Студопедия — Апреля 1928 года. День начинался промозгло и мутно, надвигался с северо-востока пеленой серого света, сеющей не капли
Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Апреля 1928 года. День начинался промозгло и мутно, надвигался с северо-востока пеленой серого света, сеющей не капли






 

День начинался промозгло и мутно, надвигался с северо-востока пеленой серого света, сеющей не капли, а пылевидную едкую морось, и, когда Дилси отворила дверь своей хибары и показалась в проеме, ее косо и колюче обдало этой словно бы не водяной, а какой-то жидко-масляной леденеющей пылью. В черной жесткой соломенной шляпе поверх платка-тюрбана, в шелковом пурпурном платье и в бурого бархата накидке, отороченной облезлым безымянным мехом, Дилси встала на пороге, подняв навстречу ненастью морщинистое впалое лицо и дрябло-сухую, светлую, как рыбье брюшко, ладонь, затем отпахнула накидку и осмотрела перед платья.

Цвета царственного и закатного, оно поло падало с плеч на увядшие груди, облегало живот и вновь обвисало, слегка раздуваясь над нижними юбками, что с разгаром весны и тепла будут сбрасываться слой за слоем. Дилси смолоду была дородна, но ныне только остов громоздился, дрябло драпированный тощей кожей, тугою разве лишь на животе, почти отечном, как если бы мышца и ткань были зримый запас стойкости или бесстрашия духа, весь израсходованный за дни и годы, и один костяк остался неукротимо выситься руиной иль вехой над чревом глухим и дремотным, неся над собой опавшее и костяное лицо, подставленное сейчас непогоде с выражением вместе и покорствующим, и по-детски удивленно-огорченным. Постояв так, Дилси повернулась, ушла обратно в хибару и затворила дверь.

Земля вокруг порога была голая, точно от многих поколений босых ног покрывшаяся патиной, налетом, какой бывает на старом серебре или на стенах мексиканских мазанок. Рядом с хибарой, в летнюю пору ее затеняя, стояли три тутовых дерева, и молодая листва их, которая позднее станет спокойной и широкой, как ладони, плоско трепетала, струилась под ветром. Порывом его неизвестно откуда принесло двух соек, пестрыми клочками бумаги или тряпок взметнуло на сучья, и они закачались там, хрипуче ныряя и вскидываясь на ветру, рвущем, уносящем – тоже как тряпье или бумагу – их резкие крики. Еще три сойки прилетели, и все впятером заныряли и загалдели на мятущихся ветвях. Дверь открылась, и снова показалась Дилси, на этот раз в мужской войлочной шляпе, в синем ситцевом линялом платье, в армейской шинели, и пошла через двор в кухню, а платье трепыхалось вокруг ног, криво пузырясь из-под обшарпанных шинельных пол.

Минутой позже она вышла из кухни с зонтиком и, наклонно загораживаясь им, направилась к поленнице; там положила было раскрытый зонтик наземь, но – еле поймав – ухватила снова, озираясь, борясь с ветром. Затем закрыла, положила зонтик, набрала поленьев в охапку, подняла зонтик, раскрыла его наконец, понесла дрова на крыльцо и, шатко удерживая их на согнутой руке, ухитрилась закрыть зонтик и поставила в углу за дверью. Дрова ссыпала у плиты в ящик. Сняла шинель и шляпу, сдернула с гвоздя грязный передник, надела и принялась растапливать плиту, стуча колосниками и гремя конфорками. В это время с черной лестницы послышался призывающий голос миссис Компсон.

Она стояла на верхней площадке, запахивая у горла стеганый черный атласный халат. В другой руке она держала красную резиновую грелку и через безжизненноравные промежутки роняла «Дилси!» в тихий лестничный пролет, уходящий во мрак и снова светлеющий в самом низу от серого окошка. «Дилси», – звала она тоном бесцветным, ровным и неторопливым, как бы вовсе и не ожидающим ответа «Дилси».

Та откликнулась и перестала громыхать, но не успела еще подойти к дверям столовой, как зов раздался снова, а пока дошла до лестницы – еще раз. Голова Дилси очертилась на брезжущем пятне окна.

– Иду, иду, – сказала Дилси. – Вот она я. Только нагреется, сразу же налью вашу грелку. – Подобрав подол, она стала всходить, заслонив собою совершенно свет окошка – Положьте ее на пол и идите обратно в постель.

– Мне не понять было, в чем дело, – сказала миссис Компсон. – Я проснулась не менее часа назад, и все это время из кухни ни звука.

– Положьте грелку и в постель идите, – сказала Дилси. Она одолевала ступеньки, бесформенная, тяжело сопящая. – Через минуту растоплю, а еще через две – закипит.

– Я пролежала не менее часа так, – сказала миссис Компсон. – Стала уж думать: возможно, ты ждешь, чтобы я сама спустилась и разожгла плиту.

Дилси взошла наверх, взяла грелку.

– Сейчас будет вам горяченькая, – сказала она. – Ластер нынче проспал, вчера с представления ночью вернулся. Сама уж растоплю. Ну, идите, не будите остальных, пока я не управлюсь.

– Раз ты позволяешь Ластеру манкировать обязанностями, то и страдай сама из-за него, – сказала миссис Компсон. – Джейсон узнает – не похвалит. Сама знаешь.

– Не на Джейсоновы денежки билет был бран, – сказала Дилси. – За это уж будьте спокойны. – Она стала спускаться. Миссис же Компсон вернулась в свою комнату. Ложась снова в постель, она слышала, как Дилси все еще спускается, и эта мучительная медленность стала бы полностью невыносимой, если бы шаги наконец не убыли, не заглохли за качающейся створкой двери.

Войдя в кухню, Дилси развела огонь в плите и принялась готовить завтрак. Среди дела она вдруг подошла, глянула в окно на хибару, затем отворила дверь во двор и крикнула сквозь непогодь:

– Ластер! – Прислушалась, клоня, пряча лицо от ветра. – Ла-астер! – Прислушалась, снова хотела позвать, но тут Ластер вынырнул из-за угла.

– Да, мэм? – сказал он столь невинным голоском, что Дилси так на него и уставилась, удивленно и проницающе.

– Ты где там куролесишь? – спросила она.

– Нигде, – ответил он. – Просто в погребе был.

– А зачем ты туда лазил? – сказала она. – Да не стой под дождем, дуралей.

– Ни за чем, – ответил Ластер. Поднялся на крыльцо.

– И не смей мне на порог без охапки дров, – сказала Дилси. – Я тут и дрова за тебя таскай, и плиту за тебя топи. Говорено тебе было вчера, чтоб наносил полон ящик, прежде чем на артистов идти.

– Я наносил, – сказал Ластер. – Полный-полный.

– Куда же дрова девались – улетели?

– Не знаю, мэм. Я их не трогал.

– Сейчас же давай наноси, – сказала Дилси. – А потом ступай наверх, займись Бенджи.

И закрыла дверь. Ластер пошел к поленнице. Сойки крикливо взмыли над домом всей стайкой и опять вернулись на деревья. Ластер поглядел. Поднял камень, швырнул в них:

– Кы-ыш! Обратно в пекло улетайте.59 Вам там срок до понедельника.

Нагрузясь гороподобной, застящею свет охапкой, он взобрался, пошатываясь, на крыльцо и слепо ткнулся, грохнул в дверь дровами, роняя поленья. Дилси подошла и открыла дверь, и он двинулся наугад через кухню.

– Полегче, Ластер! – крикнула она, но Ластер уже с громом и треском обрушил дрова в ящик.

– Уфф! – выдохнул он.

– Ты что, хочешь разбудить весь дом? – сказала Дилси и шлепнула его ладонью по затылку. – А теперь марш наверх одевать Бенджи.

– Да, мэм, – сказал Ластер. Направился опять к наружной двери.

– Куда ж ты? – сказала Дилси.

– Я лучше обойду кругом, подымусь с парадного, а то еще разбужу и мис Кэлайн, и всех.

– Иди с черного хода, делай, что велят, – сказала Дилси. – Ну иди же, одень Бенджи.

– Да, мэм, – сказал Ластер, вернулся и пошел через столовую. Створка двери покачалась, перестала. Дилси занялась тестом. Мерно вертя ручку мукосейки над хлебной доской, она вполголоса запела что-то почти без мотива и слов, монотонное, строго-печальное, а мука негустым ровным снегом сеялась на доску. В кухне стало теплеть, внятнее забормотали миноры огня, и Дилси запела погромче, словно голос ее оттаял в тепле, – и тут из внутренних покоев опять донесся голос миссис Компсон. Дилси подняла лицо, вгляделась – как будто глаза ее, проницая потолок и стены, способны были видеть и действительно увидели старуху, вставшую на лестничной площадке и с неукоснительностью автомата повторяющую ее имя.

– О господи! – сказала Дилси. Положила мукосейку, обтерла руки о подол передника, взяла грелку со стула и, обкутав передником ручку, сняла было чайник, пустивший уже струйку пара. – Несу-несу, – отозвалась она. – Только что закипело.

Однако хозяйке требовалось теперь другое, и, за горлышко держа грелку, как неживую курицу, Дилси прошла к лестнице.

– А Ластер не с ним разве? – спросила она, задрав голову.

