Студопедия Главная Случайная страница Задать вопрос

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ЭТИКО-ГУМАНИСТИЧЕСКИЙ И ЭВОЛЮЦИОННО-ГЕНЕТИЧЕСКИЙ ПОДХОДЫ К АГРЕССИИ





Если не сосредоточиваться на «деталях» и подойти к во­просу глобально, то можно выделить два полярных подхода к феномену агрессии. Первый из них я буду называть этико-гуманистическим подходом. В широких границах этико-гуманистического подхода агрессия, причинение вреда друго­му человеку расценивается как зло, как поведение, противо­речащее позитивной сущности человека. И соответственно такое поведение оценивается негативно. В науках о челове­ке этот подход представлен в гуманистической психологии, экзистенциальной и гуманистической философии, а также в базирующихся на их основе педагогических теориях.

Христианская концепция человека также должна быть от­несена к этому подходу. Можно говорить и иначе, а именно так. Идеи гуманистического подхода к феномену агрессии восходят к традициям христианского учения: «возлюби ближ­него своего как самого себя», «любите врагов ваших, благосло­вляйте проклинающих вас», «не судите, да не судимы будете».

Другой, альтернативный этико-гуманистическому, под­ход к феномену агрессии я буду называть эволюционно-генетическим. Врамках этого подхода внутривидовая агрессия расценивается как биологически целесообразная форма по­ведения, способствующая выживанию и адаптации.

Этот подход также объединяет различные концепции, начиная от теорий выживания вида и психобиологической адаптации индивида, и кончая концепциями социальной адаптации личности. В рамках эволюционно-генетического подхода агрессия, естественно, ни в коей мере не рассматрива­ется как зло, а трактуется как «такой же инстинкт, как и все остальные» (К.Лоренц,1963), который вместе с другими ин­стинктами служит сохранению жизни.

Этико-гуманистический подход.Для нас как психологов, несомненно, лестной является мысль, что проблема разли­чия между любовью и ненавистью принадлежит не филосо­фии, а психологии (Б. Рассел, 1914). Но, несмотря на это, мы не можем, в рамках этико-гуманистического подхода к про­блеме агрессии, игнорировать идеи христианской концепции человека. Как уже отмечалось выше, христианская концеп­ция относится по своей сути именно к этому (а не к эволюционно-генетическому) подходу. Более того, идеи различных концепций, входящих в этико-гуманистический подход, так или иначе, восходят к этическим традициям христианского учения. И, наконец, между христианством и психологией в целом, между христианством и гуманистической психологи­ей в частности есть немало общего (С. Пфайфер, А. Реан, Э. Шарер и др.). Этого общего даже настолько «немало», что уже обсуждается вопрос об интеграции христианства и пси­хологии (Э. Шафрански, М. Яновский).

С точки зрения христианства, агрессия как действие,при­чиняющее вред другому, однозначно оценивается как зло. Уже центральные заповеди провозглашают «не убий», «не укради», «не судите, да не судимы будете». Эти заповеди за­прещают действия, реально причиняющие или направленные на причинение ущерба, вреда. Причем речь в равной мере идет о негативной оценке действий, причиняющих физичес­кий или психический (моральный) ущерб. Не приемлемой оказывается не только агрессия как действие, но и агрессив­ность как свойстволичности: «возлюби ближнего своего», «любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас». Последняя заповедь прямо противостоит эволюционно-генетическому подходу, при котором бесспорно позитивно оценивается адаптивная агрессия. То есть такая агрессия, ко­торая направлена на защиту витальных интересов индивида,

личности. Христианская же доктрина глобально не приемлет агрессивность как свойство личности, осуждая любуюлич­ностную готовность к агрессии. Готовность к агрессии осуж­дается не только на поведенческом (практическом) уровне, но и на когнитивном: «и что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазу не чувствуешь».

