Студопедия Главная Случайная страница Задать вопрос

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ПЕСЕНКА СПЕТА





 

В Город я вернулся в июне.

Сочинив благовидный предлог, я взял на работе отпуск на три дня – и во вторник сел на утренний "Синкансэн"[11]. В белой рубашке с короткими рукавами, зеленых спортивных штанах с пузырями на коленях, старых теннисных туфлях – и без багажа. Спросонья даже побриться забыл. Теннисные туфли я не надевал уже очень давно, и теперь они казались мне стоптанными на странный манер – так, что походка в них получалась какая‑то не своя.

Замечательное чувство – садиться в поезд дальнего следования без багажа. Словно, выйдя из дому прогуляться, вдруг попадаешь в искривленное пространство‑время – и оказываешься в кабине пикирующего бомбардировщика. И больше уж нет ничего. Ни визитов к зубному, расписанных на неделю в календаре. Ни проблем, громоздящихся на столе в ожидании твоего прихода. Ни всех этих "общественных отношений", из которых рискуешь не выпутаться до конца жизни. Ни фальшивой приветливости на физиономии для завоевания доверия окружающих... Все это я на какое‑то время просто посылаю к чертям. Все, что остается – эти старые теннисные туфли со стоптанными подошвами. Только они – и ничего больше. Уж они‑то накрепко приросли к ногам – ошметки неясных воспоминаний о другом пространстве‑времени. Ну, да это уже не страшно. Такие воспоминанья запросто изгоняются парой банок пива и сэндвичем с ветчиной.

Вот уже четыре года я не появлялся в Городе. Четыре года назад я приезжал уладить некоторые, так сказать, "чисто бюрократические формальности" по поводу моего брака. Поездка, однако же, вышла бессмысленной: оказалось, что только я находил свой вопрос "чисто бюрократическим"; все остальные вокруг почему‑то так не считали. Ну, то есть – обычное несовпадение взглядов. То, что для одного человека уже закончилось и представляется "делом прошлым" – другому таким не кажется. Вот и все, казалось бы – и ничего особенного. Но в этом малом и скрывается самое главное. Чем дальше в будущее прочерчивать линии несовпадающих взглядов – тем шире будет зазор несовпадения между ними. С тех пор у меня больше нет "моего города". Нет места, куда возвращаться... При одной мысли об этом на душе полегчало. Никто не жаждет со мною встречи. Я никому не нужен – и никто не надеется, что может быть нужен мне. После двух банок пива я на полчаса заснул. Проснувшись же, обнаружил, что прежнее ощущение свободы и легкости тела исчезло. В окне – словно вдогонку за убегающим поездом – пепельно‑серая туча стремительно обволакивала небо, грозя вот‑вот пролиться затяжным июньским дождем. Под небом этим, куда ни глянь, тянулся один и тот же скучный пейзаж. С какой бы скоростью ни ехал поезд – от скуки не убежать. Наоборот: чем выше скорость – тем глубже вязнет душа, как в болоте, в бездоннейшей скукотище. Собственно, в этом и заключается главный принцип Скуки Как Она Есть.

Молодой, лет двадцати пяти клерк в кресле рядом со мной практически не шевелился, с головой погрузившись в чтение "Кэйдзай Симбун"[12]. Темно‑синий летний костюм без единой морщинки и черные туфли; белая сорочка – только что из химчистки. Я уставился в потолок вагона и закурил. Чтобы как‑то убить время, я попробовал подсчитать в уме, сколько песен записали "Битлз" на пластинках. Дойдя до семидесяти трех, я застрял. Интересно, сколько насчитал бы сам Пол Маккартни?...

Понаблюдав за тем, что творилось в окне, я снова уставился в потолок. Итак, мне двадцать девять. Еще полгода – и канет в Лету третий десяток лет жизни. Ничего, абсолютно ничего после себя не оставившее десятилетие. Во всем, что нажито, ценности – ни на грош; все, чего я добился, не имеет ни малейшего смысла. Если что и осталось со мною в итоге – так лишь эта самая Скука... Что же было тогда, сначала, – чего я сейчас не помню? Ведь было же, безо всяких сомнений. Что‑то трогало мою душу – так же, как души других людей... И вот в итоге это "что‑то" потеряно безвозвратно. Я сам решил потерять его – и оно потерялось. Но кроме этого – кроме того, чтобы выпустить все из слабеющих рук, – что еще оставалось делать?

Ведь, по крайней мере, я выжил... Конечно, лучший индеец – это мертвый индеец.

Но мне во что бы то ни стало понадобилось жить дальше.

Зачем?

Рассказывать байки каменным стенам?

Чушь собачья.

