Студопедия — История Грина 36 страница
Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

История Грина 36 страница






- Пойдем-ка в вагон, - обещающе предложил Бунчук.

Они влезли в вагон. Дугин кого-то расталкивал ногами, вполголоса

говорил:

- Вставайте, ребятежь! Человек нужный прибыл к нам в гости. Ну,

поторапливайтесь, служивые, поскореича!

Казаки покряхтывали, вставали. Чьи-то большие, провонявшие табаком и

конским потом ладони, бережно касаясь, ощупали в темноте лицо присевшего

на седло Бунчука; густой мазутный бас спросил:

- Бунчук?

- Я. А это ты, Чикамасов?

- Я, я. Здорово, дружок!

- Здравствуй.

- Зараз сбегаю, ребят третьего взвода покличу.

- Ну-ну!.. Мотай.

Третий взвод пришел почти целиком, лишь двое остались при лошадях.

Казаки подходили к Бунчуку, совали черствые краюхи ладоней, наклоняясь,

вглядывались при свете фонаря в его большое, угрюмоватое лицо, называли то

Бунчуком, то Ильей Митричем, то Илюшей, но во всех голосах одним тоном

звучал товарищеский, теплый привет.

В вагоне стало душно. На дощатых стенах танцевали световые блики,

качались и увеличивались в размерах безобразные тени, жирным лампадным

светом дымился фонарь.

Бунчука заботливо усадили к свету. Передние сидели на корточках,

остальные, стоя, обручем сомкнулись вокруг. Тенористый Дугин откашлялся.

- Письмо твою, Илья Митрич, мы надысь получили, одначе нам хотится

послушать от тебя и чтоб ты посоветовал нам, как в дальнейшем быть. Ить

двигают нас к Питеру - что ты поделаешь?

- Видишь, какое дело, Митрич, - заговорил стоявший у самых дверей казак

с серьгой в морщеной мочке уха, тот самый казак, которого обидел некогда

Листницкий, не разрешив кипятить чай на окопном щите, - тут к нам

подбиваются разные агитаторы, отговаривают - мол, не ходите на Петроград,

мол, воевать нам промеж себя не из чего, и разное подобное гутарют. Мы

слухать - слухаем, а веры им дюже не даем. Чужой народ. Может, они нас под

монастырь надворничать ведут, - кто их знает? Откажись, а Корнилов

черкесов направит - и вот опять кроворазлитие выйдет. А вот ты - наш,

казак, и мы тебе веры больше даем и очень даже благодарственны, что

письмишки нам из Питера писал и газеты опять же... тут, признаться,

бумагой бедствовали, а газеты получим...

- Чего мелешь, чего брешешь, дурья голова? - возмущенно перебил один. -

Ты - неграмотный, так думаешь - и всем темно, как тебе? Как будто мы на

курево газеты потребляли! Вперед, Илья Митрич, мы их от головы до хвоста

перечитаем, бывалоча.

- Набрехал, дьявол грызной!

- "На курево" - рубанул тоже!

- С дуру, как с дубу!

- Братушки! Я не в том понятии сказал, - оправдывался казак с серьгой.

- Конешно, спервоначалу мы газеты читали...

- Вы самое читали?

- Мне грамоту не привелось узнать... к тому говорю, что вообче читали,

а потом уж на курево...

Бунчук, скупо улыбаясь, сидел на седле, посматривал на казаков; ему

неудобно было говорить сидя, он привстал и, поворачиваясь к фонарю спиной,

медленно, натужно заговорил:

- В Петрограде вам делать нечего. Никаких бунтов там нет. Знаете вы,

для чего вас туда посылают? Чтобы свергнуть Временное правительство...

Вот! Кто вас ведет? - царский генерал Корнилов. Для чего ему надо спихнуть

Керенского? Чтобы самому сесть на это место. Смотрите, станичники!

Деревянное ярмо с вас хочут скинуть, а уж ежели наденут, так наденут

стальное! Из двух бед надо выбирать беду, какая поменьше. Не так ли? Вот и

рассудите сами: при царе в зубы вас били, вашими руками на войне жар

загребали. Загребают и при Керенском, но в зубы не бьют. Но совсем

по-другому будет после Керенского, когда власть перейдет к большевикам.