В психологии, в рассматриваемый этико-гуманистический подход проблем агрессии, наиболее последовательно вписы­вается так называемая «третья сила» — гуманистическая пси­хология (A. Maslow, G. Rogers, V. Frankl). Хотя сам термин, а более, пожалуй, эта внутри психологическая межгрупповая дискриминация — когда одним дано право, а другим отказа­но в праве считать себя психологами гуманистическими -мне лично кажется традицией как не обоснованной, так и не корректной. Да, кстати, и не очень гуманистической также. В действительности, многие идеи некоторых выдающихся представителей психоаналитического, например, направле­ния (A. Adler, E. Fromm) вполне согласуются и даже могут быть восприняты как краеугольные постулаты гуманисти­ческой психологии. Чем как не идеями гуманистической пси­хологии являются принципы адлерианских воспитательных центров: сделать личность счастливее, показать, что другие люди бескорыстно заинтересованы в тебе и желают твоего успеха («помогающие отношения по A. Rogers?), освободить от давления комплексов, показав — другие не хуже и не луч­ше тебя, они такие же как ты (A. Adler, H. Ansbacher, R. Ans-baher, E. В. Сидоренко). И уже совсем как манифест гумани­стической психологии звучат слова Э. Фромма об идентич­ности самому себе и о том, что целью человеческой жизни следует считать развертывание сил человека согласно зако­нам его природы. В связи со всем сказанным, я буду рассмат­ривать гуманистическую психологию в широких границах, руководствуясь реальным содержанием тех или иных концеп­ций, а не сложившимися традициями и стереотипами относи­тельно персоналий.

Несмотря на нетождественность концепций различных ав­торов гуманистической ориентации, относительно взгляда на проблему агрессии и агрессивности можно говорить о нали­чии значительного количества общих положений. Сам дух гума­нистической психологии проникнут позитивным отношением к человеку, верой в его силу и позитивность личностного по­тенциала. Очевидно, не случайно, гуманистическая психоло­гия в противовес идее формирования личности выдвигает прежде идею свободного развития личности, наиболее полной самоактуализации (A. Maslow, V. Frankl,C. Rogers, E. Froram), выражающейся, например, в осуществлении индивидуальных смыслов личности (V. Frankl), а также создания «помогающих отношений» (С. Rogers) для достижения этих целей. Провоз­глашение этих постулатов было бы невозможно, если бы гуманистическая психология исходила из убеждения в изна­чально агрессивной природе человека. Потому что в этом случае указанные принципы означали бы предоставление свободы и создание наиболее «помогающих» условий для развития агрессивности как свойства и проявления агрессии как действия. Но гуманистические психологи убеждены, что самоактуализируясь, высвобождая подавленное Я, человек раскрывает свою величественную природу (A. Maslow), «что в основе человека лежит стремление к положительным изме­нениям»^. Rogers), а никак не наоборот. Конечно, представи­тели гуманистической психологии (к которым автор относит и себя) не настолько наивны, чтобы идеализировать человека, представлять его себе как свободного от всяких негативных влечений. Человеку присущи разные, в том числе и негативные влечения, импульсы. Но важно понимать, что свобода чело­века как личности выражается, в частности, и в достаточно высокой его свободе относительно собственных влечений. Человек обладает влечениями, однако влечения не владеют им (В. Франкл). Иначе говоря, необходимо не отрицать нали­чие агрессивных импульсов, но необходимо видеть принци­пиальную разницу между: (1) агрессивными импульсами, (2) агрессивным импульсивным поведением и (3) свободным (зре­лым) поведением личности. Отсутствие такого разграниче­ния, игнорирование относительной свободы личности, ее поведения от собственных же импульсивных влечений ведет к фатальной агрессии. Ибо в этом случае агрессивные импуль­сы оправдывают агрессивное поведение, превращаясь в свое­образное алиби. Однако, как справедливо замечает В. Франкл, «человек не перестанет ненавидеть, пока его учат, что нена­висть создается импульсами и механизмами. Но это он сам (выделено мной) ненавидит!».