– Ластер и не поднимался еще к нам. Я лежу, прислушиваюсь, а его все нет и нет. Я знаю, что Ластеру не к спеху, но я все же надеялась, что он придет, вовремя оденет и уведет Бенджамина и даст Джейсону отоспаться за неделю каторжного труда.

– Хотите, чтоб спали, а сами ни свет ни заря шумите тут на весь коридор, – сказала Дилси. С усилием начала всходить по лестнице. – Я этого Ластера еще полчаса тому послала наверх.

Придерживая у горла свой халат, миссис Компсон смотрела на Дилси.

– Что ты намереваешься делать? – спросила она.

– Пойду одену Бенджи и в кухню сведу, чтоб не разбудил Джейсона и Квентину, – сказала Дилси.

– А завтрак готовить ты еще не принималась?

– Будет вам и завтрак, – сказала Дилси. – Вы лучше в постель пока ложитесь. Придет Ластер, затопит вам камин. Утро холодное нынче.

– Ох, знаю я. Мои ноги как лед, оттого я и проснулась, – сказала миссис Компсон, глядя, как Дилси подымается – медленно, долго. – Ты ведь знаешь, как сердится Джейсон, когда завтрак запаздывает.

– Не могу ж я сто вещей делать разом, – сказала Дилси. – Идите ложитесь, а то еще с вами придется мне с утра возиться.

– Раз ты решила бросить все и идти одевать Бенджамина, то надо, видно, мне самой спуститься вниз и заняться завтраком. Ты не хуже меня знаешь, как нервирует Джейсона, когда завтрак не подан вовремя.

– А вы мне скажите сперва, кто станет есть вашу стряпню, – сказала Дилси. – Ложитесь идите, – сказала она, продолжая свой трудный подъем. Миссис Компсон стояла и смотрела, как она взбирается, одной рукой опираясь о стену, другой придерживая юбку.

– И ради того только, чтобы одеть, ты его решила разбудить? – сказала миссис Компсон.

Дилси остановилась. Нога поднята на следующую ступеньку, рука уперта в стену – и так она застыла, бесформенно и смутно обозначаясь на сером фоне окошка.

– Так он, выходит, спит еще? – сказала она.

– Спал, когда я к нему заглянула, – сказала миссис Компсон. – Но ему давно уж пора просыпаться. Он никогда не спит долее половины восьмого. Сама ведь знаешь.

Дилси не ответила. Она стояла неподвижно, держа за горлышко пустую грелку, и, хотя миссис Компсон различала Дилси лишь как округлое пятно, ей знакома была эта Дилсина поза – слегка понурая, точно у коровы под дождем.

– Тебе-то что, – сказала миссис Компсон. – Не на тебе ведь тяготеет это бремя. Ты всегда вольна уйти. Не тебе проходится день за днем нести на плечах своих всю тяжесть. Что тебе до них всех и до уважения к памяти мистера Компсона. Я ведь знаю, ты никогда не любила Джейсона. Ты никогда и не скрывала свой нелюбви к нему.

Дилси не ответила. Медленно повернулась и, держась рукой за стену, стала спускаться, обеими ногами становясь на каждую ступеньку, как это делают маленькие дети.

– Вы уж его не будите, – сказала она. – Не входите к нему сейчас больше. Я пришлю Ластера, как только разыщу. А вы уж не будите его.

Она вернулась в кухню. Проверила плиту, затем сняла через голову передник, надела шинель, отворила наружную дверь и окинула глазами двор. Ветер нес в лицо колючую морось, но иного чего-либо движущегося в поле зрения не отмечалось. Она осторожно, как бы крадучись, сошла с крыльца и обогнула угол кухни. И в это самое время Ластер с невинным видом вышвырнул из погреба.

Дилси остановилась.

– Ты чего это затеял? – спросила она.

– Ничего, – сказал Ластер. – Мистер Джейсон велел поглядеть, откуда там вода в погребе.

– Велел – только когда? – сказала Дилси. – Помнится, еще на Новый год.

– Я подумал – дай поищу, пока спят, – сказал Ластер. Дилси подошла к двери погреба. Ластер посторонился, и она стала вглядываться в сумрак, отдающий сырой землей, плесенью и резиной.

– Хм, – сказала Дилси. Опять посмотрела на Ластера. Он встретил ее взгляд своим – спокойным, невинным, открытым. – Что ты затеял, не знаю, но не смей делать этого. Сегодня мне с утра покоя не дают, и ты туда же? Сейчас же ступай займись Бенджи, слыхал?

– Да, мэм, – сказал Ластер и побежал к крыльцу.

– Постой, – сказала Дилси, подымаясь следом. – Пока ты под рукой, принеси-ка еще охапку дров.

– Да, мэм, – сказал Ластер. Прошел мимо нее к поленнице. Когда через минуту он снова ткнулся в дверь, опять ослепший и скрытый в своей дровяной оболочке, Дилси отворила ему и твердой рукой провела через кухню.

– Посмей только опять грохнуть, – сказала она, – Только посмей.

– А как же мне их? – сказал, пыхтя, Ластер. – Я никак иначе не могу.

– Так стой смирно и держи, – сказала Дилси, разгружая его по чурбачку. – Что это с тобой за чудо нынче. В жизни ты больше чем полешек шесть за раз не приносил, хоть режь тебя. Ну-ка, что опять у тебя на уме? Что будешь просить, чтоб разрешила? Разве артисты не уехали еще?

– Уехали, мэм.

Она опустила в ящик последнюю чурку.

– А теперь ступай наверх за Бенджи, как велено тебе, – сказала она. – Чтоб я достряпала спокойно, чтоб больше мне не орали оттуда. Слыхал, что говорю?

– Да, мэм, – сказал Ластер и скрылся за качающейся створкой двери. Дилси подбросила дров, вернулась к тесту. И вскоре запела опять.

От плиты шло тепло, и кожа у Дилси приняла лоснящийся, сочный оттенок взамен прежнего, зяблого, ластеровского, словно припорошенного пеплом. Она двигалась по комнате, сноровисто действуя, собирая на стол. На стене над буфетом тикали кабинетные часы, различимые лишь вечером при лампочке, но и вечером многозначительно загадочные из-за недостающей стрелки; заскрежетав, как бы прокашлявшись, они пробили пять раз.

– Восемь часов, – проговорила Дилси. Оторвавшись от дела, подняла голову, прислушалась. Но в доме ни звука, лишь часы да огонь. Она открыла духовку и, нагнувшись к противню с булочками, насторожилась – по лестнице спускался кто-то. Шаги прошли столовую, дверь отворилась, и явился Ластер, а за ним – мужчина, крупное тело которого казалось странно развинченным, рыхлым, расклеенным. Кожа его была землиста, безволоса; одутловатый, он ступал, косолапо шаркая подошвами на манер ученого медведя. Белесые тонкие волосы гладко, челочкой, зачесаны на лоб, как на старинных детских фотографиях. Глаза чистые, нежно-васильковые; толстые губы обвисли слюняво.

– Он не озяб? – спросила Дилси. Вытерла пальцы о передник и коснулась его руки.

– Он – не знаю, а я зверски, – сказал Ластер. – На пасху всегда холодно. Прямо как закон. Мис Кэлайн сказала про грелку, что если вам некогда, то она обойдется.

– Ах ты, господи, – сказала Дилси. Подвинула стул в угол между плитой и ящиком для дров. Мужчина пошел и сел послушно. – Поди-ка поищи в столовой, я там где-то ее положила, – сказала Дилси. Ластер принес грелку. Дилси налила, подала ему. – Отнеси скорей, – сказала она. – И посмотри, не проснулся там Джейсон. Скажи им, что завтрак готов.

Ластер вышел. Бен сидел у плиты. Он сидел вяло, неподвижно и, зыбким синим взором глядя на занятую Дилси, только головой все поматывал вверх-вниз. Вернулся Ластер.

– Встал уже, – сказал он. – Мис Кэлайн велела подавать на стол. – Он подошел к плите, протянул над ней руки ладонями книзу. – Причем встал с левой ноги.

– А что там с Джейсоном такое? – спросила Дилси Да отойди ты от плиты. Ничего же делать не даешь мне.

– Я замерз, – сказал Ластер.

– А не надо было в погребе торчать, – сказала Дилси. – Так на кого там Джейсон?

– Да на меня с Бенджи, будто мы окно разбили в его комнате.

– А что, у него окно разбито?

– Разбито, говорит, – сказал Ластер. – И меня виноватит.

– Как же ты мог, когда у него дверь день и ночь заперта?

– А будто я камни в окно кидал.

– А оно правда твоя работа?

– Нет, мэм, – сказал Ластер.

– Только не лги мне, парень, – сказала Дилси.

– Да не разбивал я, – сказал Ластер. – Спросите хоть у Бенджи. Не видал я окон, что ли?

– А кто же тогда разбил? – сказала Дилси. – Это он нарочно подымает шум, чтоб разбудить Квентину, – сказала она, вынимая из духовки противень.

– Не иначе, – сказал Ластер. – Чокнутый они народ. А хорошо, что я не Компсон.

– Тебя послушать только, – сказала Дилси. – А я тебе, парень, скажу, что в тебе сидит компсоновский бес не хуже, чем в любом из них. Правду говори: разбил окно?