Большевики войны не хотят. Будь власть в их руках - сейчас же был бы мир.

Я не за Керенского, черт ему брат, - все они одним миром мазаны! - Бунчук

улыбнулся и, вытирая рукавом пот со лба, продолжал: - Но я зову вас не

проливать кровь рабочих. Если будет Корнилов, то в рабочей крови по колено

станет бродить Россия, при нем труднее будет вырвать власть и передать ее

в руки трудящегося народа.

- Погоди трошки, Илья Митрич! - сказал, выходя из задних рядов,

небольшой казак, такой же коренастый, как и Бунчук; он откашлялся, потер

длинные руки, похожие на обмытые водой корни дуба-перестарка, и, глядя на

Бунчука улыбающимися светло-зелеными, клейкими, как молодые листочки,

глазами, спросил: - Ты вот про ярмо гутарил... А большевики, как заграбают

власть, какую ярмо на нас наденут?

- Ты что же, сам на себя будешь ярмо надевать?

- Как это - сам?

- А так. Ведь при большевиках кто будет у власти? Ты будешь, если

выберут, или Дугин, или вот этот дядя. Выборная власть, Совет. Понял?

- А сверху кто?

- Опять же кого выберут. Выберут тебя - и ты будешь сверху.

- Ой ли? А не брешешь ты, Митрич?

Казаки засмеялись, заговорили все сразу, даже часовой, стоявший у

двери, отошел на минуту, вмешался в разговор.

- А всчет землишки они как?

- Не заберут у нас?

- Войну-то прикончут? Или, может, зараз тольки сулятся, чтоб за них

руки подымали?

- Ты нам все по совести рассказывай!

- Мы тут в потемках блукаем.

- Чужим-то верить опасно. Брехни много...

- Вчерась матросик какой-то об Керенском плакал, а мы его за волосья да

из вагона.

- "Вы, шумит, кондры!.." Чудак!

- Мы этих слов не понимаем, с чем их едят.

Бунчук, поворачиваясь во все стороны, щупал глазами казаков, ждал, пока

угомонятся. У него исчезла бывшая вначале неуверенность в успехе своего

предприятия, и он, завладев настроением казаков, уже твердо знал, что во

что бы то ни стало задержит эшелон в Нарве. Днем раньше, когда, явившись в

Петроградский районный комитет партии, он предложил себя в качестве

агитатора для работы среди подходивших к Петрограду частей 1-й Донской

дивизии, был уверен в успехе, но добрался до Нарвы - и уверенность в нем

поколебалась. Он знал, что какими-то иными словами надо говорить с

казаками, со страхом чувствовал, что, пожалуй, и не найдет общего языка,

потому что, вернувшись девять месяцев назад в рабочую гущу, вновь кровно

сросся с ней - выступая, привык, что его чувствуют и понимают с полуслова,

а тут, с земляками, требовались иной, полузабытый, черноземный язык,

ящериная изворотливость, какая-то большая сила убеждения - чтобы не только

опалить, но и зажечь, чтобы уничтожить напластовавшийся веками страх

ослушания, раздавить косность, внушить чувство своей правоты и повести за

собой.

Вначале, когда заговорил, собственным слухом ловил в голосе своем

спотыкающуюся неуверенность, наигранность, будто со стороны вслушивался в

свои бессочные слова, ужасался неубедительности приводимых доводов,

мучительно шарил в голове, разыскивал какие-то большие, тяжелые глыбы

слов, чтобы ломать ими, крушить... И вместо этого с неизъяснимой горечью

ощущал, как мыльными пузырями срываются с его губ легковесные фразы, а в

голове путаются выхолощенные, скользкие мысли. Он стоял, обжигаясь потом,

тяжко дыша. Говорил, просверливаемый навылет одной мыслью: "Мне доверили

такое большое дело - и вот я его поганю собственными руками... Слова не

свяжу... Да что же это со мной? Другой на моем месте сказал бы и убедил в

тысячу раз лучше... О, черт, какая же я бездарь!"