Импульсивно-инстинктивная сфера есть сфера обеспечи­вающая, но не управляющая. Также как топливо обеспечива­ет движение (жизнь) механизма, но не управляет этим движе­нием. Регулятивный контур связан с другой сферой — созна­ние, самосознание, система отношений и установок личности, включая этическую регуляцию поведения. Другое дело, что личность не хотелось бы абсолютно отождествлять лишь с социальностью человека, с социальной сферой человека. Бо­лее близким для меня является представление о личности как о целостности врожденного и приобретенного {Э. Фромм), к которому из отечественных концепций более всего прибли­жается представление о личности и интегральной индивиду­альности (Б. Ананьев, В. Мерлин).

Рассматриваемое мной с позиций гуманистической психо­логии положение об относительной свободе человека от сво­их же разрушительных, агрессивных влечений и импульсов перекликается с аналогичными взглядами христианско-теологического учения. Естественно там эти взгляды представ­лены собственным, специальным образом. Общность подхо­дов, однако, видится не в форме представления взглядов, а в их содержании. В христианско-теологическом учении обсуж­дается правомерность постановки следующего вопроса: «ес­ли Бог благ, Он не может допустить зла, а если Он его допус­кает, то значит Он не благ или не всемогущ, а потому и не Бог, или же просто Его и нет» (А. Семенов-Тян-Шанский, 1989). Ответ на этот вопрос сводится к следующему. Если бы человек не был создан свободным, он не был бы богообразной личностью, а был бы механизмом. Свободная суть чело­века есть и наличие у него свободы выбирать между добром и злом. Но, замечу, такая свобода выбирать означает и свободу в выборе своего поведения или возможность свободного уп­равления своими влечениями, а не фатальное подчинение им. Терпимость как фундаментальное свойство личности яв­ляется не только противовесом, фактором сдерживания агрес­сии, но и антиподом агрессивности как личностной готовности к агрессии, Я полагаю недостаточными представления, соглас­но которым терпимость просто сводится к толерантности. В структуре общего феномена терпимости мы выделяем два ее вида: (1) сенсуальная терпимость личности и (2) диспозиционная терпимость личности.

Сенсуальная терпимость связана с устойчивостью личности к воздействиям среды, с ослаблением реагирования на какой-либо неблагоприятный фактор за счет снижения чувствитель­ности к его воздействию. Сенсуальная терпимость, таким об­разом, связана с классической толерантностью, с повышени­ем порога чувствительности к различным воздействиям сре­ды, в том числе воздействиям субъектов межличностного взаимодействия. Образно говоря, сенсуальная терпимость есть терпимость-черствость, терпимость-стена. В основе диспозиционной терпимости лежит принципиально иной меха­низм, обеспечивающий терпимость личности при взаимодей­ствиях со средой. В данном случае речь идет о предрасполо­женности, готовностиличности к определенной (терпимой) реакции на среду. Эта готовность проявляется на когнитив­ном (социально-перцептивном), аффективном и поведенче­ском уровнях реагирования. За диспозиционной терпимос­тью стоят определенные установки личности, ее система от­ношений к действительности: к другим людям, ких поведе­нию, к себе, к воздействию других людей на себя, к жизни вообще. Примерами установок личности, обеспечивающих ее диспозиционную терпимость, являются, скажем, такие: «все люди когда-нибудь ошибаются», «чем больше точек зрения, тем лучше», «агрессия и раздражительность очень часто провоцируются ситуацией, а не является внутренней сущностью человека» и т.п. Принятие стратегии и позиции, известной под названием «альтруистический эгоизм», веро­ятнее всего, также приводит к существенному повышению терпимости личности. Несомненно, что и в данном случае надо говорить о диспозиционной, а не сенсуальной терпи­мости. Диспозиционная терпимость, образно говоря, следо­вательно, есть терпимость-позиция, терпимость-установка, терпимость-мироощущение. Она вовсе не связана с психофи­зиологической толерантностью. Носителем высокой диспо­зиционной терпимости, таким образом, вполне может быть высокосензитивная личность или эмотивный акцентуант.

