – И не успел я ответить, как она прибавила шепотом: – Верьте, что на меня можно возложить часть риска и опасностей. Вспомните об этом, когда настанет время и моя помощь вам понадобится.

Я вспомнил об этом, когда настало время.

К концу октября течение нашей жизни вошло в русло и все трое мы были так надежно затеряны и спрятаны, как будто дом наш стоял на одиноком, безлюдном острове, а огромный путаный лабиринт улиц и бесчисленное количество людей, окружавших нас, были водами бескрайнего океана. У меня оставалось теперь немного свободного времени, чтобы поразмыслить над планом моих будущих действий и над тем, как должен я вооружиться в предстоящей борьбе с сэром Персивалем и графом.

Опираться на мое и Мэриан свидетельство для установления личности Лоры было безнадежно. Если бы мы любили ее менее горячо, если б наша любовь не была несравненно проницательнее нашего рассудка, даже мы, пожалуй, не узнали бы ее с первого взгляда.

Изменение, которое претерпела ее внешность из-за страданий и ужасов прошлого, необычайно, почти безнадежно, усилило ее сходство с Анной Катерик. Когда я рассказывал о своем пребывании в Лиммеридже, я упомянул о том, как не похожи были они в каких-то неуловимых мелочах, хотя на первый взгляд их сходство и тогда было необычайным. Но в те дни ни один человек, увидев их рядом, не мог бы спутать их друг с другом, как часто путают близнецов. Теперь это было не так. Страдания и лишения наложили свою неизгладимую печать на юную красоту лица Лоры. Роковое сходство, которое я когда-то с ужасом заметил, было теперь более чем сходством – живым отражением, возникавшим перед моими глазами. Посторонние люди, знакомые, даже друзья, которые не могли видеть ее через призму нашей беспредельной любви, вправе были сомневаться в том, что она – Лора Фэрли, которую они когда-то знали.

Вначале я возлагал все упования на единственное, что могло бы помочь нам: я надеялся, что она вспомнит людей и события, знать которые могла только подлинная Лора Фэрли, но эта надежда оказалась несбыточной, как нам с Мэриан с грустью пришлось убедиться в дальнейшем. Мы поняли, что попытка вернуть ее к воспоминаниям об ужасном и тягостном прошлом грозит ей полной потерей рассудка и идет вразрез с нашими непрестанными заботами о ее скорейшем выздоровлении, с заботами о том, как привести в равновесие ее расстроенное сознание. Мы осмеливались напоминать ей только о повседневных домашних событиях нашего безоблачного прошлого в Лиммеридже, когда я впервые приехал туда учить ее рисованию. Тот день, когда я пробудил эти воспоминания, показав ей рисунок летнего домика, который она когда-то подарила мне и с которым я никогда не расставался, был днем рождения нашей первой надежды. С нежностью, очень бережно мы постепенно начали пробуждать в ней память о старых поездках и прогулках, и печальные, молящие, усталые глаза начали смотреть на меня и Мэриан с новым интересом, с новой осмысленностью, которыми мы с этой минуты так дорожили и которые так берегли. Я купил ей коробку красок и альбом, похожий на тот альбом для рисования, который был у нее в руках, когда я впервые ее увидал.

Снова – о Господи, снова! – в свободные от работы часы я сидел подле нее в нашей бедной комнате, выправляя при тусклом лондонском освещении кривые, спотыкающиеся линии, которые она пыталась провести на бумаге своей слабой, неуверенной рукой. День за днем пробуждался и рос ее интерес к этому занятию. Постепенно она начала думать о рисунках, говорить о них и терпеливо рисовать – с тем слабым отблеском прежней радости от моих похвал и собственных успехов, которая принадлежала прошлой ее жизни, напоминала об утерянном счастье минувших дней.