Казак с зелеными клейкими глазами, спросивший о ярме, выбил из

состояния дурного полузабытья; разговор, поднявшийся после этого, дал

Бунчуку возможность встряхнуться, оправиться, и потом, дивясь самому себе,

чувствуя необычайный прилив сил и богатейший подбор ярких, отточенных,

режущих слов, он загорелся и, тая под внешним спокойствием прихлынувшее

возбуждение, уже веско и зло разил ехидные вопросы, вел разговор, как

всадник, усмиривший досель необъезженного, запененного в скачке коня.

- А ну, скажи: чем плохое Учредительное собрание?

- Ленина-то вашего немцы привезли... нет? А откель же он взялся... с

вербы?

- Митрич, ты своей охотой приехал аль подослали тебя?

- Войсковые земли кому отойдут?

- А чем нам при царе плохо жилось?

- Меньшевики ить тоже за народ?

- У-нас Войсковой круг, власть народная - на что нам Советы? -

спрашивали казаки.

Разошлись за полночь. Порешили собраться на следующее утро обеими

сотнями на митинг. Бунчук остался ночевать в вагоне. Чикамасов предложил

ему ложиться с, ним. Крестясь на сон грядущий, укладываясь, предупредил:

- Ты, Илья Митрич, может, без опаски ложишься, так ты извиняй... У нас,

дружок, вошки водются. Коли наберешься - не обижайся. С тоски такую

ядреную вшу развели, что прямо беда! Каждая с холмогорскую телку ростом. -

Помолчав, тихонько спросил: - Илья Митрич, а из каких народов Ленин будет?

Словом, где он родился и произрастал?

- Ленин-то? Русский.

- Хо?!

- Верно, русский.

- Нет, браток! Ты, видать, плохо об нем знаешь, - с оттенком

собственного превосходства пробасил Чикамасов. - Знаешь, каких он кровей?

Наших. Сам он из донских казаков, родом из Сальского округа, станицы

Великокняжеской, - понял? Служил батарейцем, гутарют. И личность у него

подходящая - как у низовских казаков: скулья здоровые и опять же глаза.

- Откуда ты слышал?

- Гутарили промеж собой казаки, довелось слыхать.

- Нет, Чикамасов! Он - русский, Симбирской губернии рожак.

- Нет, не поверю. А очень даже просто не поверю. Пугач из казаков? А

Степан Разин? А Ермак Тимофеевич? То-то и оно! Все, какие беднеюшчий народ

на царей подымали, - все из казаков. А ты вот говоришь - Симбирской

губернии. Даже обидно, Митрич, слухать такое...

Улыбаясь, Бунчук спросил:

- Так говорят, что - казак?

- Он и есть казак, только зараз не объявляется. Я, как на личность

глазами кину, - доразу опознаю. - Чикамасов закурил и, дыша в лицо Бунчуку

густым махорочным запахом, задумчиво кашлянул. - Диву я даюсь, и мы тут до

драки спорили: ежели он, Владимир Ильгич, - нашинский казак, батареец, то

откель он мог такую огромную науку почерпнуть? Гутарют, будто спервоначалу

войны попал он к немцам в плен, обучался там, а потом все науки прошел да

как начал ихних рабочих бунтовать да ученым очки вставлять, - они и

перепужались до смерти. "Иди, говорят, лобастый, восвоясы. Христос с

тобой, а то ты нам таких делов напутляешь, что и в жисть не расхлебать!" -

и проводили его в Россию, забоялись, как бы он рабочих не настропалил.

Ого! Он, брат, зубец! - не без хвастливости произнес Чикамасов последнюю

фразу и радостно засмеялся в темноту: - Ты, Митрич, не видал его? Нет?

Жалко. Гутарют, у него башка агромадная. - Покашлял, выпустил через

ноздрину рыжий сноп дыма и, докуривая цигарку, продолжал: - Во каких бабы

побольше бы родили. Зубец, пра! Он ишо не одному царю перекрут сделает...

- И вздохнул: - Нет, Митрич, ты не спорий со мной: Ильгич-то - казак...

Чего уж там тень наводить! В Симбирской губернии таких и на кореню не

бывает.