– Какого черта ты остановился в отеле? – удивился Джей, когда я вручил ему спичечный коробок из отеля с телефоном на этикетке. – У тебя же здесь дом!

– Это уже не мой дом, – ответил я.

Джей не стал ни о чем расспрашивать.

Я выстроил перед собой три тарелки с закуской, выпил с полкружки пива и только потом протянул ему через стойку письма Крысы. Вытерев ладони полотенцем, Джей наскоро пробежал глазами оба послания – и затем, уже медленнее и вдумываясь в слова, перечитал все сначала.

– Хм‑м‑м!... – протянул он с интересом. – Значит, живой еще, сукин сын?

– Жив‑здоров, как видишь!... – сказал я и отхлебнул еще пива. – Слушай, я побриться хочу. Дашь станок и крем для бритья?

– Что за вопрос! – Джей извлек из‑под стойки походный бритвенный набор. – Бриться удобнее в туалете – правда, там нет горячей воды...

– Ничего, сгодится и холодная, – сказал я. – Лишь бы пьяные бабы на полу не валялись. Вот тогда бриться действительно трудновато... Бар Джея полностью переменился.

Прежний "Джей'з бар" являл собой промозглое заведение в подвале развалюхи‑многоэтажки у обочины городской магистрали. В летнее время даже из кондиционеров там вытекал не воздух, а какой‑то сырой туман. Посидишь чуть подольше – и можно рубаху выжимать.

Настоящее имя Джея было китайское – длинное и труднопроизносимое. Прозвище "Джей" он получил от американских солдат, когда работал на авиабазе США. С тех пор настоящее имя забылось само собой.

По словам самого Джея, в 54‑м году он бросил работу на авиабазе – и там же неподалеку открыл свое маленькое заведение. Это и был самый первый "Джей'з бар". Дела шли довольно успешно. Посетителями, в основном, были военные летчики‑офицеры, и атмосфера поддерживалась весьма достойная. Когда бизнес немного окреп, Джей женился – но пять лет спустя жена умерла. О причине смерти Джей никогда ничего не рассказывал.

В 63‑м, когда стало слишком горячо во Вьетнаме, Джей продал свой бар, решив перебраться "куда подальше" – получилось, в мой город. И открыл свой второй по счету "Джей'з бар".

Это – все, что я знал про Джея. Он держал кошку, выкуривал пачку сигарет в день и не брал в рот ни капли спиртного.

До знакомства с Крысой я частенько появлялся у Джея, всегда один. Потягивал пиво, курил сигарету за сигаретой да слушал пластинки, подбрасывая мелочь в музыкальный автомат. Бар уже частенько пустовал в те времена, и мы с Джеем то и дело вели через стойку какие‑то долгие разговоры. О чем – хоть убей, не помню. Какой разговор может быть между семнадцатилетним старшеклассником‑молчуном и овдовевшим китайцем?

После того, как мне стукнуло восемнадцать и я уехал из Города, тянуть пиво к Джею ходил один Крыса. Когда же в 73‑м уехал и Крыса – приходить стало больше некому. А вскоре начали расширять городскую магистраль, и заведение Джея решили куда‑нибудь перенести. Так закончилась для нас история второго "Джей'з бара". Третий "Джей'з бар" расположился метрах в пятистах от предыдущего, недалеко от реки. Места и здесь было немного, но теперь сверкающий лифт доставлял вас на третий этаж новенького четырехэтажного здания. Странное чувство – ехать в "Джей'з бар" на лифте. Еще страннее – с табурета у стойки "Джей'з бара" созерцать городские огни.

Из гигантских окон, западного и южного, открывался вид на волнистую линию гор и низину, в которой раньше плескалось море. Несколько лет назад море в низине засыпали, и на его месте плотными рядами, будто надгробные плиты, выстроились небоскребы... Я постоял перед окнами, посозерцал пейзаж и вернулся обратно за стойку.

– Раньше, небось, было море видно? – спросил я.

– Да уж, – ответил Джей.

– Я там в детстве купался, – сказал я.

– М‑м, – промычал Джей с сигаретой в зубах, прикуривая от массивной зажигалки. – Прекрасно тебя понимаю. Разрушить горы, построить дома; останками гор засыпать море – и опять понастроить дома... Некоторые идиоты до сих пор считают это прекрасной идеей.

Я молча пил пиво. Динамики под потолком выдавали новый хит Бозза Скэггза. Музыкальный аппарат куда‑то исчез. Посетители за столиками – опрятные студенческие парочки – благовоспитанно, глоток за глотком потягивали виски с водичкой напополам и коктейли. Ни тебе пьяных баб в сортире, ни субботнего гвалта до боли в ушах. Потом, ясное дело, все разойдутся по домам, наденут пижамы, почистят зубы и лягут спать... Ну, и что ж? – ну, и слава Богу. Чистая, опрятная жизнь – что в этом плохого? В конце концов, каким должен быть этот мир, каким должен быть этот бар – общих стандартов для этого просто не существует. Все это время Джей следил за моим блуждающим взглядом.