Мы помогали ей выздороветь с помощью простых, непритязательных средств. Мы брали ее на прогулки в хорошую погоду и гуляли в тихом старом сквере неподалеку от дома, где не было ничего, что могло бы растревожить и испугать ее; мы тратили немного денег из фонда в банке, чтобы покупать ей вино и необходимое ей хорошее питание; мы развлекали ее по вечерам детскими играми в карты и книгами с картинками, которые я брал у моего хозяина, гравера. Всем этим и другими подобными забавами мы успокаивали ее, укрепляли ее душевные силы и, не переставая, надеялись, и всем сердцем любили ее, никогда не отчаиваясь вернуть ей прежнее счастье и прежнее имя. Но безжалостно вырвать ее из спокойного уединения, поставить ее лицом к лицу с посторонними, чужими людьми или со знакомыми, которые были почти чужими, напомнить ей горестные впечатления ее прошлого, которых мы так тщательно избегали, даже если это и было в ее интересах, мы не решались. Каких бы жертв это ни стоило, как бы долго ни пришлось этого ждать, зло, которое ей причинили, надо было исправить помимо нее, без ее помощи, оберегая ее от каких бы то ни было новых потрясений.

Решение мое было принято. Надо было подумать, как его осуществить. Посоветовавшись с Мэриан, я решил собрать как можно больше фактов и затем обратиться к мистеру Кирлу (зная, что ему можно довериться) за советом: можем ли мы рассчитывать, что закон будет на нашей стороне? Я не имел права рисковать всем будущим Лоры, действуя по собственному усмотрению. Если была хоть малейшая возможность, надо было заручиться чьей-то надежной помощью.

Прежде всего я почерпнул сведения из дневника, который Мэриан Голкомб вела в Блэкуотер-Парке. В нем были строки, относящиеся ко мне. Ей не хотелось, чтобы я читал их. Она сама читала мне свой дневник, а я записывал нужные мне факты. Мы могли заниматься этим только поздно вечером. Три вечера были посвящены этому занятию. Я узнал все, что могла рассказать Мэриан.

Затем я решил собрать все дополнительные факты, какие мог получить от других, не возбуждая при этом подозрений. Я поехал к миссис Вэзи с целью проверить, правда ли, что Лора ночевала у нее. Принимая во внимание возраст и бесхитростность миссис Вэзи, я из предосторожности скрыл от нее положение, в котором мы находились, и говорил о Лоре как о «покойной леди Глайд». Ответы миссис Вэзи только подтвердили мое раннее предположение. Лора написала своей старой гувернантке, что будет ночевать у нее, но в действительности не ночевала.

В данном случае, как и во многих других, она ошибочно принимала свое намерение сделать что-то или поступить так-то за реальные факты, на самом деле не имевшие места. Объяснить причину такого разрыва между ее путаными представлениями и действительностью было нетрудно, но это несоответствие могло серьезно повредить нам. Противоречивость ее показаний в самом начале подорвала бы доверие к ней и сыграла бы роковую роль в исходе судебного процесса.

Когда я попросил показать мне письмо, которое Лора написала миссис Вэзи из Блэкуотер-Парка, мне дали его без конверта, уничтоженного задолго до этого. В самом письме никаких дат не упоминалось, не было проставлено даже дня недели. Оно содержало только следующие строки:

 

 

«Дорогая моя миссис Вэзи, я в большой тревоге и волнении. Может быть, я приеду к Вам завтра вечером и попрошусь переночевать. Я не могу рассказать Вам в письме, что случилось, – я пишу и очень боюсь и не могу ни на чем сосредоточиться. Пожалуйста, будьте дома, когда я приеду. Я обниму и расцелую Вас и все расскажу Вам.

Ваша любящая Лора».

 

 

Чем могли помочь нам эти строки? Ничем.