Идея самотрансценденции человеческого существования занимает важное место как в гуманистической психологии (A. Maslow, и особенно V. Frank!), так и в экзистенциально-гуманистической философии (Ж.-П. Сартр). При этом фено­мен самотрансценденции связывают с выходом человека за пределы своего Я, с его направленностью на других людей, на дело, в целом, на что-то иное, нежели он сам.

Когда говорят, что в гуманистической психологии с ее доминирующей направленностью на раскрытие потенциала человека, его самоактуализации, на достижение идентично­сти самому себе и самопринятия потенциально заложен риск эгоцентризма, то, очевидно, забывают как раз об идее самотрансценденции. Однако концепцию надо рассматривать си­стемно, целостно, а не лоскутно-поэлементно. Даже если эти элементы значимые, а более, может быть, субъективно при­влекательны интерпретаторам. Вместе с тем, стоит заметить, что идея самотрансценденции у разных представителей гума­нистической психологии занимает не одинаковое место. У кого-то (например, у К. Роджерса) ей не отводится столь зна­чимая роль как у В. Франкла или А. Маслоу. Пожалуй, пер­вым из крупных представителей гуманистической психоло­гии обратил внимание на опасность, которую таит для самой же гуманистической психологии игнорирование феномена самотрансценденции, был В. Франкл. Именно это обстоя­тельство диспропорциональности, перекоса в соотношении идей самоактуализации и самотрансценденции он имел в ви­ду, когда спрашивал: «насколько гуманистична гуманисти­ческая психология» (В. Франкл).

Самотрансценденция означает для человека — находить­ся в отношении к чему-то, быть направленным на что-то иное, нежели он сам. В более категоричной форме эта мысль звучит в утверждении «быть человеком — значит быть направленным не на себя, а на что-то иное» (В. Франкл, 1990). Категоричное противопоставление самотрансценденции и самоактуализа­ции как двух альтернатив, по-моему, нецелесообразно. Сила гуманистического подхода и перспективы его развития состо­ят в органичном соединении этих двух идей. К сожалению, этой проблеме целостного объединения двух принципов уделе­но пока явно недостаточно внимания в самой гуманистической психологии. Однако понимание того, что это возможно, хотя и не всегда акцентировано, но уже проявлялось: самоактуализация, может быть осуществлена лучше всего через увлечен­ность значимой работой (A. Maslow), в служении делу или в любви к другому человек осуществляет сам себя (В. Франкл). Утверждение собственной жизни, счастья, развития, свободы человека коренится в его способности любить; причем лю­бовь неделима между «объектами» (другими) и собственным Я (Э. Фромм). Неявная на первый взгляд, связь феномена самотрансценденции и проблемы агрессивности является в дей­ствительности очевидной. Идея самотрансценденции отвер­гает агрессию и агрессивность, ибо в рамках данного подхо­да агрессия как разрушительное действие, как причинение ущерба другому неминуемо ведет и к разрушению самого себя. Самоосуществление ведь состоит в позитивной направ­ленности во вне. И чем более выражена эта направленность, тем более человек становится человеком и самим собой. От­сутствие такой позитивной направленности во вне, и замена ее на систему агрессивных установок, следовательно, пагуб­но и должно быть устранено, т.к. блокирует самоосуществ­ление личности.

Эволюционно-генетический подход. В рамках этого под­хода агрессия и агрессивность никак не рассматриваются в качестве фактора, блокирующего самоосуществление и раз­витие человека, а напротив считаются условиями его выжива­ния и адаптации. Внутривидовая агрессия рассматривается как целесообразный инстинкт, выработанный и закреплен­ный в процессе эволюции. Агрессия — это инстинкт борьбы, которая направлена против собратьев по виду, у животных и у человека. Агрессия, кроме того, является, не инстинктом «смерти» (как, например, у 3. Фрейда), а представляет собой инстинкт сохранения жизни и вида, и в этом плане — это такой же инстинкт, как и все остальные (К. Lorenz).