– Ну, что скажешь? Все так изменилось, что никак не освоишься?

– Да ничего подобного, – сказал я. – Старый беспорядок на новый лад, вот и все.

"Медведь у жирафа выменял шляпу, а зебра надела медвежий сюртук"...

– А суть все та же? – рассмеялся Джей.

– Времена изменились, – сказал я. – Меняются времена – меняется многое. Но, в конечном счете – и ладно, и пускай себе меняется дальше. Все мы живем, меняясь. И жаловаться тут не на что...

Джей промолчал.

Я принялся за новое пиво, Джей закурил новую сигарету.

– Как жизнь? – спросил Джей.

– Неплохо, – ответил я.

– А с женой как?

– А‑а, непонятно. Как оно бывает между двумя разными людьми? Иногда кажется – все в порядке. Иногда так не кажется. В супружеской жизни – дело обычное, сам знаешь.

– Не знаю, – мрачно проворчал Джей и почесал мизинцем переносицу. – Забыл я уже, что такое супружеская жизнь. Давно это было...

– Кошка твоя здорова?

– Померла четыре года назад. Как раз после вашей свадьбы. Кишки себе попортила.

Ей, правда, и так уже возраст вышел – двенадцать лет все‑таки. Дольше, чем мы с женой были вместе... Двенадцать лет жизни – вроде, такая мелочь, а?

– И не говори, – сказал я.

– Там, на горе – слыхал, небось – есть кладбище для животных. Вот там и схоронил. Пусть теперь хоть на небоскребы эти сверху вниз посматривает. А то уже куда ни плюнь – все в небоскреб попадешь. Кошке это, конечно, до лампочки... Но все‑таки.

– Тоскуешь?

– Тоскую, понятное дело. Уж не знаю, кому из людей нужно помереть, чтоб я так тосковал... Что, странно говорю? Я покачал головой.

Покуда Джей сооружал для очередного посетителя замысловатый коктейль и салат "Юлий Цезарь", я забавлялся головоломкой из Северной Европы, которую обнаружил на стойке. В стеклянной коробке нужно было восстановить из фрагментов рисунок – три бабочки, порхающие над лужайкой с клевером. Терпения моего хватило минут на десять, затем я плюнул и положил игрушку на место.

– Детей не заводишь? – спросил Джей. – По возрасту уж пора бы...

– А не хочу, – ответил я.

– Серьезно?

– А ты представь: родится кто‑нибудь, вроде меня – что я с ним буду делать?

Джей озадаченно рассмеялся и подлил мне пива.

– По‑моему, ты слишком много думаешь наперед.

– Да нет, дело не в этом. Просто я никак не могу понять, стоит ли вообще это делать – производить на свет еще одну жизнь... Ну, вырастут дети, сменится поколение. И что? Больше гор снесено, больше моря засыпано. Больше скорость у автомобилей – и больше кошек задавлено... Только и всего, разве нет?

– Но это – только темная сторона жизни. Случаются ведь и хорошие события. Есть ведь и хорошие люди...

– Да? Ну‑ка, приведи мне по три примера и того, и другого – тогда поверю...

Джей ненадолго задумался, потом рассмеялся:

– Все равно: что хорошо, что плохо – о том судить уже не вам, а вашим детям.

Ваше‑то поколение уже, хм...

– Отпело свое?

– В каком‑то смысле, – изрек Джей.

– Песенка спета, а призрак мелодии в сердце еще звучит...

– Эк у тебя все складно сказать получается...

– Пижонство, – поморщился я.

 

 

* * *

 

Бар начал заполняться людьми. Я попрощался с Джеем и вышел на улицу. Девять часов. Кожу на скулах покалывало – из‑за бритья под холодной водой, а также от водки с лимоном вместо лосьона. Тот же эффект, если верить Джею; вот только все лицо теперь пахло водкой.

Ночь была на удивление теплой, небо – как и прежде, угрюмо‑пасмурным. Южный ветерок вяло тормошил мокрый воздух. Все так же, как и всегда. Запах моря с предчувствием дождя. Пейзаж с легким привкусом ностальгии. В буйной траве у речки – скрежетанье сверчков. И, как всегда, этот "вроде‑бы‑дождь". Мелкий и странный – то ли с неба падает, то ли в воздухе висит, – но уже очень скоро вымокаешь с головы до ног.