– Да на что мне его разбивать?

– А на что ты творишь другие свои неподобства? – сказала Дилси. – Присмотри за ним, чтоб снова руку не обжег, а я принесу тарелку.

Пошла в столовую, погремела там посудой, затем вернулась, поставила тарелку на кухонный стол, наполнила ее. Бен глядел, пуская слюнки, нетерпеливо поскуливая.

– Ну вот, голубок, – сказала Дилси. – Вот и завтрак тебе. Захвати его стул, Ластер. – Ластер принес стул, и Бен сел, слюняво похныкивая. Дилси повязала ему тряпку на шею, концом ее утерла губы. – И хоть раз постарайся не заляпать ему одежу, – сказала она, вручая Ластеру ложку.

Бен замолчал. Глядел, как ложка поднимается ко рту. Казалось, даже нетерпение в нем связано по рукам и ногам, даже голод неосознан, бессловесен. Ластер кормил его с небрежной ловкостью. Мысли Ластера явно витали где-то; порой внимание ненадолго возвращалось, тогда он делал обманное движение ложкой, и губы Бена смыкались впустую. – Левая рука Ластера лежала на спинке стула, поигрывая, потрагивая ее пальцами, словно пробуя добыть из мертвой пустоты неслышную мелодию. Позабыв о розыгрышах ложкой, он даже разыграл по неживому дереву беззвучное и сложное арпеджио, но Бен хныкнул, и кормление продолжилось.

В столовой Дилси накрывала на стол. Затем прозвенел чистым звуком колокольчик в ее руке. Послышались шаги спускающихся миссис Компсон и Джейсона, донесся голос Джейсона, и Ластер повел яркими белками глаз, прислушиваясь.

– Само собой, – говорил Джейсон. – Натурально, не они разбили. От перемены погоды раскололось.

– Мне непонятно, каким образом оно могло разбиться, – говорила миссис Компсон. – Уезжая в город, ты ведь запираешь свою комнату, и так она и остается на весь день. Мы никто туда не входим, разве что по воскресеньям для уборки. Я не хочу, чтобы ты заподозрил, будто я способна непрошеною войти в твою комнату или другим позволить это.

– Я вас, кажется, не обвиняю, – сказал Джейсон.

– Мне незачем туда входить, – сказала миссис Компсон. – Я не привыкла вторгаться непрошено. Будь даже у меня ключ, и тогда бы я на порог не ступила.

– Да, – сказал Джейсон. – Я знаю, что ваши ключи не подходят. Для того и замок менял. Но меня другое интересует – я хочу знать, кто разбил окно.

– Ластер говорит, не разбивал, – сказала Дилси.

– Без него знали, – сказал Джейсон. – А Квентина где? – спросил он.

– Там же, где каждое утро воскресное, – сказала Дилси. – Да что за бес в вас вселился последние дни?

– Ну так вот, придется нам этот порядок поломать, – сказал Джейсон. – Ступай наверх, скажи ей, что завтрак готов.

– Вы уж ее не трожьте, Джейсон, – сказала Дилси. – Она всю неделю к завтраку встает, а уж в воскресенье мис Кэлайн разрешает ей поспать подольше. Будто вы не знаете.

– И целая кухня нигеров будет сидеть и ждать, чтоб ее обслужить, – сказал Джейсон. – К сожалению, этой роскоши мы себе не в состоянии позволить. Ступай позови ее.

– Да никому не надо ни ждать, ни обслуживать, – сказала Дилси. – Я ее завтрак ставлю в духовку, и она сама…

– Ты слышала, что я тебе велел? – сказал Джейсон.

– Слышала, – сказала Дилси. – Когда вы дома, только вас одного и слыхать. Если не Квентину пилите, то маму вашу, а не маму, так Ластера с Бенджи. Хоть бы вы его усовестили, мис Кэлайн.

– Ты лучше делай, как велят, – сказала миссис Компсон. – Он ведь у нас глава семьи. Он вправе требовать от нас, чтобы воля его уважалась. Я стараюсь исполнять ее, а уж если я, то ты и подавно можешь.

– Но зачем это надо – подымать Квентину только потому, что он сердитый и ему так хочется? – сказала Дилси. – Или, по-вашему, она окно ваше разбила?

– Не додумалась еще, а вообще-то она способна, – сказал Джейсон, – Ты ступай и делай, что велят.

– А и поделом бы, – сказала Дилси, идя к лестнице. – Как вы дома, так житья ей от вас ни минутки.

– Молчи, Дилси, – сказала миссис Компсон. – Не нам с тобой учить Джейсона. Временами думается мне, что он не прав, но и тогда ради всех вас я стараюсь выполнять его желания. А уж если я нахожу в себе силы спуститься к столу, то Квентина и подавно может.

Дилси вышла. Начала всходить по лестнице. Слышно было, как длится ее восхождение.

– Первоклассная у вас прислуга, – сказал Джейсон, накладывая в тарелку матери, потом себе. – Но хоть один не паралитик Нигер был у вас все-таки когда-нибудь? На моей памяти не было.

– Я вынуждена им потакать, – сказала миссис, Компсон. – Я ведь всецело от их услуг завишу. Если бы только мне силы. Как бы я желала быть здоровой. Как бы желала сама выполнять всю их работу по дому. Хоть бы это бремя сняла с твоих плеч.

– И в отменном бы свинушнике мы жили, – сказал Джейсон. – Веселей там, Дилси, – крикнул он.

– Я знаю, – сказала миссис Компсон, – ты за то на меня сердишься, что я разрешила им всем пойти сегодня в церковь.

– Куда пойти? – сказал Джейсон. – Разве этот чертов балаган еще в городе?

– В церковь, – сказала миссис Компсон. – У черномазеньких нынче пасхальная служба. Я еще две недели назад дала Дилси разрешение.

– Другими словами, обед сегодня будем есть холодный, – сказал Джейсон. – Или вообще останемся без обеда.

– Я знаю, что выхожу виновата, – сказала миссис Компсон. – Знаю, что ты возлагаешь вину на меня.

– За что? – сказал Джейсон. – Христа как будто не вы воскрешали.

Слышно было, как Дилси взошла на верхнюю площадку, медленно прошаркали ее шаги над головой.

– Квентина, – позвала она. Тут же Джейсон опустил нож и вилку, и оба, сын и мать, застыли друг против друга в одинаковых, ждущих позах – он, холодный и остро глядящий карими с черной каемкой глазамикамушками, коротко остриженные волосы разделены прямым пробором, и два жестких каштановых завитка рогами на лоб пущены, как у бармена с карикатуры; и она, холодная и брюзгливая, волосы совершенно белые, глаза же с набрякшими мешками, оскорбленно-недоумевающие и такие темные, будто сплошь зрачок или начисто лишены его.

– Квентина, – звала Дилси. – Вставай, голубушка. Тебя завтракать ждут.

– Я не могу понять, как оно разбилось, – сказала миссис Компсон. – Ты уверен, что это случилось вчера, а не раньше? Дни ведь стояли теплые, ты мог и не заметить. Тем более – вверху, за шторой.

– Последний раз вам повторяю, что вчера, – сказал Джейсон. – По-вашему, я своей комнаты не знаю? По-вашему, я могу в ней неделю прожить и не заметить, что в окне дыра, куда свободно руку просунуть… – Голос его пресекся, иссяк, и он вперился в миссис Компсон глазами, из которых на миг улетучилось все выражение. Глаза его словно дыханье затаили, а мать сидела, обратясь к нему своим обрюзглым и брюзгливым лицом, и взгляд ее был нескончаем, вместе и ясновидящ и туп. А Дилси между тем звала:

– Квентина, милая. Не играй со мной в прятки. Иди, милая. Они там ждут.

– Непостижимо, – сказала миссис Компсон. – Как будто в дом пытались проникнуть взломщики… – Джейсон вскочил. Грохнул опрокинувшийся стул. – Что ты… – проговорила миссис Компсон, уставясь на сына, но он ринулся мимо нее на лестницу, взбежал наверх в несколько прыжков. Навстречу шла Дилси. Лицо Джейсона было в тени, и Дилси сказала:

– Она там дуется. Мама ваша еще и не отперла… – Но Джейсон пробежал мимо нее и – коридором, к одной из дверей. Квентину окликать не стал. Схватился за ручку, подергал, постоял, держась за ручку и чуть склонив голову, точно прислушиваясь к чему-то, не в комнатке происходящему за дверью, а где-то гораздо удаленней и уже расслышанному им. Вид у него был человека, который наклоняется, прислушивается затем лишь, чтобы разуверить себя в том, что уже внятно прозвучало. А за спиной у него миссис Компсон подымалась по лестнице и звала его. Затем она увидела Дилси и заладила «Дилси» взамен.

– Говорю ж вам, дверь еще не отперта, – сказала Дилси.

Он повернулся на голос и подскочил к Дилси, но не с криком, а с негромким и деловитым вопросом:

– Ключ у нее? То есть при ней он, или придется ей еще…

– Дилси, – звала миссис Компсон с лестницы.

– Чего ключ? – не поняла Дилси. – Погодите, она…

– От комнаты от этой ключ, – сказал Джейсон. – В кармане он у нее сейчас? У матушки. – Тут он увидел миссис Компсон, обежал к ней. – Ключ дайте, – сказал. И зашарил по карманам ее заношенного черного халата. Она не давалась.