Эволюционно-генетический детерминизм развития агрес­сии и агрессивности как хищнического инстинкта, инстинкта господства и подавления обосновывается энциклопедиче­ским анализом эволюции и поведения животных (К. Lorenz), эволюции, генетики и поведения человека (В. Эфроимсон). При этом последовательный эволюционно-генетический под­ход не может остановиться лишь на констатации инстинктив­ной природы агрессии, но утверждает и инстинктивную при­роду альтруизма, коллективизма, жертвенности и других су­губо личностных свойств, даже и таких, как совесть, и вообще этическая система личности. «Эгоизм очень способствует выживанию индивида, но специфика эволюционного разви­тия человечества такова, что естественный отбор был в очень большой мере направлен на развитие биологических основ самоотверженности, альтруизма, коллективизма» (В.Эфроимсон).

Однако представление о высокой степени целесообразно­сти агрессии для человеческого существа вступает в серьезное противоречие с наблюдаемыми нами поистине катастрофи­ческими последствиями проявления агрессивного поведения на межличностном, межгрупповом, межнациональном и меж­государственном уровнях. Это противоречие не может быть незамеченным, проигнорированным серьезными представи­телями эволюционно-генетической концепции агрессии. И тогда, преодолевая это противоречие, К. Лоренц выдвигает новую дополнительную посылку, которая, по его мнению, снимает противоречие и которая, действительно, является хорошей услугой для эволюционно-генетического подхода. Утверждается, что агрессивный инстинкт «хорош» и служит в естественных условиях (выделено мной) сохранению жиз­ни индивида и вида в целом. Однако ныне естественный по­рядок вещей нарушен и нарушен, если кратко резюмировать значительные выкладки К.Лоренца, следующим образом,

1) Человек есть «слабое» животное (не хищник). У него, в связи с этим, достаточно слабые естественные возможности убийства. По крайней мере, они никак не сравнимы с воз­можностями настоящих хищников (лев, тигр, волк т.д.).

2) Именно потому, что у человека слабые естественные воз­можности убийства, эволюционным образом у него сфор­мировались и закрепились лишь слабые запреты внутриви­довой агрессии. Внутривидовая агрессия должна иметь силь­ные инстинктивные запреты лишь у сильных хищников, так как только при их возможностях убийства агрессия становит­ся угрозой выживания вида. Для человека слабые запреты на агрессию вполне достаточны, и внутривидовая агрессия, агрессивность в естественных условиях не угрожает исчез-_ новению вида. 3) Изобретение современного искусственно­го оружия привело к нарушению равновесия между слабы­ми возможностями убийства и слабыми же запретами на аг­рессию: Возможности убивать возросли, а запреты остались теми же, то есть слабыми. Этот подход, конечно, не изменя­ет сущности эволюционно-генетической концепции агрессии. Более того, эта попытка как раз и предпринята для того, чтобы снять возникшие противоречия и еще более обосно­вать и укрепить взгляд на агрессию и агрессивность как на эволюционно закрепленный, целесообразный инстинкт, им­манентно присущий человеку. Однако эта попытка, эта мо­дель сама по себе имеет немало уязвимых мест. Почему, на­пример, сразу отбрасывается (или даже и не возникает), игно­рируется мысль о том, что с изменением одного меняется и другое. А именно, что с ростом возможностей убийства (не биологически-естественные устройства), растет и возмож­ность регуляции агрессии и поведения человека вообще (не инстинктивный уровень регуляции). Или в более широком контексте этот вопрос можно ставить как проблему одновре­менной эволюции (а) социальных условий, в которых живет (и которые, заметим, также и создает) человек, и (б) эволю­ции самого человека как социального существа. Замечу, кста­ти, что также как современный человек в значительной мере сам создает условия, в которых он живет, также в немалой степени он сам создает и себя. Социальная эволюция челове­ка с какого-то периода его развития обусловлена не только экзогенными факторами, средовыми воздействиями, но и эн­догенными факторами саморазвития. А, кроме того, сущест­вует и некоторое сложное взаимодействие между этими ме­ханизмами эволюции. Оно может выражаться, например, в намеренном, целенаправленном моделировании и создании человеком (как видом, через коллективный разум) таких со­циальных условий, при которых среда стимулировала бы эво­люцию человека в определенном направлении. Иначе гово­ря, среда перестала быть независимой переменной, автоном­ным фактором эволюции. Она в значительной степени теперь сама зависит от человека и эволюцинирует под его воздей­ствием.