В холодном свете фонарей было видно, как в речке бежит вода. Река совсем обмелела – еле‑еле по щиколотку. Но все такая же чистая, как и несколько лет назад. Ручьи сбегали сюда прямо с гор, и вода никогда не мутнела. Русло реки было выложено камнями, добытыми из тех же гор; вода звонко журчала по голышам и стихала в запрудах. Запруды были глубокими, а кое‑где даже плескалась рыбешка. Если долго не шли дожди, от реки оставались лишь длинные лужи вдоль русла, и на месте бывшего берега проступали белые косы невысыхающего песка. Частенько я бродил по песчаным косам и выискивал те места, где река обрывалась, выдохшись меж камнями на собственном дне. Отследив глазами такой обрывок до последнего, самого крохотного водяного коленца, я останавливался как вкопанный. И тогда на мгновение мне как будто виделось что‑то еще – но уже в следующий миг исчезало. Словно какие‑то странные существа жили, скрываясь, во мраке на дне реки. Путь вдоль реки был моей любимой дорогой. Двигаться вместе с рекой. Ощущать на ходу ее прерывистое дыхание... ОНИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЮТ. ЭТО ОНИ СОЗДАЛИ ГОРОД. СОТНИ ВЕКОВ, ГОД ЗА ГОДОМ – РАЗРУШАЛИ ГОРЫ, ПРЕВРАЩАЛИ ИХ В ЗЕМЛЮ, ЗАСЫПАЛИ ТОЙ ЗЕМЛЕЙ МОРЕ, РАССАЖИВАЛИ ДЕРЕВЬЯ. С САМОГО НАЧАЛА ГОРОД ПРИНАДЛЕЖАЛ ИМ. ВИДНО, ТАК ОНО БУДЕТ И ДАЛЬШЕ...

После июньских дождей река уже не переползала рывками от камня к камню на дне, а резво бежала вперед до самого моря. От деревьев вдоль набережной пахло свежей листвой, и казалось, что даже воздух, им пропитавшийся, был зеленого цвета. На траве рука об руку сидело несколько парочек; старик выгуливал собаку. Паренек, оперевшись на мотоцикл, курил сигарету. Обычный летний вечер, как и всегда. Купив в забегаловке по пути пару банок пива, я с бумажным пакетом в руках спустился к реке. Место, где река выливалась в море, теперь походило не то на крошечную бухту, не то на оросительный канал, зачем‑то засыпанный с одной стороны. От морской бухты остался обрубок метров в пятьдесят шириной... На песчаном пляже все было как раньше. Мелкие волны; гладко‑округлые деревянные щепки, прибитые к берегу. Запах моря. Глыбы бетонного волнореза с прутьями арматуры и похабными надписями краской из распылителя... Кусок прошлого шириной в полста метров. Все остальное было наглухо отсечено десятиметровой бетонной стеной. Стена эта, оставив от моря лишь узенькую полоску, уходила вдаль на несколько километров. За стеной же, до самого горизонта – бесформенными жилмассивами, точно стадами гигантских монстров, тянулись многоэтажки. Море загнали в пятидесятиметровую клеть – и полностью уничтожили. По магистрали, когда‑то бежавшей вдоль взморья, я двинулся от реки на восток. К моему удивлению, старый волнорез не тронули. Очень странное зрелище – волнорез, потерявший море. Я дошел до места, где раньше часто останавливал машину и смотрел на море, взобрался на бетонный валун, сел и, открыв банку с пивом, огляделся по сторонам. Вместо моря перед глазами тянулись километры искусственного грунта и вереницы многоквартирных домов. Торчащие нелепыми обрубками, дома эти походили скорее на строительные леса для какого‑то другого, надземного города, строить который начали, да бросили на полдороге; а еще больше – на перепуганных малолетних детей, что глядят на дорогу и никак не дождутся, когда же их родители вернутся домой.

Прошивая силуэты домов, нити асфальтовых магистралей разбегались в разные стороны, цеплялись за широченные автостоянки, сматывались в клубок у автобусного терминала. Супермаркеты, бензоколонки, огромный парк, роскошный Дворец Собраний. Все было новехоньким – и совершенно ненатуральным. Добытая из гор земля отливала обычным для всех искусственных территорий холодно‑свинцовым оттенком. На тех же участках, что еще не попали под жернова Планового Градостроения, колыхался густой бурьян. Просто поразительно, с какой быстротой на "новых землях" принимаются сорняки. Как будто специально ради того, чтоб дразнить и дурачить все эти инкубаторские деревья да газоны вдоль асфальтовых улиц, переселяются они украдкой за человеком, какое бы новое место он себе ни выбрал... Прискорбное зрелище.

Да только что же я на это могу сказать? Новая игра, по новым правилам, уже началась. Остановить ее никому не под силу.