– Джейсон, Джейсон! Вы с Дилси, я вижу, хотите, чтобы я слегла снова, – говорила она, отталкивая шарящие руки. – Неужели даже в воскресенье не дадите мне покоя?

– Ключ, – сказал Джейсон, продолжая шарить. – Дайте сюда. – Оглянулся, словно в надежде, что дверь распахнется сама еще до того, как он вернется к ней с ключом, которого нет.

– Дилси! – звала на помощь миссис Компсон, обеими руками зажимая карманы.

– Дай же ключ, дура старая! – крикнул вдруг Джейсон. Выдернул у нее из кармана огромную связку ржавых, точно у средневекового тюремщика, ключей на железном кольце и побежал обратно к двери, а обе женщины – за ним.

– Дже-ейсон! – сказала миссис Компсон. – Дилси, ему без меня и не найти там нужного ключа… Я никому не разрешаю брать мои ключи, – запричитала она слезно.

– Тш-ш, – сказала Дилси. – Он ей ничего не сделает.

Я не допущу его.

– Но чтобы в воскресное утро, в моем доме, – сказала миссис Компсон. – Когда я так старалась воспитать их в христианском духе. Джейсон, дай я найду этот ключ. – Взяла его за руку. Затем стала было силой отнимать, но он движением локтя отбросил ее, покосился холодным и страждущим глазом и опять занялся дверью и непослушными ключами.

– Тихо! – сказала Дилси. – Ох, Джейсон.

– Случилось ужасное что-то, – запричитала снова миссис Компсон. – Я знаю, знаю, Джейсон, – снова уцепилась она за него – Она даже не дает мне найти ключ от комнаты в моем собственном доме!

– Ну, ну, – сказала Дилси. – Что может случиться? Я с вами. Я ее не дам ему в обиду. Квентина, – громко позвала она. – Не бойся, голубка, я здесь.

Дверь отомкнулась, растворилась внутрь. Джейсон постоял на пороге с момент, заслоняя собой комнату, затем отступил в сторону.

– Входите, – сказал он сипловатым, неотчетливым каким-то голосом. Они вошли. Комната была – не девичья, ничья. И слабый запах дешевой косметики, две-три дамские вещицы и прочие следы неумелых и гиблых попыток сделать комнату уютной, женской лишь усугубляли ее безликость, придавая ей мертвенно-стереотипную временность номера в доме свиданий. Постель не смята. На полу – грязная сорочка дешевого шелка, не в меру ярко-розового; из незадвинутого ящика комода свисал чулок. Окно распахнуто. Груша росла там у самого дома. Она была в цвету, ветви скреблись и шуршали о стену, и вместе с пылинками мороси в окно несло грушевым печальным ароматом.

– Ну вот, – сказала Дилси. – Говорила же я, что ничего с ней не случилось.

– Ничего? – сказала миссис Компсон. Дилси вошла вслед за ней, тронула за руку.

– Идите ложитесь, – сказала она. – Я через десять минут разыщу вам ее.

Миссис Компсон стряхнула Дилсину руку.

– Ищи записку, – сказала она. – Квентин тоже перед этим оставил записку.

– Ладно, – сказала Дилси – Буду искать. А вы к себе идите.

– Я знала, что это случится, с той минуты знала, как ей дали это имя, – сказала миссис Компсон. Подошла к комоду, начала перебирать валявшееся там – склянки от духов, коробочки пудры, огрызок карандаша, одноногие ножницы, а под ними – штопаный шарф, весь в пудре и пятнах румян. – Записку ищи, – повторила она.

– Хорошо, хорошо, – сказала Дилси. – Вы идите.

Я и Джейсон – мы разыщем. А вы к себе идите.

– Джейсон, – сказала миссис Компсон. – Где Джейсон? – Пошла из комнаты, Дилси следом. Прошли по коридору к другой двери. Она была заперта. – Джейсон, – позвала миссис Компсон через дверь. Ответа не было. Миссис Компсон повертела ручку, снова позвала. Но ответа опять не последовало: Джейсон в это время вышвыривал без оглядки из глубокого стенного шкафа одежду, туфли, чемодан. Вот он показался из шкафа с аккуратно выпиленным куском деревянной обшивки в руках, положил его на пол, скрылся в шкафу и явился оттуда опять – с металлической шкатулкой. Поставил ее на кровать, воззрился на взломанный замок, порывшись, зачем-то извлек из кармана ключи, отделил один от связки, постоял с этим ключиком в пальцах, глядя на замок, спрятал ключи в карман, бережно высыпал содержимое шкатулки на кровать. Все так же бережно разобрал бумаги, подымая каждую и встряхивая. Опрокинул шкатулку вверх дном, встряхнул ее тоже, не спеша вложил в нее бумаги, еще постоял со шкатулкой в руках, нагнув голову и глядя на сломанный замок. За окном пролетела, провихрила стайка соек, ветер свеял и унес их крики, автомобиль проехал где-то, замер. За дверью мать снова позвала его, но он не шелохнулся. Он слышал, как Дилси увела ее и как закрылась в коридоре дверь. Отнес шкатулку на место в тайник, покидал обратно выброшенные вещи и пошел вниз к телефону. Прижав трубку к уху, он стоял и ждал, пока соединят. Дилси сошла сверху, поглядела на него и прошла, не останавливаясь.

Соединили.

– Говорит Джейсон Компсон, – сказал он так хрипло и невнятно, что пришлось повторить. – Джейсон Компсон, – сказал он опять, совладав с голосом. – Готовьте полицейскую машину, через десять минут едем, с вами или с вашим помощником. Я сейчас приеду… Что?.. Ограбление. В моем доме. Знаю кто… Ограбление, говорят вам. Машину готовьте. Что? А за что вам платят? Вы охраняете правопорядок… Да, через пять минут буду. Приготовьте машину, едем сейчас же вдогон. В противном случае подаю губернатору жалобу.

Он со стуком повесил трубку, прошел через столовую, мимо тарелок с почти не тронутой, уже остывшей едой, вошел в кухню. Дилси наливала грелку кипятком. Бен сидел незамутненный, безмятежный. Рядом с ним зорко – ушки на макушке – поглядывал Ластер. Он что-то ел. Джейсон направился во двор.

– Вы же не завтракавши, – сказала Дилси. Джейсон молча шел к двери. – Идите дозавтракайте, Джейсон. – Он вышел, хлопнув дверью. Ластер встал, подошел к окну, выглянул.

– Ух ты! – сказал он. – Что у них там? Он мис Квентину побил, да?

– Помалкивай знай, – сказала Дилси. – Только разбудоражь мне Бенджи, я тебя самого побью. Сидите тут с ним тихо-мирно, пока не вернусь. – Навинтив крышечку на грелку, она вышла. Им слышно было, как она подымалась по лестнице, как Джейсон провел машину мимо дома со двора. И в кухне наступила тишина, только чайник сипел и часы тикали.

– А спорим, – сказал Ластер. – Спорим, он побил ее. Спорим, он ей дал по голове и теперь за доктором поехал. На что хочешь поспорю. – Часы потикивали многозначительно – словно это слышался бескровный пульс запустевающего дома; вот они зажужжали, прокашлялись и пробили шесть раз. Бен поднял глаза к часам, посмотрел затем на круглый, как ядро, затылок Ластера в окне и опять закивал головой, заслюнил. Хныкнул.

– Заткнись, придурок, – сказал Ластер не оборачиваясь. – А пожалуй, раз такое, ни в какую церковь нас сегодня не потащат. – Но, сидя обмякло на стуле, свесив вялые ручищи меж колен, Бен тихо постанывал. Внезапно он заплакал – мычаньем неспешным, бессмысленным, долгим. – Тихо, – сказал Ластер. Повернулся к Бену, замахнулся. – Хочешь, чтоб выпорол? – Но Бен глядел на него, при каждом выдохе протяжно мыча. Ластер подошел, качнул его, прикрикнул: – Замолчи сейчас же! На вот, смотри… – Поднял Бона со стула, подтащил стул к устью плиты, открыл дверцу, пихнул Бена обратно на стул – точно буксир, орудующий неуклюжей громадиной танкером в узком доке. Бен сел, лицом к алому зеву. Замолчал. Опять слышны стали часы, затем медленная поступь Дилси на лестнице. Она вошла, и Бен захныкал снова. Потом громко замычал.

– Ты зачем обижал его? – сказала Дилси. – И без того сегодня, а тут ты еще.

– Не трогал я его нисколечко, – сказал Ластер. – Это мистер Джейсон его испугал, вот и ревет. Что, он там не насмерть зашиб мис Квентину, а?

– Тш-ш-ш, Бенджи, – сказала Дилси. Бен затих. Дилси подошла к окну, глянула на двор. – Перестал, значит, дождь? – спросила.

– Да, мэм, – сказал Ластер. – Давно перестал.

– Тогда идите погуляйте от греха, – сказала Дилси. – Я сейчас только утихомирила мис Кэлайн.

– А в церковь как же – идти сегодня? – спросил Ластер.

– Потерпи – узнаешь. Гуляй с ним подальше от дома, пока не кликну.

– А на луг можно? – спросил Ластер.