Бунчук промолчал, долго лежал, улыбаясь, не закрывая глаз.

Уснул не скоро, - его и в самом деле густо обсыпали вши, расползлись

под рубахой огневой, нудной чесоткой; рядом вздыхал и скреб тело

Чикамасов, отпугивала дремоту чья-то фыркающая беспокойная лошадь. Он

совсем уже было заснул, но неполадившие лошади подрались, затопали, зло

взвизжались.

- Балуй, дьявол!.. Тр-р-р! Тр-р-р, проклятый!.. - заспанным тенорком

вскричал вскочивший Дугин и чемто тяжелым ударил ближнюю лошадь.

Бунчук, одолеваемый вшами, поворочался, перевернулся на другой бок и, с

досадой сознавая, что сон ушел надолго, стал думать о завтрашнем митинге.

Пытался представить себе - во что выльется противодействие офицеров,

усмехнулся: "Сбегут, наверное, если казаки дружно запротестуют, а впрочем,

черт их знает! На всякий случай договорюсь с гарнизонным комитетом".

Как-то непроизвольно вспомнил эпизод из войны, атаку в октябре 1915 года,

а затем память, словно обрадовавшись, что направили ее на знакомую,

утоптанную тропу, настойчиво и злорадно стала подсовывать обрезки

воспоминаний: лица, безобразные позы убитых русских и немецких солдат,

разноголосую речь, бескрасочные, стертые временем куски виденных когда-то

пейзажей, невысказанные, почему-то сохранившиеся мысли, внутренне еле

ощутимые отзвуки канонады, знакомый стук пулемета и шорох ленты, бравурную

мелодию, красивый до боли, чуть блеклый рисунок рта любимой когда-то

женщины и опять клочки войны: убитые, осевшие холмики братских могил...

Бунчук засуетился; приподнявшись, сел, вслух сказал или только подумал:

"До смерти буду носить вот эти воспоминания, и не я один, а все, кто

уцелеет. Искалечили, надругались над жизнью!.. Проклятые! Проклятые!.. Вы

и смертью не покроете свою вину!.."

И еще вспомнил двенадцатилетнюю Лушу, дочь убитого на войне

петроградского рабочего-металлиста, приятеля, с которым некогда вместе

работали в Туле. Вечером шел по бульвару. Она - этот угловатый, щуплый

подросток - сидела на крайней скамье, ухарски раскинув тоненькие ноги,

покуривая. На увядшем лице ее - усталые глаза, горечь в углах накрашенных,

удлиненных преждевременной зрелостью губ. "Не узнаете, дяденька?" - хрипло

спросила она, улыбаясь с профессиональной заученностью, и встала, совсем

по-детски беспомощно и горько заплакала, сгорбясь, прижимаясь головой к

локтю Бунчука.

Он чуть не задохнулся от хлынувшей в него ядовитой, как газ, ненависти;

бледнея, заскрипел зубами, застонал. После долго растирал волосатую грудь,

дрожал губами; ему казалось, что ненависть скипелась в груди горячим

комком шлака, - тлея, мешает дышать и причиняет эту боль в левой стороне

под сердцем.

Он не уснул до утра. А с рассветом, пожелтевший, угрюмый больше, чем

всегда, пошел в комитет железнодорожников, договорился, что казачий эшелон

из Нарвы не выпустят, и через час вышел на поиски членов гарнизонного

комитета.

Вернулся к составу в восьмом часу. Шел, всем телом ощущая утреннюю

тепловатую прохладу, смутно радуясь и вероятному успеху своей поездки, и

солнцу, перелезавшему через ржавую крышу пакгауза, и музыкальному,

певучему тембру доносившегося откуда-то женского голоса. Перед зарей

отзвенел дождь, буйный, проливной и короткий. Песчаная земля на путях была

размыта, извилюжена следами крохотных ручейков, пресно пахла дождем и еще

хранила на своей поверхности, там, где втыкались дождевые капли, густой

засев чуть подсохших крохотных ямочек - будто оспа изрябила ее.