Я допил пиво и, одну за другой, с силой зашвырнул пустые банки туда, где когда‑то плескалось море. Те озадаченно покрутились в воздухе – и сгинули в волнах колыхавшегося бурьяна. Я закурил.

Уже докуривая сигарету, я вдруг заметил, что какой‑то человек движется в мою сторону с фонариком в руке. То был мужчина лет сорока в серой рубашке, серых брюках и серой фуражке. Судя по всему, полицейский из Службы охраны государственных объектов.

– Вы сейчас что‑то бросали, не так ли? – спросил он, остановившись рядом.

– Бросал, – подтвердил я.

– Что бросали?

– Круглые металлические предметы. Внутри пустые. Отверстие с одной стороны.

Полицейский, похоже, слегка озадачился.

– Зачем бросали?

– Да низачем! Уже двенадцать лет прихожу сюда и бросаю. Иногда – по полдюжины за раз. И никто до сих пор не жаловался.

– То было раньше. А сейчас здесь – муниципальная территория. Бросать мусор на муниципальной территории запрещается.

Я выдержал паузу. Что‑то задрожало во мне на какую‑то долю секунды, но тут же унялось.

– Вся проблема в том, – сказал я полицейскому, – что в ваших словах и правда скрывается некий смысл.

– Так в Законе написано, – сказал полицейский.

Я вздохнул и достал из кармана сигареты.

– И что теперь делать?

– Ну, не буду же я требовать, чтоб вы лезли и подбирали. Темно уже, да вот и дождь собирается... Поэтому – чтобы больше предметов не бросали!

– Больше не буду, – пообещал я. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал полицейский и растворился в сумерках.

Свернувшись калачиком на бетоне волнореза, я уставился в небо. Как заметила наблюдательная полиция, накрапывал дождик. Закурив новую сигарету, я прокрутил в голове свой диалог с полицейским. Мне показалось, что десять лет назад я был явно покруче... Хотя нет, – скорее всего, просто показалось. Что так, что эдак – разницы никакой.

Когда, возвратившись к реке, я поймал на набережной такси, дождь висел в воздухе, точно густой туман.

– В отель! – сказал я водителю.

– Путешествуете? – поинтересовался тот.

– Ага...

– Первый раз здесь?

– Второй, – ответил я, не задумываясь.

 

ОНА РАССКАЗЫВАЕТ О ШУМЕ ВОЛН, ПОТЯГИВАЯ "СОЛТИ ДОГ"

 

– Я привез вам письмо! – сказал я.

– Мне? – переспросила она.

Голос в трубке был страшно далеким, телефонная линия забита помехами, говорить приходилось куда громче, чем то нужно для нормальной беседы, и оттенки интонаций терялись напрочь. Как если взобраться на холм, встать под всеми ветрами и пытаться вести беседу, выкрикивая фразы в поднятые воротники пальто.

– Вообще‑то, оно адресовано мне... Но мне кажется, что писали именно вам!

– Ах, вам так кажется?

– Ну да! – сказал я. Сказал – и сам почувствовал, в какую идиотскую ситуацию себя загоняю.

Она молчала. Помехи в трубке постепенно затихли.

– Я не знаю, какие отношения у вас были с Крысой. Я звоню, потому что он попросил меня с вами встретиться. А раз так, то, я думаю, вам и письмо лучше самой прочитать.

– Так вы специально для этого приехали сюда из Токио?

– Вот именно.

Она закашлялась, потом извинилась.

– А вы, что, были с ним друзьями?

– Вроде того.

– А почему же он не написал прямо мне?

Что говорить – в ее словах явно ощущалось больше здравого смысла.

– Действительно, не понимаю, – ответил я искренне.

– Так вот и я что‑то никак не пойму. Все, что было когда‑то, давно уже кончилось. Или нет?

Этого я не знал. Я так и сказал – не знаю. Прижимая к уху телефонную трубку, я лежал на кровати в номере и разглядывал потолок. Мне чудилось, будто я лежу, свернувшись калачиком, на дне моря и одну за другой считаю тени проплывающих надо мною рыб. При этом понятия не имею, до скольки досчитать, чтобы все‑таки остановиться.

– Пять лет назад, когда он исчез куда‑то, мне было двадцать семь, – несмотря на мягкий голос, эти ее слова прозвучали глухо, как из колодца. – Слишком многое меняется за пять лет...

– Это точно, – поддакнул я.

– Даже если на самом деле ничего не меняется, все равно – нельзя позволять себе так думать. Позволишь себе так думать – и уже никогда не сдвинешься с места... Хотя бы поэтому я стараюсь считать себя совершенно другим человеком.

– Мне кажется, я вас понимаю, – сказал я.

Мы помолчали. На этот раз первой заговорила она:

– И когда вы с ним виделись в последний раз?