– Можно. Лишь бы не у дома. А то у меня уже сил нет.

– Хорошо, мэм, – сказал Ластер. – Куда мистер Джейсон поехал, – а, мэмми?

– Тоже твое дело, – сказала Дилси. Примялась убирать со стола. – Тш-ш, Бенджи. Сейчас пойдете с Ластером на волю, в игры играть.

– Что он сделал мис Квентине – а, мэмми? – спросил Ластер.

– Ничего не сделал. Ну, ступайте отсюда.

– А спорим, ее и дома нету, – сказал Ластер.

Дилси поглядела на него.

– А ты откуда знаешь, что нету?

– Мы с Бенджи видели, как она вчера вечером из окна спускалась. Правда, Бенджи?

– Видели? – сказала Дилси, глядя на Ластера.

– Да она каждый вечер, – сказал Ластер. – Прямо по той груше и слазит.

– Не врал бы ты мне, парень, – сказала Дилси.

– Я не вру. Спросите хоть у Бенджи.

– Тогда почему ж ты молчал?

– А оно не мое дело, – сказал Ластер. – Дурак я, что ли, мешаться к белым в дела ихние. Ну, топай, Бенджи, поехали на двор.

Они вышли. Дилси постояла у стола, затем убрала из столовой посуду, позавтракала, прибрала в кухне. Сняла с себя передник и повесила на гвоздь, подошла к лестнице, прислушалась – сверху ни звука. Надела шинель, шляпу и пошла в свою хибару.

Дождь кончился. Дуло теперь с юго-востока, голубели плывущие разрывы туч. За деревьями, крышами, шпилями города солнце белесым лоскутом крыло гребень холма, снова меркло. Приплыл по ветру удар колокола, и его, как по сигналу, подхватили и завторили другие колокола.

Дверь хибары открылась, показалась Дилси, снова в бурой накидке, пурпурном платье, черной соломенной шляпе, но теперь без платка – и в грязновато-белых перчатках до локтей. Она вышла во двор, позвала: «Ластер!» Помедлив, направилась к дому, обогнула угол, держась поближе к стене, и заглянула в дверь погреба: Бен сидит на ступеньках. Перед ним, на сыром полу на корточках – Ластер. Левой рукой Ластер упирает стоймя в пол пилу, слегка изогнув, напружинив ее, в правой же руке у него стертый деревянный пест, который уже тридцать с лишним лет служит Дилси для приготовления печенья. Вот ударил сбоку по пиле. Пила лениво дзинькнула и смолкла с безжизненной моментальностью застыла под рукой Ластера тонкой, ровной дугой полотнища. Выгнулась, немая и непостижимая.

– Он точка в точку так делал, – сказал Ластер. – Видно, мне биту надо другую.

– Так вот ты чем занят, – сказала Дилси. – Дай-ка сюда пест.

– Ничего с ним не поделалось, – сказал Ластер.

– Дай его сюда, – сказала Дилси. – Но сперва поставь пилу на место.

Он поставил пилу, принес пест. И снова раздался плач Бена, звук безнадежный и длинный. Шум. Ничего более. Как если бы – игрой соединения планет – все горе, утесненье всех времен обрело на миг голос.

– Слышите, мычит, – сказал Ластер. – Вот так он все время, что мы во дворе. Не знаю, что это сегодня с ним.

– Веди его сюда, – сказала Дилси.

– Идем, Бенджи, – сказал Ластер. Сошел по ступенькам, взял за руку. Бен пошел покорно, плач его подобен был пароходным сиплым гудкам, чей медленный звук возникает и гаснет как бы с опозданием.

– Сбегай за его шапкой, – сказала Дилси. – Только тише, не потревожь мис Кэлайн. Ну, быстрей. И так замешкались.

– Она все равно услышит Бенджи, если не уймете, – сказал Ластер.

– Выйдем со двора, он и уймется, – сказала Дилси. – Чует он. Потому и плачет.

– Чует – а что чует, мэмми? – спросил Ластер.

– Ты беги за шапкой, – сказала Дилси. Ластер ушел. Дилси с Беном остались стоять в дверях погреба, Бен ступенькой пониже. Ветер гнал по небу облачные клочья, их быстрые тени скользили убогим огородом, поверх щербатого забора, через двор. Дилси медленно, мерно гладила Бена по голове, разглаживала челку на лбу. Он плакал ровно и неторопливо. – Тш-ш-ш, – сказала Дилси. – Тихо. Еще минутка – и уйдем отсюда. Ну, тихо же. – Бен плакал спокойно и ровно.

С матерчатой шапкой в руке вернулся Ластер – в новой жесткой соломенной шляпе с цветной лентой. Шляпа эта резко обрисовывала, высветляла, как юпитером, углы и грани черепа. Столь своеобразна была его форма, что на первый взгляд казалось, будто шляпа не на Ластере надета, а на ком-то, стоящем вплотную за ним. Дилси покосилась на шляпу.

– А почему не в старой своей? – сказала она.

– Я не мог ее найти, – сказал Ластер.

– Так я и поверила тебе. Ты ее с вечера еще небось запрятал, чтоб не найти было. Новую шляпу решил загубить.

– Ой, мэмми, – сказал Ластер. – Дождя ж не будет.

– Как ты можешь знать? Ступай старую одень, а эту спрячь.

– Ой, мэмми.

– Тогда зонтик возьми.

– Ой, мэмми.

– Одно из двух, – сказала Дилси. – Или старую шляпу, или зонтик. Мне все равно что.

Ластер ушел в хибару. Бен ровно плакал.

– Идем, – сказала Дилси. – Они нас догонят. Пойдем пение послушаем. – Они обогнули дом, пошли по аллее к воротам. – Тш-ш, – время от времени повторяла Дилси. Дошли до ворот. Дилси открыла калитку. Позади в аллее показался Ластер с зонтиком. Рядом с ним шла женщина. – Вот и они, – сказала Дилси. Вышла с Беном за ворота. – Ну, теперь уймись. – Бен замолчал. Ластер и Фрони, мать Ластера, поравнялись с ними. На Фрони – худощавой, с плоским приятным лицом – была украшенная цветами шляпа и ярко-голубое шелковое платье.

– Это платье, что на тебе, – оно твой шестинедельный заработок – сказала Дилси. – А если дождь польет, что ты тогда будешь делать?

– Мокнуть буду, – сказала Фрони. – Моему приказу дождь пока не подчиняется.

– Мэмми всегда думает, что дождь польет, – сказал Ластер.

– Если я не подумаю, то не знаю, кто еще об вас подумает, – сказала Дилси. – Ну пошли, а то опаздываем.

– Нынче проповедь будет говорить преподобный Шегог, – сказала Фрони.

– Да? – сказала Дилси. – А кто он такой?

– Из Сент-Луиса, – сказала Фрони. – Большой мастак на проповеди.

– Хм, – сказала Дилси. – Проповедник нужен такой, чтоб научил страху божьему эту нашу нынешнюю непутевую молодежь.

– Преподобный Шегог будет, – сказала Фрони. – Объявлено было.

Они шли улицей. Во всю ее нешумную длину нарядными группами двигались, направляясь в церковь, белые – под ветровыми колоколами, в переменчивых проблесках солнца. Ветер налетал порывами с юго-востока, сырой и холодный после недавних теплых дней.

– Вы бы не брали его в церковь, мэмми, – сказала Фрони. – А то меж людей разговоры.

– Меж каких это людей? – спросила Дилси.

– Да уж приходится выслушивать, – сказала Фрони.

– Знаю я, какие это люди, – сказала Дилси. – Шваль белая, вот кто. Мол, для белой церкви – он нехорош, а негритянская – для него нехороша.

– Так ли, этак ли, а люди говорят, – сказала Фрони.

– А ты их ко мне посылай, – сказала Дилси. – Скажи им, что господу всемилостивому неважно, есть у него разум или нет. Это только для белой швали важно.

Поперечная улочка повела их вниз и легла грунтовою дорогой. По обе стороны ее, под откосами насыпи, широко стлалась низина, усеянная хибарками, обветшалые крыши которых были вровень с полотном дороги. Дворики захламлены битым кирпичом, обломками штакетин, черепками. Вместо травы – бурьян, а из деревьев попадались здесь акация, платан, тутовник, пораженные тем же тлетворным оскудением, что и все кругом лачуг, – и даже зелень на деревьях этих казалась всего-навсего печальной и стойкой памяткою сентября, словно весна и та их обделила, оставила питаться лишь густым запахом негритянской трущобы, которого ни с чем не спутать.

Адресуясь большей частью к Дилси, обитатели лачуг окликали их с порогов.

– А, сестра Гибсон! Как живется-можется с утра сегодня?

– Ничего. А вы как?

– Пожаловаться не могу, спасибо.

Негры выходили из хибар, пологой насыпью подымались на дорогу – мужчины в солидных и скромных коричневых, черных костюмах, с золотой цепочкой от часов по жилету, иные – с тросточкой; кто помоложе – в дешевом броско-синем или полосатом, в залихватских шляпах; женщины шуршали платьями чопорновато, а дети шли в поношенной, купленной у белых одежонке и посматривали на Бена со скрытностью ночных зверьков.

– Слабо тебе подойти к нему дотронуться.