Обходя состав, навстречу Бунчуку шел офицер в шинели и высоких

обляпанных грязью сапогах. Бунчук узнал есаула Калмыкова, чуть замедлил

шаг, выжидая. Они сошлись. Калмыков остановился, холодно блеснул косыми

черными глазами:

- Хорунжий Бунчук? Ты на свободе? Прости, руки я тебе не подам...

Он туго сжал губы, сунул руки в карманы шинели.

- Я не собираюсь протягивать тебе руку... ты поспешил, - насмешливо

отозвался Бунчук.

- Ты что же, спасаешь здесь шкуру? Или... приехал из Петрограда? Не от

душки ли Керенского?

- Это что - допрос?

- Законное любопытство к судьбе некогда дезертировавшего сослуживца.

Бунчук, затая усмешку, пожал плечами:

- Могу тебя успокоить: я приехал сюда не от Керенского.

- Но ведь вы же сейчас, перед лицом надвигающейся опасности,

трогательно единитесь. Итак, все же, кто ты? Погон нет, шинель

солдатская... - Калмыков, шевеля ноздрями, презрительно и сожалеюще

оглядел сутуловатую фигуру Бунчука. - Политический коммивояжер? Угадал? -

не дожидаясь ответа, повернулся, размашисто зашагал.

У своего вагона Бунчука встретил Дугин.

- Чего же ты? Митинг уже начался.

- Как начался?

- А так. Наш сотенный есаул Калмыков в отлучке был, а нынче прикатил из

Питера на паровозе, созвал казаков. Зараз только пошел их уговаривать.

Бунчук задержался, выспрашивая о том, с какого времени был

откомандирован в Петроград Калмыков. Со слов Дугина узнал, что тот

отсутствовал почти месяц.

"Один из тех душителей революции, которых Корнилов посылал в Питер под

предлогом изучения бомбометания. Значит, надежный корниловец. Ну ладно", -

отрывочно подумал он, направляясь вместе с Дугиным к месту митинга.

За пакгаузом - серо-зеленый частокол казачьих гимнастерок и шинелей. В

средине, окруженный офицерами на опрокинутом бочонке, стоял Калмыков,

резко, раздельно кричал:

-...довести до победного конца! Нам доверяют - и мы оправдаем это

доверие! Сейчас я прочту телеграмму генерала Корнилова к казакам.

Он с излишней торопливостью вытащил из бокового кармана френча помятый

листок, пошептался с эшелонным.

Бунчук и Дугин подошли, смешались с казаками.

- "Казаки, дорогие станичники! - выразительно и не без подъема читал

Калмыков. - Не на костях ли ваших предков расширялись и росли пределы

государства Российского? Не вашей ли могучей доблестью, не вашими ли

подвигами, жертвами и геройством была сильна великая Россия? Вы, вольные,

свободные сыны тихого Дона, красавицы Кубани, буйного Терека, залетные

могучие орлы уральских, оренбургских, астраханских, семиреченских и

сибирских степей и гор и далеких Забайкалья, Амура и Уссури, всегда стояли

на страже чести и славы ваших знамен, и русская земля полна сказаниями о

подвигах ваших отцов и дедов. Ныне настал час, когда вы должны прийти на

помощь родине. Я обвиняю Временное правительство в нерешительности

действий, в неумении и неспособности управлять, в допущении немцев к

полному хозяйничанию внутри страны, о чем свидетельствует взрыв в Казани,

где взорвалось около миллиона снарядов и погибло 12000 пулеметов. Более

того. Я обвиняю некоторых членов правительства в прямом предательстве

родины и тому привожу доказательства: когда я был на заседании Временного

правительства в Зимнем дворце, 3 августа, министр Керенский и Савинков

указали мне, что нельзя всего говорить, так как среди министров есть люди

неверные. Ясно, что такое правительство ведет страну к гибели, что такому

правительству верить нельзя и вместе с ним не может быть спасения

несчастной России. Поэтому, когда вчера Временное правительство, в угоду

врагам, потребовало от меня оставления должности верховного

главнокомандующего, я, как казак, по долгу совести и чести, вынужден был

отказаться от исполнения этого требования, предпочитая смерть на поле

брани позору и предательству родины. Казаки, рыцари земли русской! Вы

обещали встать вместе со мной на спасенье родины, когда я найду это

нужным. Час пробил - родина накануне смерти! Я не подчиняюсь распоряжениям

Временного правительства и ради спасения свободной России иду против него

и против тех безответственных советников его, которые продают родину.