– Пять лет назад. Как раз перед тем, как он исчез.

– Он что‑нибудь сообщал вам? Почему уезжает и все такое?

– Нет, – сказал я.

– То есть, я тогда правильно поняла, что он исчез, никому не сказав ни слова?

– Совершенно правильно.

– Ну, а что вы подумали?

– В смысле – когда он исчез?

– Ну да.

Я приподнялся на кровати и оперся спиной о стену.

– Что подумал... Ну, пошатается с полгода, да и вернется назад. Он же из тех, у кого ничего не бывает надолго.

– Но он не вернулся...

– Да, не вернулся.

На другом конце провода явно боролись с собой: в очередной долгой паузе я различал ухом тихое прерывистое дыхание.

– Где вы остановились? – спросила она, наконец.

– В отеле "..........." .

– Завтра в пять я буду в кофейном зале отеля. Там, на восьмом этаже. Подходит?

– Прекрасно, – сказал я. – Я буду в белой футболке, зеленых шерстяных брюках.

Стрижка короткая...

– Ничего, я как‑нибудь догадаюсь, – тихо, но с явным нажимом перебила она. И повесила трубку.

Я тоже положил трубку – и попытался сообразить, что же, черт побери, может означать это "как‑нибудь догадаюсь". Но так и не понял. Что‑то я стал слишком многого не понимать. Зря говорят, что с годами становишься мудрее. Как заметил какой‑то русский писатель, это только характер может меняться с возрастом; ограниченность же человека не меняется до самой смерти... Иногда эти русские говорят очень дельные вещи. Не оттого ли, что зимой вообще лучше думается? Я забрался под душ, вымыл голову после дождя, вылез, обмотав полотенцем бедра, сел на кровать и включил телевизор. Шел какой‑то американский фильм про войну и старую подводную лодку. Капитан и первый помощник грызлись как кошка с собакой, сама лодка напоминала ржавую кастрюлю, а в довершение ко всему этот жалкий сюжетик разразился еще и всеобщей панической клаустрофобией; – но, тем не менее, проблемы странным образом улаживались одна за другой, и в финале все у всех было в порядке. После таких вот фильмов может запросто показаться, что раз у всех все в порядке, то и война – не такая уж страшная штука. Не удивлюсь, если скоро начнут делать фильмы, в которых ядерная война испепеляет род человеческий – но в финале У ВСЕХ ВСЕ В ПОРЯДКЕ...

Я выключил телевизор, нырнул в постель – и уже через десять секунд спал мертвым сном.

К пяти часам следующего дня мелкий дождь по‑прежнему висел в мокром воздухе. Тот самый дождь, что случается, когда после первых ясных денечков лета думаешь, что сезон дождей уже миновал. Из окна восьмого этажа я разглядывал землю внизу – черную, вымокшую от влаги. По надземной магистрали на несколько километров с запада на восток растянулась вереница увязших в заторе автомобилей. Я вгляделся чуть пристальнее – и мне показалось, будто те медленно тают, растворяясь в дожде. И в самом деле – таять начал весь Город. Таял бетонный волнолом в порту, таяли стрелы кранов, таял частокол небоскребов, под черными зонтами таяли на улицах люди. Таяла зелень на склонах гор, беззвучно стекая к подножью... Зажмурившись на пару секунд, я снова открыл глаза – и Город вернулся в свое прежнее состояние. Вновь устремились в небо шесть кранов в порту; по шоссе как и прежде, короткими рывками в заторе, поползли на восток машины; толпа пешеходов под зонтиками потекла туда‑сюда через улицу; пышная зелень в горах снова жадно вбирала в себя воду июньских дождей.

В просторном зале, на сцене чуть ниже уровня пола, стоял роскошный рояль цвета морской лазури. Девица в сплошном кричаще‑розовом платье исполняла на нем стандартный набор мелодий "а‑ля чашечка кофе в зале большого отеля", хороня популярные мотивчики в мудреных синкопах и зубодробительных арпеджио. Играла она неплохо; но заканчивалась мелодия, последний звук растворялся в воздухе – и абсолютно ничего не оставалось.

Был уже шестой час, но та, кого я ждал, все не появлялась; я прихлебывал уже второй кофе и от нечего делать разглядывал пианистку. На вид ей было лет двадцать; пышная копна волос – как каплища шоколада на бисквитном печенье. Волосы расплескивались влево‑вправо в такт музыке, и как только мелодия заканчивалась, укладывались обратно в копну. И начиналась новая мелодия. Глядя на нее, я вспомнил одну знакомую девчонку. В последний год школы я учился играть на пианино. Мы совпадали с ней и по году обучения, и по специальности, и нас частенько усаживали играть вместе в четыре руки. Ни лица, ни имени той девчонки я совершенно не помнил. В памяти остались лишь тонкие белые пальцы, красивые волосы и чуть колыхавшееся при игре сплошное легкое платье. Больше, как ни старался, я ничего припомнить не мог.