– А вот и не слабо.

– Спорим, не дотронешься. Спорим, побоишься.

– Он на людей не кидается. Он дурачок просто.

– А дурачки как будто не кидаются?

– Этот – нет. Я уже пробовал.

– А спорим, сейчас побоишься.

– Так ведь мис Дилси смотрит.

– Ты и так бы побоялся.

– Он не кидается. Он просто дурачок.

Люди постарше то и дело заговаривали с Дилси, но сама она отвечала только совсем уж старикам, с прочими же разговор вести предоставляла Фрони.

– Мэмми с утра нынче нездоровится.

– Это не годится. Ну ничего, преподобный Шегог ее вылечит. Он даст ей облегченье и развязку.

Дорога пошла в гору, и местность впереди стала похожа на декорацию. Окаймленный поверху дубами, открылся обрывистый разрез красной глины, дорога вклинилась в него и кончилась, как обрубили. А рядом траченная непогодами церквушка взнесла хлипкую колокольню, словно намалеванная, и весь вид был плосок, лишен перспективы, точно раскрашенный картонный задник, установленный по самому краю плоской земли, на солнечном и ветровом фоне пространства, апреля и утра, полного колоколов. Сюда-то и тек народ с праздничной степенностью. Женщины и дети проходили внутрь, а мужчины, собираясь кучками, негромко толковали меж собой при входе, покуда не отзвонил колокол. Тогда и они вошли.

Внутренность была украшена необильными цветами с грядок и изгородей да полосками цветной жатой бумаги, пущенными сверху и по стенам. Над кафедрой подвешен видавший виды рождественский колоколец. На кафедральном возвышении – пусто, но хор уже на месте и обмахивается веерами, невзирая на прохладу.

Большинство пришедших в церковь женщин, сгрудясь в сторонке, занято было разговором. Но вот звякнул колоколец, они разошлись по местам, и с минуту паства сидела и ждала. Колоколец звякнул вторично. Хор встал, запел, и все головы, как одна, повернулись к входящим. В упряжи из белых лент и цветов шестерка малышей – четыре девочки с тряпичными бантиками в тугих косичках и два под машинку остриженных мальчика – подвигалась по проходу, а позади детей шли друг за другом двое. Шедший вторым был внушителен размерами, светло-кофеен лицом, сановит, в белом галстуке и сюртуке. Голова его была величественна и глубокодумна, сочными складками выпирала холка из воротника. Но он был здешний пастор, и головы остались по-прежнему обращены назад, в ожидании приезжего священнослужителя, и лишь когда хор смолк, все поняли, что проглядели его; когда же тот, проследовавший первым, взошел на возвышение, все так же держась впереди пастора, – смутный ропот, вздох разнесся, звук удивления и разочарования.

Приезжий был щуплый человечек в потертом аляпововом пиджачке. Личико у него было черное и сморщенное, как у престарелой обезьянки. Опять запел хор, – малыши встали все шестеро и пропели безголосо, писклявыми испуганными шепоточками, – и все это время прихожане в какой-то оторопи глядели на замухрышку, присевшего рядом с монументальной тушей пастора и от этого казавшегося еще щуплей и захудалой. Все так же оторопело, не веря глазам, сидели они и слушали, как пастор, встав, представлял гостя собравшимся в сочных и раскатистых тонах, елейная торжественность которых лишь подчеркивала весь мизер приезжего.

– И стоило везти такое к нам аж из Сент-Луиса, – шепнула Фрони.

– Что ж, я видывала и почудней орудия божьи, – ответила Дилси. – Тш-ш-ш, – зашептала она Бену. – Они запоют сейчас снова.

Гость поднялся и заговорил, и речь его звучала как речь белого. Голос у него оказался бесстрастный, холодный, несоразмерно зычный. И они прислушались – из любопытства, как если бы мартышка вдруг заговорила. Стали следить за ним, как за канатоходцам. Даже невзрачность его позабыли – так виртуозен был этот бег, балансировка и скольженье по ровной и холодной проволоке голоса; и когда наконец, плавно и стремительно сойдя на низы, он смолк, стоя у аналоя, положив на него поднятую на уровень плеча руку, а обезьяньим своим тельцем застыв, как мумия или как опорожненный сосуд, слушатели вздохнули и пошевелились, точно пробуждаясь от сна, приснившегося всем им сообща. Позади кафедры хор обмахивался веерами не переставая. Дилси прошептала: «Тш-ш. Запоют, запоют сейчас».

И тут раздался голос:

– Братие.

Проповедник не изменил позы. Не снял с аналоя руки, так и стоял недвижно, пока голос затухал в гулких отзвуках меж стенами. Как день от ночи, разнился этот голос от прежнего; печалью тембра напоминая альтгорн и западая в сердца их, он заново звучал там, когда уже и эхо кончило накатывать, затихло.

– Братие и сестрие, – раздалось снова. Проповедник убрал руку, заходил взад-вперед пред аналоем – убогая, в три погибели скрюченная фигурка человека, давно и наглухо замуровавшегося в борьбу с беспощадной землей. – Во мне жива память и кровь агнца божьего! – Сгорбясь, заложив руки за спину, он упорно вышагивал из угла в угол помоста под колокольцем и бумажными фестонами. Он был как стертый обломок утеса, снова и снова захлестываемый, крушимый волнами собственного голоса. Казалось, он телом своим питает этот голос, что, как упырь, впился в него и поглощает на глазах у них всех, и вот уже не осталось ни его, ни их, ни даже голоса, а одни лишь сердца говорили с сердцами в поющих ладах, и в словах уже не было нужды, – и когда он застыл, заведя руку на аналой для опоры, задрав обезьянье лицо, точно распятый в светлой муке, преодолевшей, лишившей всякого значения неказистость его и убогость, – протяжный выдох-стон исторгся из слушателей, и чье-то сопрано: «Да, Иисусе!»

По небу рваными облаками плыл день, и тусклые окна зажигались и меркли в призрачных отсветах. Автомобиль проехал, пробуксовывая по песку дороги, и затих вдалеке. Дилси сидела выпрямившись, положив руку Бену на колени. Две слезы проползли по ее запавшим щекам, изморщиненным годами, жертвенностью, самоотреченьем.

– Братие, – произнес проповедник трудным шепотом, не двигаясь.

– Да, Иисусе! – послышался тот же высокий женский голос, приглушенный покамест.

– Братья и сестры! – вновь зазвучали грустные альтгорны. Он распрямился, воздел обе руки. – Во мне жива память про божье ягня и про кровь его пролитую! – Они не заметили, когда именно речь его, интонация, выговор стали негритянскими, – они лишь сидели и слегка раскачивались, и голос вбирал их в себя без остатка.

– Когда долгие, холодные… О братья, говорю вам, когда долгие, холодные… Я, бедный грешник, вижу свет и вижу слово! Рассыпались в прах колесницы египетские, ушли поколенья. Жил богач – где он теперь, о братья? Жил бедняк – где он теперь, о сестры? Говорю вам – горе будет вам без млека и росы спасенья древлего, когда холодные, долгие годы пройдут и минут!

– Да, Иисусе!

– Говорю вам, братья, и говорю вам, сестры, – придет срок для каждого. Скажет бедный грешник: допустите меня лечь у Господа, дозвольте сложить мою ношу. Что же спросит Иисус тогда, о братья? О сестры? А жива в тебе, спросит, память про божье ягня и про кровь его? Ибо негоже мне небеса отягощать сверх меры!

Он порылся в пиджаке, достал носовой платок, утер пот с лица. В комнате стоял негромкий, дружный гул: «Ммммммммммммм!» Высокий женский голос восклицал: «Да, Иисусе! Иисусе!»

– Братья! Взгляните на малых детей, что сидят вон там. Когда-то и Иисус был как они. Его мэмми знала материнскую радость и муку. Она, может, на руках усыпляла его вечерами, и ангелы пели ему колыбельную; и, может, выглянув из двери, видела она, как проходят полисмены-римляне. – Проповедник вышагивал взад-вперед, отирая потное лицо. – Внимайте же, братья! Я вижу тот день. Мария сидит на пороге, и на коленях у нее Иисус, младенец Иисус. Такой же, как вон те малые дети. Я слышу, как ангелы баюкают его, поют мир и славу в вышних, вижу, как дитя закрывает глаза, и вижу, как Мария всполохнулась, вижу лица солдат: «Мы несем смерть! Смерть! Смерть младенцу Иисусу!» Я слышу плач и стенанье бедной матери – у нее отымают спасение и слово божье!

– Мммммммммммммммм! Исусе! Младенче Исусе! – и еще голос:

– Вижу, о Исусе! Вижу! – и еще голос без слов, и еще, – как вскипающие в воде пузырьки.

– Вижу, братья! Вижу! Вижу то, от чего вянет сердце и слепнут глаза! Вижу Голгофу и святые древеса крестов, и на них вижу вора, и убийцу, и третьего вижу; слышу похвальбу и поношенье: «Раз ты Иисус, чего ж ты не сходишь с креста?»60 Слышу вопли женщин и стенания вечерние; слышу плач, и рыданье, и отвратившего лицо свое Господа: «Они убили Иисуса, сына моего убили!»

– Мммммммммммммммммммм! Исусе! Вижу, о Исусе!