Это обстоятельство одновременной, и что даже более важ­но, взаимообусловленной эволюции человека и среды, никак не учитывается в «эволюционных» построениях К. Лорен­ца. При этом предполагается: 1) человек не меняется и регу­ляция поведения, общения современного человека остается на уровне инстинктов и определяется «почти в точности та­кими же естественными наклонностями», что и у кромань­онца (К. Лоренц, 1963); 2) социальная среда эволюциониру­ет, но как бы автономным, независимым от человечества

«от образом, причем в направлении враждебном человеку рождения человек не так уж и плох, он только недостаточно хорош для требований жизни современного общества» (К. Ло­ренц). Враждебность, ненормальность среды, с точки зрения эволюционно-генетического подхода к агрессии, выражается в блокировании или депривации естественного социального поведения человека (то есть инстинктивно-агрессивного) и в навязывании человеку таких «неестественных форм поведе­ния», как дружеское обращение с «ближним», любовь к нему. Фрустрация агрессивного инстинкта заставляет страдать каждого человека цивилизации, делает всех в той или иной мере психопатами (К. Лоренц, 1963), не находящая выхода во вне агрессия, будучи вытесненной, ведет к тяжелым по­вреждениям и невротизации (Z. Freud, 1930, 1932).

Понятно, что здесь эволюционно-генетическая концепция агрессии вступает в острое противоречие с этико-гуманистическим подходом. Однако хотелось бы обратить внимание и на другое обстоятельство. Вызывает значительные сомнения вообще обоснованность представлений о том, что цивили­зация, современное общество блокирует проявление «есте­ственно-агрессивных» склонностей человека (блокирует ли?) и что такая фрустрация, заставляя страдать индивида, ведет к болезням цивилизованного человека — неврозам и психо­соматическим расстройствам. Можно найти немало доказа­тельств тому, что современная цивилизация не только не по­давляет, но напротив, стимулирует проявление агрессии и культивирует агрессивность. Агрессивно-конкурентное вза­имодействие как стратегия жизни характерно именно для обществ, продвинутых по пути цивилизации. Не случайно именно в наше время описана личность типа А (М. Friedman, R. Rosenman, 1975), паттерн которой образуют выраженное стремление к успеху, мотивация первенства, конкурентная доминанта, напористость и агрессивность. Распространен­ность этого типа в популяции варьирует в широких грани­цах (от 45% до 76%), достигая максимума как раз в наиболее цивилизованных странах.

Кроме того, для внутренней, относительно страны, рас­пространенности людей типа А характерна тенденция боль­шей их концентрации в городах, чем в селах (но урбанизация есть тоже признак цивилизации).