Поймав себя на этом, я почувствовал странную вещь. Как будто я сам вырезал из жизни для собственных воспоминаний ее пальцы, волосы, платье, – а все остальное, оставшись нетронутым, и сегодня живет неизвестно где... Да нет, конечно же, что за бред. Этот мир всегда вертелся без моего участия. Без малейшего отношения ко мне люди ходят по улицам, затачивают карандаши, едут с востока на запад со скоростью пятьдесят метров в минуту и заполняют рафинированно‑безликой музыкой воздух в кофейных залах больших отелей.

"Мир"... Сразу представляется толпа слонов с черепахами, что, натужно кряхтя, подпирают спинами здоровеннейший земной диск. При этом слоны не знают, для чего черепахи, черепахи не разумеют, зачем слоны, – и ни те, ни другие понятия не имеют, зачем, вообще говоря, нужен мир.

– Извините, что так поздно! – раздался у меня за спиной ее голос. – Задержали на работе, никак не могла уйти.

– Ничего страшного! Я сегодня весь день абсолютно свободен...

Она бросила на стол ключ от стойки для зонта и, не глядя в меню, заказала себе апельсиновый сок.

Возраст ее невозможно было определить на глаз. Не сообщи она мне его по телефону – наверное, я так никогда и не понял бы, сколько ей лет. Но поскольку она с самого начала сказала, что ей тридцать три, то ей, надо полагать, и было тридцать три – и именно на тридцать три она теперь выглядела. Хотя я уверен: скажи она, что ей двадцать семь – и выглядела бы она на двадцать семь, ни больше ни меньше.

На одежду ее, неброскую, но со вкусом, было приятно смотреть. Свободного покроя белые хлопчатые брюки, оранжевая, в желтую клетку, рубашка – рукава закатаны до локтей; кожаная сумочка через плечо. Ни одна из вещей не была новой, но смотрелось все очень опрятно. Ни колец, ни бус, ни браслета, ни серег. Короткий чубчик наивно‑кокетливо зачесан набок.

Чуть заметные морщинки у глаз не сообщали возраста их хозяйки, а как бы заявляли о том, что были на этом лице с рождения. Разве только ключицы, белевшие из‑под расстегнутого на две пуговицы воротничка, да запястья недвижных рук на краю стола едва заметно выказывали не первую молодость этой женщины. С мелких, поистине микроскопических изменений начинает стареть человек. Чем дальше, тем больше появляется таких вот слабо уловимых, но уже нестираемых мелочей – пока, наконец, не опутают они, точно паутина, все тело.

– Чем занимаетесь? Работаете где‑нибудь? – спросил я наугад.

– В конструкторском бюро. Уже много лет.

Разговор не клеился. Я не спеша достал сигарету, не спеша закурил. Пианистка закрыла крышку рояля, встала и удалилась куда‑то на перерыв. Легкая зависть – буквально совсем чуть‑чуть – промелькнула в глазах моей собеседницы.

– И долго вы с ним знакомы? – спросила она.

– Уже одиннадцать лет. А вы?

– Два месяца десять дней, – не раздумывая, ответила она. – С нашего знакомства – и до того, как он исчез. Два месяца и еще десять дней. Я дневник веду, поэтому помню точно.

Ей принесли апельсиновый сок, у меня забрали пустую кофейную чашку.

– После того, как он исчез, я три месяца ждала. Декабрь, январь, февраль...

Самое холодное время. Зима тогда выдалась жутко холодная, правда?

– Н‑не помню, – растерялся я. Холода пятилетней давности она обсуждала, словно вчерашний дождь.

– А вы вот так же когда‑нибудь ждали женщину?

– Нет, – ответил я.

– Если изо всех сил ждать, а в срок не дождаться – тогда делается все равно.

Неважно, какой был срок – десять лет, пять лет или один месяц.

Я кивнул.

Ее стакан с соком опустел уже наполовину.

– И когда в первый раз вышла замуж, так и случилось. Все ждала, ждала, как положено, а потом устала ждать – и сделалось все равно. В двадцать один замуж выскочила, в двадцать два – развелась. А потом переехала в этот город...

– Вот и у моей жены то же самое, – сказал я.

– Что?

– В двадцать один замуж вышла, а в двадцать два – развелась.

Она окинула меня долгим, пристальным взглядом – и нервно забрякала длинной палочкой в стакане, размешивая апельсиновый сок. Я, кажется, сболтнул что‑то лишнее.