– О слепой грешник! Братья, вам говорю, сестры, вам глаголю – отворотился Господь лицом мощным и сказал: «Не отягощу небеса ими!» Вижу, как затворил осиротелый Господь двери свои, как воды, преграждая, хлынули; вижу мрак и смерть вековечную на все поколения. Но что это! Братья! Да, братья! Что вижу? Что вижу, о грешник? Я вижу воскресение и свет, вижу кроткого Иисуса, говорящего: «Меня убили, дабы вы воскресли; я принял смерть, чтоб те, кто видит и верит, жили бы вечно». Братья, о братья! Я вижу час последнего суда, слышу золотые трубы, трубящие славу с небес, и вижу, как встают из мертвых сберегшие память об агнце и пролитой крови его!

Среди голосов и рук Бен сидел, глядел, как в забытьи, васильковым взором. Рядом Дилси сидела вся прямая и немо, строго плакала над пресуществлением и кровью воспомянутого страстотерпца.

В ярком полдне подымались они в город по песчаной дороге среди расходящихся по домам прихожан, что снова уже беззаботно перекидывались словом, но Дилси по-прежнему плакала, отрешенная от всего.

– Вот это я понимаю проповедник! Спервоначала – сморчок сморчком, а после – держись только!

– Уж он-то видел всю силу и славу.61

– Еще бы не видел. Лицом к лицу видел.

Дилси плакала беззвучно, не искажая лица, слезы ползли извилистыми руслами морщин, а она шла с поднятою головой и не утирала их даже.

– Вы бы перестали, мэмми, – сказала Фрони. – Народ кругом смотрит. А скоро мимо белых пойдем.

– Ты на меня уж не гляди, – сказала Дилси. – Я видела первые и вижу последние.62

– Какие первые – последние? – спросила Фрони.

– Да уж такие, – сказала Дилси. – Видела начало и вижу конец.

Когда вошли в город, она остановилась, однако, отвернула платье и вытерла глаза подолом верхней из юбок. Затем пошли дальше. Бен косолапо ступал рядом с Дилси, а Ластер с зонтиком в руке резвился впереди, лихо сдвинув набекрень свою блестящую на солнце шляпу, – и Бен глядел на него, как смотрит большой и глупый пес на проделки смышленого песика. Пришли к воротам, вошли во двор. И тотчас Бен захныкал снова, и с минуту все они стояли и смотрели в глубину аллеи, на облупленный квадрат фасада с трухлявыми колоннами.

– Что там сегодня у них? – спросила Фрони. – Не иначе случилось что-то.

– Ничего не случилось, – сказала Дилси. – Тебе своих дел хватает, а уж белых дела пусть тебя не касаются.

– Ну да, не случилось, – сказала Фрони. – Он с утра пораньше разорялся, я слыхала. Ну, да это дело не мое.

– Ага, а я знаю что, – сказал Ластер.

– Больно много знаешь, как бы не завредило тебе, – сказала Дилси. – Слыхал, что Фрони говорит – что дело это не твое. Ступай-ка лучше с Бенджи на задний двор да гляди, чтоб он не шумел там, пока обед на стол подам.

– А я знаю, где мис Квентина, – сказал Ластер.

– Ты знай помалкивай, – сказала Дилси. – Как потребуется твой совет, я тебе сообщу. Ступайте-ка с Бенджи, погуляйте там.

– Как будто вы не знаете, какой вой будет, как только на лугу начнут гонять мячики, – сказал Ластер.

– Пока они там начнут, так Ти-Пи уже придет и повезет его кататься. Постой, дай-ка мне эту новую шляпу.

Ластер отдал ей шляпу и отправился с Беном на задний двор. Бен хотя негромко, но похныкивал по-прежнему, Дилси с Фрони ушли к себе в хибару. Немного погодя Дилси показалась оттуда – снова уже в ситцевом линялом платье – и пошла на кухню. Огонь в плите давно погас. В доме ни звука. Дилси надела передник и поднялась наверх. Ни звука ниоткуда. В Квентининой комнате все так и осталось с утра. Дилси вошла, подняла сорочку с пола, сунула чулок в комод, задвинула ящик. Дверь в спальню миссис Компсон притворена плотно. Дилси постояла, послушала. Затем открыла дверь – и вступила в густой, разящий запах камфары. Шторы опущены, комната и кровать в полумраке, и, решив, что миссис Компсон спит, Дилси хотела уже было закрыть дверь, но тут миссис Компсон подала голос.

– Ну? – сказала она. – Что?

– Это я, – сказала Дилси. – Вам не надо ли чего?

Миссис Компсон не ответила. Помолчав, она спросила, не поворачивая головы:

– Где Джейсон?

– Еще не вернулся, – сказала Дилси. – Так ничего вам не надо?

Миссис Компсон молчала. Подобно многим черствым, слабым людям, она – припертая к стене неоспоримым уже бедствием – всякий раз откапывала в себе некую твердость, силу духа. Сейчас ей служила поддержкой неколебимая уверенность в роковом значении того, что обнаружилось утром.

– Ну, – сказала она, помолчав. – Нашла уже?

– Что нашла? Вы об чем это?

– Записку. Хоть на записку-то, надеюсь, у нее хватило уважения. Даже Квентин, и тот оставил после себя записку.

– Что вы такое говорите? – сказала Дилси. – Как будто с ней может что случиться. Вот увидите, еще до вечера войдет прямо вот в эту дверь.

– Нет уж, – сказала миссис Компсон. – Это в крови у нее. Каков дядя, такова и племянница. Или какова мать… Не знаю, какой исход хуже. Не все ли равно.

– Для чего вы говорите такое? – сказала Дилси. – Да зачем она станет это делать?

– Не знаю. А Квентин, а он зачем сделал? Зачем, ответь ты мне ради всего святого. Ведь не может же быть, чтобы с единственной только целью поступить назло и в пику мне. Кто б ни был бог, – а уж такого надругательства над благородной дамой он не допустил бы. А я ведь благородная. Хотя, глядя на моих детей, и не подумаешь.

– Вот подождите и увидите, – сказала Дилси. – Прямо в постельку к себе и воротится к ночи. – Миссис Компсон не ответила. На лбу у нее лежал пропитанный камфарой платок. Черный халат брошен был в ногах, поперек кровати. Дилси стояла, держась за ручку двери.

– Ну, – сказала миссис Компсон. – Что тебе нужно?

Может быть, ты намерена оставить вовсе без обеда Джейсона и Бенджамина?

– Джейсона нету еще, – сказала Дилси. – Сейчас пойду, займусь обедом. Так, может, вам надо чего? Грелка еще не выстыла?

– Ты могла бы подать мне мою Библию.

– Я утром до ухода дала ее вам.

– Ты положила в изножье постели. Сколько ей прикажешь там еще лежать?

Дилси подошла к кровати, порылась с краю, среди складок и теней, нашла горбом валявшуюся Библию. Разгладила смятые листы, положила опять книгу на постель. Глаза миссис Компсон были закрыты. Волосы ее цветом не отличались от подушки, лоб покрыт белым, и она походила на молящуюся старуху-монашенку в белом апостольнике.

– Снова кладешь туда, – произнесла миссис Компсон, не открывая глаз. – Она и прежде там лежала. Я, по-твоему, должна подняться, чтобы взять ее?

Дилси нагнулась над хозяйкой, положила книгу рядом, сбоку.

– Все равно вам читать невидно будет, – сказала она. – Разве штору чуть поднять?

– Нет. Не трогай ничего. Иди займись обедом для Джейсона.

Дилси вышла. Затворила дверь за собой и вернулась на кухню. Постояла у плиты, почти остывшей. Часы над буфетом пробили десять раз.

– Час дня, – сказала Дилси вслух. – А Джейсона нету. Видела первые, вижу последние, – сказала она, глядя на потухшую плиту. – Видела первые и вижу последние. – Достала из духовки холодную еду, накрыла на стол. На ходу она напевала спиричуэл. Она пела, повторяя вновь и вновь первые две строчки, заполняя ими весь мотив. Затем подошла к дверям, позвала Ластера, и немного спустя Ластер с Беном явились. Бен все еще помыкивал, про себя как бы.

– Так все время и ноет, – сказал Ластер.

– Садитесь кушать, – сказала Дилси. – Будем обедать без Джейсона. – Они сели за стол. С твердой пищей Бен справлялся довольно сносно сам, но, хотя обедали без первого, Дилси все же повязала ему слюнявчик. Бен с Ластером сидели ели, а Дилси хозяйничала, напевая все те же две строчки, – дальше слов она не помнила.

– Кушайте все, – сказала она. – Джейсон не сейчас вернется.

Джейсон в это время был в двух десятках миль от дома. Со двора он на полной скорости направился в город, обгоняя праздничные неспешные группы горожан и властные колокола в облачном, плывущем небе. Проехав по пустынной площади, он повернул в узкую улочку и разом окунулся в глушь задворков; затормозил у дощатого дома и пошел к веранде по обсаженной цветами дорожке.

Из-за сетчатой внутренней двери доносился говор. Он поднял руку постучать, но услышал шаги, подождал, и ему открыл рослый человек в черных суконных брюках и в белой, с крахмальной манишкой, рубашке без воротничка. У него была буйная седая со стальным отливом шевелюра, серые глаза круглились и блестели, как у мальчика. Приветственно тряся и не выпуская руку Джейсона, он потащил его в дом.