Поддержите, казаки, честь и славу беспримерно доблестного казачества, и

этим вы спасете родину и свободу, завоеванную революцией. Слушайтесь же и

исполняйте мои приказания! Идите же за мной! 28 августа 1917 года.

Верховный главнокомандующий генерал Корнилов".

Калмыков помолчал; свертывая листок, выкрикнул:

- Агенты большевиков и Керенского препятствуют продвижению наших частей

по железной дороге. Получено приказание верховного главнокомандующего: в

том случае, если не представится возможным совершать переброску по

железной дороге, то идти на Петроград походным порядком. Сегодня же мы

выступаем. Приготовьтесь к выгрузке!

Бунчук, грубовато работая локтями, прорвался на средину; не подходя к

кругу офицеров, зычно, по-митинговому крикнул:

- Товарищи казаки! Я послан к вам петроградскими рабочими и солдатами.

Вас ведут на братоубийственную войну, на разгром революции. Если вам

хочется идти против народа, если вам хочется восстановить монархию -

идите!.. Но петроградские рабочие и солдаты надеются, что вы не будете

каинами. Они шлют вам пламенный братский привет и хотят видеть вас не

врагами, а союзниками...

Договорить ему не дали. Поднялся неуемный шум, буря выкриков словно

сорвала Калмыкова с бочонка. Наклонившись, он быстрыми шагами шел к

Бунчуку; не дойдя нескольких шагов, крутнулся на каблуках:

- Казаки! Хорунжий Бунчук в прошлом году дезертировал с фронта - вы это

знаете. Что же, неужели мы будем слушать этого труса и предателя?

Командир шестой сотни, войсковой старшина Сукин, смял голос Калмыкова

басистым раскатом:

- Арестовать его, подлеца! Мы кровь проливали, а он спасался по

тылам!.. Берите его!

- Погодим бра-ать!

- Пущай говорит!

- На чужой роток нечего накидывать платок. Пущай выясняет свою

направлению.

- Арестовать!

- Дезертиров нам не надо!

- Говори, Бунчук!

- Митрич! Рубани-ка их до сурепки!

- До-ло-о-ой!..

- Цыц, сучье вымя!

- Крой их! Крой их, Бунчук! Ты им вспоперек! Вспоперек!

На бочонок вскочил высокий, без фуражки, с наголо остриженной головой

казак, член полкового ревкома. Он горячо призывал казаков не подчиняться

душителю революции генералу Корнилову, говорил о гибельности войны с

народом, закончил речь, обращаясь к Бунчуку:

- А вы, товарищ, не думайте, что мы вас, как и господа офицеры,

презираем. Мы вам рады и уважаем как представителя народа, и ишо за то

уважаем, что, бывши вы офицером, не притесняли казаков, а были с нами

вроде как по-братски. Грубого слова от вас мы не слыхали, но не думайте,

что мы, необразованные люди, не понимаем обхожденья - ласковое слово и

скотина понимает, не то что человек. Земно вам кланяемся и просим передать

питерским рабочим и солдатам, что на них руку мы не подымем!

Будто в литавры ахнули: грохот одобрительных криков достиг последней

степени напряжения и, медленно спадая, утих.

Вновь на бочонке качнулся, переламываясь статным торсом, Калмыков. О

славе и чести седого Дона, об исторической миссии казачества, о совместно

пролитой офицерами и казаками крови говорил он, задыхаясь, мертвенно

бледнея.

Калмыкова сменил плотный белобрысый казак. Злобную речь его,

направленную против Бунчука, прервали, оратора стянули за руки. На бочонок

вспрыгнул Чикамасов. Будто раскалывая полено, махнул руками, гаркнул:

- Не пойдем! Не будем сгружаться! В телеграмме прописано, будто казаки

сулились помогать Корнилову, а кто нас спросил? Не сулились мы ему!