Возвратившись от миссис Вэзи, я попросил Мэриан обратиться (соблюдая все те же предосторожности) к миссис Майклсон. Мэриан должна была ей написать, что, имея серьезные причины сомневаться в добропорядочности графа Фоско, она просит домоправительницу прислать ей краткий отчет о событиях, имевших место в Блэкуотер-Парке, с целью установить истинные факты. Пока мы ждали ответа, который пришел через неделю, я поехал к доктору Гудрику в Сент-Джонз-Вуд как посланец от мисс Голкомб, чтобы собрать как можно больше подробностей о последней болезни «ее сестры», чего не мог сделать из-за недостатка времени мистер Кирл. С помощью мистера Гудрика я получил копию акта о смерти леди Глайд и повидался с женщиной (Джейн Гулд), которая приготовила тело умершей для погребения. Через нее я получил возможность встретиться со служанкой Эстер Пинхорн. Та недавно ушла от графини Фоско, повздорив со своей хозяйкой, и жила у знакомых миссис Гулд. Я получил отчеты от домоправительницы, от доктора Гудрика, Джейн Гулд и Эстер Пинхорн в таком виде, как они представлены здесь. Собрав сведения, описанные в этих документах, я счел себя достаточно подготовленным, чтобы поговорить с мистером Кирлом. Мэриан написала ему обо мне и указала день и час, когда я приду повидать его по важному личному делу.

Утром у меня было достаточно времени, чтобы повести Лору на обычную прогулку и, возвратившись, усадить ее за рисование. Когда я встал, чтобы уйти, она взглянула на меня с видимым волнением, и пальцы ее по-старому начали нервно перебирать лежащие на столе карандаши и кисти.

– Я вам еще не надоела? – сказала она. – Вы уходите не потому, что я вам надоела? Я постараюсь стать лучше – я постараюсь скорее выздороветь. Любите ли вы меня по-прежнему, Уолтер, теперь, когда я такая бледная и худая и так медленно учусь рисовать?

Она говорила, как ребенок, она по-детски открывала мне все свои мысли. Я остался на несколько минут и сказал ей, что теперь она мне еще дороже, чем была в прошлом.

– Постарайтесь стать снова здоровой, – сказал я, чтобы поддержать зародившуюся в ней новую надежду на будущее, – постарайтесь поскорее выздороветь ради меня и Мэриан.

– Да, – сказала она себе, возвращаясь к своему рисованию, – я должна постараться. Ведь они оба так меня любят. – Она вдруг подняла на меня глаза: – Не уходите надолго! Когда вас нет, чтобы помочь мне, Уолтер, я ничего не могу нарисовать!

– Я скоро вернусь, дорогая, скоро вернусь и посмотрю, что у вас выходит.

Голос мой дрогнул помимо моей воли. Я заставил себя выйти из комнаты. Все мои душевные силы могли понадобиться мне в этот день.

Открыв двери, я сделал знак Мэриан, чтобы она вышла за мной на лестницу. Необходимо было подготовить ее к возможным неприятностям, которые могли случиться в результате того, что я слишком открыто показывался на улицах.

– По всей вероятности, через несколько часов я вернусь, – сказал я. – Никого не впускайте, как обычно. Если что-нибудь произойдет...

– Что может произойти? – перебила она. – Скажите уж откровенно, Уолтер, есть ли какая-нибудь опасность? Мне надо быть наготове.

– Единственная опасность, – отвечал я, – заключается в том, что, возможно, сэр Персиваль Глайд вернулся в Лондон, узнав об исчезновении Лоры из лечебницы. Вы помните, он следил за мной до моего отъезда из Англии и, очевидно, знает меня в лицо, хотя я его никогда не видел.

Она положила мне руку на плечо и молча взволнованно посмотрела на меня. Я увидел, что она полностью отдает себе отчет в серьезной опасности, которая нам грозила.