– Прошу, – приговаривал он. – Прошу.

– Ехать надо. Вы готовы? – сказал Джейсон.

– Входите, входите, – говорил тот, за локоть увлекая его в комнату, где сидели двое, мужчина и женщина. – Вы знакомы с мужем моей Мэртл? Нет? Джейсон Компсон – Вернон.

– Да, – сказал Джейсон. Он и не взглянул на Вернона, и тот произнес:

– Мы выйдем, не будем мешать. Идем, Мэртл.

– Нет, нет, – сказал шериф, неся через комнату стул. – Вы, друзья, сидите, как сидели. Не настолько уж это серьезно – а, Джейсон? Садитесь.

– Расскажу дорогой, – сказал Джейсон. – Надевайте пиджак и шляпу.

– Мы выйдем, – сказал Вернон, вставая с места.

– Вы сидите, – сказал шериф. – А мы с Джейсоном потолкуем на веранде.

– Наденьте пиджак и шляпу, – сказал Джейсон. – У них уже и так двенадцать часов форы. – Шериф вышел на веранду, за ним и Джейсон. Мимо дома прошли двое, поздоровались с шерифом. Ответный жест шерифа был размашист и сердечен. Колокола по-прежнему слышны были – из Низины, из негритянского поселка. – Идите за шляпой, шериф, – сказал Джейсон. Шериф пододвинул два стула.

– Присаживайтесь и рассказывайте, что у вас стряслось.

– Я вам говорил уже – по телефону, – сказал Джейсон, не садясь. – Думал время этим сэкономить. Но, видно, придется мне обратиться к властям, чтобы заставить вас выполнить долг и присягу.

– Да вы сядьте расскажите, как и что, – сказал шериф. – А о дальнейшем уже моя забота.

– Хороша забота, – сказал Джейсон. – Вот эту мешкотню вы называете заботой?

– Вы сами же нас задерживаете, – сказал шериф. – Садитесь и рассказывайте.

Джейсон принялся рассказывать, каждым новым словом так распаляя свое чувство обиды и бессилия, что скоро и спешка была позабыта в этом яростном громожденье праведных и гневных жалоб. Шериф не сводил с него блестящих холодных глаз.

– Но вы же не знаете наверняка, что это их рук дело, – сказал он. – У вас одни предположения.

– Предположения? – сказал Джейсон. – Это когда я, заботясь о ней, битых два дня гонялся за ними по всем закоулкам, причем предупредил, что я с ней сделаю, если увижу с ним, и после всего я еще, по-вашему, не знаю, что эта малолетняя б…

– Ну, хватит, – сказал шериф. – Довольно. Предостаточно. – Он сунул руки в карманы, перевел взгляд на ту сторону улицы.

– А теперь прихожу к вам, должностному лицу, поставленному охранять закон, – сказал Джейсон.

– Эту неделю они в Моттсоне63 гастролируют, – сказал шериф.

– Да, – сказал Джейсон. – И если бы мне найти такое должностное лицо, чтоб хоть мало-мальски позаботилось насчет защиты тех, кто его избрал на должность, то я бы тоже уже в Моттсоне сейчас был. – Он опять принялся излагать, едко подытоживать, как бы смакуя свое посрамление и бессилие. Шериф его уже не слушал.

– Джейсон, – сказал он. – На что вам было прятать в доме три тысячи долларов?

– На что? – сказал Джейсон. – Это мое дело, где я держу свои деньги. А ваше дело-помочь мне вернуть их.

– А матушке вашей известно было, что вы храните дома столько денег?

– Послушайте, – сказал Джейсон. – Мой дом ограбили. Я знаю кто и знаю, куда скрылись. Я прихожу к вам, поставленному на стражу закона, и я вас опять спрашиваю: намерены вы принять какие-то меры к возвращению моей собственности или нет?

– Допустим, вы поймали их, что вы сделаете с этой девочкой?

– Ничего, – сказал Джейсон. – Ровно ничего. Я до нее пальцем не дотронусь. Дряни, которая стоила мне моей должности и тем лишила меня единственного шанса на успех в жизни, которая свела в могилу моего отца и день за днем сводит в могилу мою мать, а мое имя обратила в посмешище в городе, – я ей ничего не сделаю, – сказал он. – Ровным счетом ничего.

– Вы сами ее довели до побега, Джейсон, – сказал шериф.

– Как я веду мои семейные дела, вас не касается, – сказал Джейсон. – Намерены вы мне помочь или нет?

– Вы сами ее довели, – сказал шериф. – А насчет того, чьи это деньги, у меня есть кой-какие подозрения, только вряд ли мне дознаться полной правды.

Джейсон стоял, медленно обминая в пальцах поля шляпы. Он сказал тихо:

– Так вы не окажете мне никакого содействия в их поимке?

– Это не входит в мои обязанности, Джейсон. Будь у вас фактическое доказательство, тогда я обязан был бы действовать. А так – думаю, что это не мое дело.

– И это ваш окончательный ответ? – сказал Джейсон. – Советую прежде подумать.

– Окончательный, Джейсон.

– Что ж, хорошо, – сказал Джейсон. Надел шляпу. – Вы об этом еще пожалеете. Я найду защиту. Тут не Россия, где нацепил бляху – и на него уже управы нет. – Он сошел с крыльца, сел в машину, завел мотор. Шериф смотрел, как он тронул с места, развернулся и рванул мимо дома – обратно к площади.

Высоко в солнечной ряби опять плыл благовест яркой кутерьмою звуковых лоскутьев. Джейсон остановился у бензоколонки, велел проверить шины и заправить бак.

– За город, верно, собрались? – спросил заправщик-негр. Джейсон не ответил. – Вроде все ж таки распогоживается, – сказал негр.

– Черта с два тебе распогодится, – сказал Джейсон. – К двенадцати как из ведра захлещет. – Он поглядел на небо, представляя себе дождь, склизкую глину дорог, свою машину, застрявшую где-нибудь за много миль от города. С каким-то злорадным торжеством подумал он об этом и о том, что в Моттсон поедет сейчас же и к полудню из-за этой неотложности очутится как раз в равноудалении от обоих городов, притом голодный. Во всем этом ему увиделся некий промах, послабленье со стороны давнишнего врага, имя коему Обстоятельства, – некий шанс, и он накинулся на негра:

– Ты сколько еще будешь там копаться? Уплатили тебе, что ли, чтоб задержал меня здесь подольше?

– Тут у вас скат спустил, – сказал негр.

– Отойди к дьяволу, дай подступиться, – сказал Джейсон.

– Да я накачал уже, – сказал негр, подымаясь с карточек. – Можете ехать.

Джейсон сел за руль, тронул с места, включил вторую передачу. Двигатель фырчал, захлебывался, а он, выжав до отказа педаль дросселя и яростно действуя кнопкой заслонки, гнал обороты. «Дождь будет, и обложной, – подумал он вслух. – Как раз на полдороге и захватит».







Дата добавления: 2015-10-12; просмотров: 367. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!



Композиция из абстрактных геометрических фигур Данная композиция состоит из линий, штриховки, абстрактных геометрических форм...

Важнейшие способы обработки и анализа рядов динамики Не во всех случаях эмпирические данные рядов динамики позволяют определить тенденцию изменения явления во времени...

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ МЕХАНИКА Статика является частью теоретической механики, изучающей условия, при ко­торых тело находится под действием заданной системы сил...

Теория усилителей. Схема Основная масса современных аналоговых и аналого-цифровых электронных устройств выполняется на специализированных микросхемах...

Понятие и структура педагогической техники Педагогическая техника представляет собой важнейший инструмент педагогической технологии, поскольку обеспечивает учителю и воспитателю возможность добиться гармонии между содержанием профессиональной деятельности и ее внешним проявлением...

Репродуктивное здоровье, как составляющая часть здоровья человека и общества   Репродуктивное здоровье – это состояние полного физического, умственного и социального благополучия при отсутствии заболеваний репродуктивной системы на всех этапах жизни человека...

Случайной величины Плотностью распределения вероятностей непрерывной случайной величины Х называют функцию f(x) – первую производную от функции распределения F(x): Понятие плотность распределения вероятностей случайной величины Х для дискретной величины неприменима...

Хронометражно-табличная методика определения суточного расхода энергии студента Цель: познакомиться с хронометражно-табличным методом опреде­ления суточного расхода энергии...

ОЧАГОВЫЕ ТЕНИ В ЛЕГКОМ Очаговыми легочными инфильтратами проявляют себя различные по этиологии заболевания, в основе которых лежит бронхо-нодулярный процесс, который при рентгенологическом исследовании дает очагового характера тень, размерами не более 1 см в диаметре...

Примеры решения типовых задач. Пример 1.Степень диссоциации уксусной кислоты в 0,1 М растворе равна 1,32∙10-2   Пример 1.Степень диссоциации уксусной кислоты в 0,1 М растворе равна 1,32∙10-2. Найдите константу диссоциации кислоты и значение рК. Решение. Подставим данные задачи в уравнение закона разбавления К = a2См/(1 –a) =...

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2024 год . (0.011 сек.) русская версия | украинская версия