Офицерья из казачьего союзного Совета сулились! Греков хвостом намотал -

пущай он и помогает!..

Все чаще сменялись выступавшие. Бунчук стоял, угнув лобастую голову,

земляным румянцем чернело его лицо, на шее и висках во вздувшихся венах

стремительно колотился пульс. Сгущалась наэлектризованная атмосфера.

Чувствовалось, что еще немного - и каким-нибудь безрассудным поступком,

кровью разрядится напряженность.

Со станции толпой пришли солдаты гарнизона, и офицеры покинули митинг.

Через полчаса запыхавшийся Дугин подбежал к Бунчуку:

- Митрич, что делать?.. Калмыков что-то удумал. Сгружают зараз

пулеметы, гонца верховного куда-то послали.

- Пойдем туда. Собери человек двадцать казаков! Живо!

У вагона эшелонного Калмыков и три офицера навьючивали на лошадей

пулеметы. Бунчук подошел первый, оглянулся на казаков и, сунув в карман

шинели руку, выхватил новенький, заботливо вычищенный офицерский наган.

- Калмыков, ты арестован! Руки!..

Калмыков прыгнул от лошади, избочился, лапнул кобуру, но вытащить

револьвер не успел: выше головы его цвинькнула пуля; опережая звук

выстрела, глухо недобрым голосом крикнул Бунчук:

- Руки!..

Курок его нагана, обнажая клювик бойка, медленно поднялся до половины.

Калмыков следил за ним сузившимися глазами, трудно поднимал руки,

пощелкивал пальцами.

Офицеры неохотно сдали оружие.

- И шашки прикажете снять? - почтительно спросил молодой

хорунжий-пулеметчик.

- Да.

Казаки развьючили лошадей, внесли пулеметы в вагон.

- К этим приставить часовых, - обратился Бунчук к Дугину. - Чикамасов

арестует остальных и доставит их сюда. Слышишь, Чикамасов? А Калмыкова мы

с тобой поведем в ревком гарнизона. Есаул Калмыков, изволь идти вперед.

- Ловко! Ловко! - восхищенно сказал один из офицеров, прыгая в вагон и

провожая, глазами удалявшихся Бунчука, Дугина и Калмыкова.

- Господа! Стыдно, господа! Мы вели себя, как дети! Никто не сообразил

вовремя шлепнуть этого подлеца! Когда он направил на Калмыкова револьвер,

тут бы ему раз - и готово бы! - Войсковой старшина Сукин с возмущением

оглядел офицеров, долго доставал прыгающими пальцами папироску из

портсигара.

- Ведь их целый взвод... перестреляли бы, - виновато заметил

хорунжий-пулеметчик.

Офицеры молча курили, изредка переглядывались. Быстрота совершившегося

их ошеломила.

Калмыков, покусывая кончик черного уса, некоторое время шел молча.

Левая скуластая щека его горела, как от пощечины. Встречавшиеся жители

смотрели изумленно, останавливались, шептались. Над Нарвой линяло

предвечернее пасмурное небо. По путям червонными слитками лежали опавшие

листья берез - август растерял, уходя. Через зеленый купол церкви

перелетывали галки. Где-то за станцией, за сумеречными полями, дыша

холодком, уже легла ночь, а от Нарвы на Псков, на Лугу небесной целиной,

бездорожьем все еще шли загрунтованные свинцовыми белилами вечера рваные

облака; переходя невидимую границу, теснила сумерки ночь.

Подле станции Калмыков круто повернулся, плюнул в лицо Бунчука:

- Под-лец!..

Бунчук, уклонившись от плевка, взмахом поднял брови, долго сжимал левой

рукой кисть правой, порывавшейся скользнуть в карман.

- Иди!.. - насилу выговорил он.

Калмыков пошел, безобразно ругаясь, выплевывая грязные сгустки слов.

- Ты предатель! Изменник! Ты поплатишься за это! - выкрикивал он, часто

останавливаясь, наступая на Бунчука.

- Иди! Прошу... - всякий раз уговаривал тот.