– Не думаю, что сэр Персиваль Глайд или его подручные скоро обнаружат меня в Лондоне. Но такая возможность имеется, – сказал я. – Поэтому вы не должны тревожиться, если сегодня я не вернусь. Вы успокоите Лору под любым предлогом, правда? Если у меня будет малейшее подозрение, что за мной следят, я приму меры и ни один сыщик не дойдет за мной до этого дома. Как бы долго я ни задержался, не сомневайтесь в моем возвращении, Мэриан, и не бойтесь никого.

– Никого! – отвечала она твердо. – Вы не пожалеете, Уолтер, что ваш единственный помощник – женщина. – Она помолчала и задержала меня еще на минуту. – Будьте осторожны! – сказала она, крепко сжимая мою руку. – Будьте осторожны!

Я ушел на поиски нужных мне сведений – в темный, опасный путь, который начинался у дверей конторы поверенного.

 

IV

 

Ничего особенного на моем пути в контору мистеров Гилмора и Кирла на Чансери-лейн не случилось.

Когда мистеру Кирлу отнесли мою визитную карточку, мне в голову пришло одно соображение, и я пожалел, что раньше не подумал о нем. Из записей Мэриан было совершенно ясно, что граф Фоско вскрыл ее письмо из Блэкуотер-Парка к мистеру Кирлу и с помощью своей жены перехватил ее второе письмо к нему же. Поэтому граф прекрасно знал адрес конторы и хорошо понимал, что, если Мэриан после побега Лоры из лечебницы будет нуждаться в совете и помощи, она обратится, конечно, к мистеру Кирлу. По распоряжению графа и сэра Персиваля первым долгом будет установлено наблюдение за конторой на Чансери-лейн. Если наблюдать будут те, кто следил за мной до отъезда из Англии, они сразу же узнают меня. Я допускал, что меня могут случайно выследить на улице, но мысль о риске, связанном с конторой, не приходила мне в голову. Исправлять эту ошибку было уже поздно – поздно было думать о том, что я мог условиться о встрече с поверенным в каком-нибудь другом месте. Мне оставалось только, покидая Чансери-лейн, принять необходимые предосторожности и ни в коем случае не возвращаться домой прямым путем.

Мне пришлось прождать несколько минут в передней. Затем меня провели в кабинет к мистеру Кирлу. Это был бледный, худой, сдержанный человек с внимательными глазами, тихим голосом и спокойными манерами. Я сразу понял, что симпатии его завоевать нелегко, что вывести его из профессионального равновесия трудно и подкупить невозможно. Лучшего юриста для моих целей нельзя было и придумать. Если бы он пришел к решению, для нас благоприятному, мы могли бы с уверенностью считать, что выиграем наш процесс.

– Прежде чем я заговорю о делах, по которым я пришел к вам, – сказал я, – должен предупредить вас, мистер Кирл, что займу у вас довольно много времени.

– Мое время в распоряжении мисс Голкомб, – отвечал он. – Во всем, что касается ее дел, я выступаю в качестве поверенного своего компаньона, мистера Гилмора. Он сам просил меня об этом, когда вынужден был временно оставить практику.

– Разрешите спросить: мистер Гилмор в Англии?

– Нет, он живет у родственников в Германии. Его здоровье поправилось, но, когда он вернется, неизвестно.

Пока мы обменивались этими фразами, он рылся в бумагах, лежащих у него на столе, и наконец вынул и положил перед собой запечатанное письмо. Мне показалось, что он хочет протянуть его мне, но, почему-то передумав, он положил письмо на стол, уселся в кресло и стал молча ждать, что я ему скажу.

Не теряя времени, я рассказал о фактах, уже описанных на этих страницах.

Он был юристом до мозга костей, и все же я нарушил его профессиональную невозмутимость. Возгласы изумления, которые он не мог подавить, прерывали меня несколько раз. Под конец я задал ему главный вопрос:

– Что вы об этом думаете, мистер Кирл?

Он был слишком осторожен, чтобы ответить мне прямо, пока не соберется с мыслями.