Может быть, подвергнут сомнению также тезис и о том, что агрессия имманентно присуща человеку, а ее фрустрация ведет к невротизации личности и психосоматическим рас­стройствам здоровья. Анализ результатов фундаментально­го комплексного исследования феномена долгожительства, проведенного в рамках международной академической про­граммы, позволяет нам сделать следующий важный вывод. Можно констатировать, что агрессивно-конкурентное вза­имодействие не свойственно не только самим долгожителям, но также не характерно для социокультуральных особенно­стей той среды, тех регионов, которые «дают» наибольший процент долгожителей. Другие исследования, напротив, по­казывают, что не фрустрированные относительно возможно­сти проявления агрессии личности типа А, для которых агрес­сивно-конкурентное поведение стало устойчивой стратегией социального поведения, как раз и подвержены риску психо­соматических расстройств. По крайней мере, достоверно ус­тановлено, что у людей типа А сердечно-сосудистые заболе­вания встречаются существенно чаще, чем у других, что даже привело к обозначению типа А как коронарного типа. Я хо­тел бы обратить внимание на то, что дополнительную долю скепсиса относительно абсолютизации агрессии, как необ­ходимо-целесообразной и эволюционно закрепленной фор­мы поведения, носит и взгляд на проблему с менее традици­онной стороны нефилогенетического развития. Если бы аг­рессия имела действительно столь глубокую и абсолютную целесообразность, закрепленную на инстинктивном уровне, то она должна была бы быть в равной степени сильно выра­жена на всех этапах онтогенеза человека, Однако имеются факты, из которых можно заключить, что с возрастом чер­ты агрессивности утрачиваются или, по крайней мере, стано­вятся значительно менее выраженными. Общая тенденция он­тогенетического развития человека состоит в снижении аг­рессивности, доминирования, а также ослаблении мотивации конкурентного взаимодействия. Можно предполагать, яду-маю, что эта тенденция является эволюционно закрепленной. В пользу обоснованности такой гипотезы говорят следую­щие факты: мужчины, которые «уклоняются» в процессе онтогенеза от данной общей тенденции и сохраняют с воз­растом такие типично мужские черты как агрессивность, доминантность, соперничество, являются более восприимчи­выми к болезням.

Представления о том, что фрустрация агрессивных ин­стинктов заставляет страдать индивида и является причиной неврозов, логичным образом приводят к идее катарсиса, отреагирования. Не нашедшая выхода агрессия — это пло­хо, потому что грозит индивиду тяжелыми повреждениями (3. Фрейд). Но сегодняшний человек потому и страдает от недостаточной разрядки агрессивных инстинктов, что циви­лизация, со своими порядками, не дает возможности для нор­мальных проявлений естественных наклонностей и разряд­ки агрессивных побуждений {К. Лоренц). Так как вытесне­ние агрессии не решает проблемы, то в известной мере «нужно разрушить другое и других, чтобы не разрушить самого себя» (3. Фрейд). Однако цивилизованный порядок и этика не очень-то одобряют идею и реальные попытки разрушения других.

В связи с этим обосновывается концепция катарсиса, ко­торый связан с разрядкой агрессивности на эрзац-объект. Идея катарсиса, как освобождения, разрядки энергии агрес­сивных импульсов, стала чрезвычайно популярной в психо­логии в последние 20-25 лет. Имеется бессчетное количество работ о разрядке агрессии на различного рода эрзац-объек­ты; объект агрессии в виде куклы, отреагирование в процес­се просмотра видеофильма (в основном агрессивного содер­жания), разрядка в процессе участия в спортивной борьбе (псевдоагрессия по Э. Фромму) или наблюдение за ней, и, наконец, новейшие методы катарсиса, связанные с компью­терными технологиями создания виртуальной реальности. Однако результаты экспериментальных исследований по это­му поводу крайне противоречивы и подтверждают как кон­цепцию катарсиса, так и противоположную концепцию сти­мулирования агрессии. В противоречие с концепцией катар­сиса, к примеру, обнаружено увеличение агрессивности после просмотра кинобоевиков (В. Е. Семенов, 1988), а также порноматериалов, но только таких, которые содержат агрессив­ные компоненты (Linz Daniel, 1989),