И Калмыков, сжимая кулаки, снова срывался с места, шел толчками, как

запаленная лошадь. Они подошли к водокачке. Скрипя зубами, Калмыков

кричал:

- Вы не партия, а банда гнусных подонков общества! Кто вами руководит?

- немецкий главный штаб! Больше-ви-ки... х-х-ха! Ублюдки! Вашу партию,

сброд этот, покупают как б... Хамы! Хамы!.. Продали родину!.. Я бы всех

вас на одной перекладине... О-о-о! Время придет!.. Ваш этот Ленин не за

тридцать немецких марок продал Россию?! Хапнул миллиончик - и скрылся...

каторжанин!..

- Становись к стенке! - протяжно, заикаясь, крикнул Бунчук.

Дугин испуганно затомашился:

- Илья Митрич, погоди! Чегой-то ты? Посто-ой!..

Бунчук с обезображенным яростью, почерневшим лицом подскочил к

Калмыкову, крепко ударил его в висок. Топча ногами слетевшую с головы

Калмыкова фуражку, он тащил его к кирпичной темной стене водокачки.

- Станови-ись!

- Ты что?! Ты!.. Не смей!.. Не смей бить!.. - рычал Калмыков,

сопротивляясь.

Глухо ударившись спиной о стену водокачки, он выпрямился, понял:

- Убить хочешь?

Изогнувшись, торопился Бунчук, рвал револьвер, курком зацепившийся за

подкладку кармана.

Калмыков шагнул вперед, быстро застегивая шинель на все пуговицы:

- Стреляй, сукин сын! Стреляй! Смотри, как умеют умирать русские

офицеры... Я и перед сме-е...

Пуля вошла ему в рот. За водокачкой, взбираясь на ступенчатую высоту,

взвилось хрипатое эхо. Споткнувшись на втором шагу, Калмыков левой рукой

обхватил голову, упал. Выгнулся крутой дугой, сплюнул на грудь черные от

крови зубы, сладко почмокал языком. Едва лишь спина его, выпрямляясь,

коснулась влажного щебня, Бунчук выстрелил еще раз. Калмыков дернулся,

поворачиваясь на бок, как засыпающая птица подвернул голову под плечо,

коротко всхлипнул.

На первом перекрестке Дугин догнал Бунчука:

- Митрич... Что же ты, Митрич?.. За что ты его?







Дата добавления: 2015-09-15; просмотров: 376. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!



Кардиналистский и ординалистский подходы Кардиналистский (количественный подход) к анализу полезности основан на представлении о возможности измерения различных благ в условных единицах полезности...

Обзор компонентов Multisim Компоненты – это основа любой схемы, это все элементы, из которых она состоит. Multisim оперирует с двумя категориями...

Композиция из абстрактных геометрических фигур Данная композиция состоит из линий, штриховки, абстрактных геометрических форм...

Важнейшие способы обработки и анализа рядов динамики Не во всех случаях эмпирические данные рядов динамики позволяют определить тенденцию изменения явления во времени...

Кишечный шов (Ламбера, Альберта, Шмидена, Матешука) Кишечный шов– это способ соединения кишечной стенки. В основе кишечного шва лежит принцип футлярного строения кишечной стенки...

Принципы резекции желудка по типу Бильрот 1, Бильрот 2; операция Гофмейстера-Финстерера. Гастрэктомия Резекция желудка – удаление части желудка: а) дистальная – удаляют 2/3 желудка б) проксимальная – удаляют 95% желудка. Показания...

Ваготомия. Дренирующие операции Ваготомия – денервация зон желудка, секретирующих соляную кислоту, путем пересечения блуждающих нервов или их ветвей...

Стресс-лимитирующие факторы Поскольку в каждом реализующем факторе общего адаптацион­ного синдрома при бесконтрольном его развитии заложена потенци­альная опасность появления патогенных преобразований...

ТЕОРИЯ ЗАЩИТНЫХ МЕХАНИЗМОВ ЛИЧНОСТИ В современной психологической литературе встречаются различные термины, касающиеся феноменов защиты...

Этические проблемы проведения экспериментов на человеке и животных В настоящее время четко определены новые подходы и требования к биомедицинским исследованиям...

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2024 год . (0.013 сек.) русская версия | украинская версия