– Прежде чем ответить, – сказал он, – я попрошу разрешения задать вам несколько вопросов, чтобы, так сказать, не плутать в лесу.

Его вопросы были острыми, подозрительными, недоверчивыми. Мне стало ясно, что он считает меня жертвой заблуждения и, если бы не рекомендательное письмо мисс Голкомб, готов был бы заподозрить меня в каком-то хитроумном мошенничестве.

– Вы верите, что я говорил вам правду, мистер Кирл? – спросил я, когда он перестал экзаменовать меня.

– Что касается вашего собственного убеждения, я уверен, что вы говорите правду, – отвечал он. – Я питаю глубочайшее уважение к мисс Голкомб и потому уважаю и человека, которому она доверяет в таком серьезном деле. Я пойду даже дальше, если хотите, и соглашусь из вежливости, во избежание споров, что тождество этой женщины с леди Глайд неоспоримо для мисс Голкомб и для вас. Но вы пришли ко мне за юридическим советом. Как юрист, и только как юрист, я обязан сказать вам, мистер Хартрайт, что у вас нет ни малейших доказательств вашей правоты.

– Это сильно сказано, мистер Кирл.

– Я постараюсь, чтобы это было столь же ясно. Свидетельства о факте смерти леди Глайд совершенно удовлетворительны. Ее родная тетка свидетельствует, что она приехала к графу Фоско, заболела и умерла. Затем есть медицинское заключение о ее смерти, последовавшей в силу естественных причин. Есть факт похорон в Лиммеридже и заключительное свидетельство – надпись на надгробном памятнике. Вот факты, которые вы хотите опровергнуть. Какие у вас есть доказательства, что личность, которая умерла и была похоронена, – не леди Глайд?

Рассмотрим основные пункты вашего заявления. Мисс Голкомб едет в некую частную лечебницу и видит там некую пациентку. Нам известны следующие неоспоримые факты: женщина по имени Анна Катерик, необыкновенно похожая на леди Глайд, убежала из лечебницы; особа, вторично принятая в лечебницу в июле, называется Анной Катерик; джентльмен, привезший ее туда, предупредил мистера Фэрли, что душевнобольная Анна Катерик выдает себя теперь за его умершую племянницу, и действительно она, Анна Катерик, постоянно утверждает в лечебнице (где ей никто не верит), что она леди Глайд. Вот факты. Что вы можете им противопоставить? То, что мисс Голкомб узнала в этой женщине свою сестру? Но дальнейшие события противоречат этому. Заявила ли мисс Голкомб владельцу лечебницы об установлении личности своей сестры и приняла ли законные меры, чтобы взять ее оттуда? Нет! Она тайно подкупила служительницу и устроила побег. Когда пациентку освободили таким незаконным путем и привезли к мистеру Фэрли – узнал ли он ее? Усомнился ли хоть на одно мгновение в смерти своей племянницы? Нет. Узнали ли ее слуги? Нет. Осталась ли она по соседству с родным домом, чтобы добиться признания своей личности путем дальнейших доказательств? Нет. Ее тайно увозят в Лондон. За это время вы также узнали в ней леди Глайд, но вы не родственник – вы даже не старый друг ее семьи. Слуги свидетельствуют против вас; мистер Фэрли свидетельствует против мисс Голкомб, а предполагаемая леди Глайд дает самые противоречивые показания. Она заявляет, что провела ночь в некоем доме. Вы сами говорите, что она там не была. Вы сами заявляете, что ее душевное состояние не позволяет ей подвергаться какому-либо допросу со стороны судебных властей и самой доказать свою правоту. Я пропускаю некоторые подробности, чтобы не терять времени. Я спрашиваю вас: если бы дело пошло в суд, на рассмотрение присяжных, обязанных считаться с фактами, а не с предположениями, какие неопровержимые доказательства мы могли бы им представить?






Дата добавления: 2015-08-29; просмотров: 240. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.017 сек.) русская версия | украинская версия