Возможно, объяснение этих и подобных им результатов может быть связано с концепцией социального научения или перехода привычной игровой агрессии (игра ведь есть тоже механизм социализации) в привычную стратегию агрессив­ного поведения в реальности. Кроме того, идея кино-видео­катарсиса агрессии основана на предположении об иденти­фикации «смотрящего» с героем-агрессором, «разряжающим­ся» в процессе осуществления своих агрессивных действий. Однако то, что идентификация будет именно такой вовсе не факт. Конкретный человек, в силу сложившейся Я-концепции, в силу сформировавшейся у него системы отношений личности к действительности, симпатий и антипатий, может идентифицировать себя с разными героями, в том числе и с жертвой агрессии. Ни о каком катарсисе, естественно, в та­ком случае речи идти не может. Вместе с тем, замечу, что в компьютерных видеоиграх вопрос об идентификации реша­ется более однозначно, в определенном смысле даже навязано жестко. Спорт как особо ритуализированная форма борьбы, вероятно, действительно, способствует разрядке агрессивных импульсов. Однако Э. Фромм полагает, что игровая агрессия (таковой является и спорт) не имеет никаких отрицательных мотиваций, связанных с гневом или ненави­стью. Но тогда не очень ясно, какие агрессивные импульсы он разряжает. Если все-таки рассматривать спорт как спо­соб разрядки, переориентирования агрессии, то необходимо иметь в виду, что речь должна идти только о реальной спор­тивной борьбе в качестве участника, а не в роли наблюдате­ля, болельщика. Теории катарсиса, в этом плане, противоре­чит экспериментально обнаруженное увеличениеагрессивно­сти у лиц, наблюдавших соревнования по агрессивным видам спорта, таким как бокс, борьба, хоккей, футбол (Wann D., Brancombe, 1990).

В связи с эволюционно-генетическим подходом к агрес­сии, можно поставить и два самых общих вопроса. 1) Так ли уж велики наши возможности реконструировать истинный ход эволюции человека. По меткому замечанию прекрасно­го генетика-эволюциониста R. Lewontin, воссоздать эволю­ционное прошлое человека как вида почти также трудно, как и предсказать его будущее, хотя и тем и другим ученые не­редко занимаются, особенно обращаясь к ненаучной ауди­тории. Конечно, можно выделить поведенческие характери­стики, которые полезны для жизни человека, можно также описать соответствующие «воображаемые сценарии отбора».

Однако проблема заключается в том, что таких версий исто­рии отбора может быть создано бесконечно много, соответ­ственно количеству поведенческих характеристик: от агрес­сии (К.Лоренц) до сотрудничества и альтруизма (В. Н. Эф-роимсон). Но при этом нет достаточных подтверждений, что существует (или существовала) генетическая изменчивость, прямо влияющая на способность к такому поведению (Р. Левонтин, 1993). 2) Другой общий вопрос состоит в том, на­сколько справедлив подход по аналогии. Кажется ясно, что сравнение социальных и биологических феноменов .если и возможно (хотя Э. Фромм, например, в целом это считает недопустимым), то только в узких границах и при понимании всей условности такого сравнения. Редукция же агрессивно­го (социального по своей сути) поведения человека к биоло­гическим инстинктам, а тем более к инстинктивному пове­дению животных, вызывает серьезные возражения. И в этом плане можно только полностью присоединиться к Фроммовской критике «доказательства по аналогии» как метода по­строения инстинктивистской концепции агрессии (Э. Фромм, 1994). И более того, у нас нет надежных оснований ставить знак равенства не только между биологической регуляцией поведения человека и животного, но даже и между механиз­мами регуляции агрессивного поведения древнего и совре­менного человека. Если, несмотря ни на что, принять, что генерализованная агрессия способствует биологическому сохранению индивида (в условиях существования устойчи­вой социальной организации это не очевидно), следует все-таки понимать, что та же самая агрессия препятствует само­сохранению личности,а через это ведет к разрушению цело­стности человека.






Дата добавления: 2014-10-22; просмотров: 304. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.084 сек.) русская версия | украинская версия