– Очень тяжело, когда в молодости переживешь и замужество, и развод, – продолжала она. – Если коротко – дальше уже начинаешь хотеть чего‑то одномерного, чего‑то совершенно ирреального – понимаете? Но ведь ирреальной жизнью нельзя прожить слишком долго, не правда ли?

– Да... Наверное.

– После развода, пока с ним не встретилась, я пять лет прожила в этом городе.

Такой вот ирреальной жизнью. Ни знакомых почти никаких, ни желания куда‑то сходить, ни любовника; утром проснешься – идешь на работу, чертишь свои чертежи, по дороге домой в супермаркете купишь чего‑то, сама приготовишь, сама и съешь. Радио включено постоянно, книжка какая‑нибудь; дневник про саму себя кропаешь – а в ванне чулки замочены. Да еще квартирка в доме у моря, так что в ушах постоянно волны шумят... Зябкая жизнь! – Она допила свой сок. – Я, наверное, пустое болтаю, да?

Я молча покачал головой.

Шел седьмой час – "время кофе" закончилось, наступило "время коктейлей". Лампы под потолком пригасили, и зал погрузился в полумрак. Город в окне зажигал огни. Заалели фонари и на кранах в порту. В тусклых вечерних сумерках поблескивал мелкими иголками дождь.

– Не хотите чего‑нибудь покрепче?

– А как это называется, если водку с грейпфрутовым соком смешать?

– "Солти Дог"...

Подозвав официанта, я заказал для нее "Солти Дог" и для себя – "Катти Сарк" со льдом.

– На чем я остановилась?

– Вы сказали – "зябкая жизнь"...

– Да нет, если честно – сама‑то жизнь не такая и зябкая, – поправилась она. – Вот только когда волны шумят – тогда действительно зябко. Въезжала в квартиру – управдом говорил: "ничего, мол, быстро привыкнете"... Да вот не привыкла.

– Ну, теперь‑то моря больше нет.

Она тихонько усмехнулась. Морщинки в уголках ее глаз задрожали едва заметно.

– Ну, конечно. Ну, разумеется. "Моря больше нет" – какая наблюдательность! А мне и сейчас то и дело слышится, будто волны шумят. Вот как можно сжечь свои уши за долгое время...

– И потом вы познакомились с Крысой?

– Да. Только я его так не называла.

– А как вы его называли?

– По имени, как же еще! Как и все вокруг, разве нет?

А и действительно, подумал я вдруг. Слово "Крыса" даже как прозвище звучало слишком по‑детски.

– Да, конечно, – сказал я.

Нам принесли напитки. Она пригубила свой "Солти Дог" – и салфеткой стерла приставшие к уголкам рта кристаллики соли. Салфетку со слабым отпечатком помады она искусно, двумя пальцами перегнула пополам и положила рядом на стол.

– Для меня он был – как бы лучше сказать... достаточно ирреальный. Вы меня понимаете?

– Кажется, понимаю..

– Я подумала, что мне как раз и нужна его ирреальность – для того, чтобы разрушить свою. С первой же встречи с ним сразу так и подумала. Может быть, потому он мне и понравился... А может, и наоборот – сначала он мне понравился, а потом я так для себя решила. Что так, что эдак – результат все равно одинаковый. Пианистка вернулась со своего перерыва, села за рояль и заиграла мелодии старого кино. Это звучало странно – как если бы к какой‑нибудь сцене фильма по ошибке подобрали не тот музыкальный фон.

– Вот мне и кажется иногда... Может, я таким образом просто его использовала.

Может быть, он самого начала чувствовал это – потому и... Вы так не думаете?

– Откуда я знаю, – пожал я плечами. – Это уже чисто ваши с ним отношения.

Она ничего не сказала.

Молчание длилось секунд двадцать, прежде чем я сообразил, что ее монолог окончен. Я проглотил остатки своего виски, достал из кармана письма Крысы и положил на середину стола. Два конверта лежали на столе, и притрагиваться к ним она как будто не торопилась.

– Я должна это прочитать прямо здесь?

– Забирайте домой, там и читайте. А не захотите читать – так выбросьте.

Она кивнула, взяла письма и спрятала их в сумочку. Легкий металлический звук – клик! – и замок защелкнулся. Я закурил вторую сигарету, заказал себе второй виски. Надо сказать, что больше всего я уважаю именно вторую порцию виски. Если с первым виски успокаиваются нервы, то со вторым приходит в порядок голова. С третьего же и далее – уже ни вкуса, ни смысла не остается: простое перекачивание жидкости из рюмки в желудок.

– И только ради этого вы ехали сюда из Токио? – спросила она.

– Да, почти что...

– Очень любезно с вашей стороны.

– Ну, как раз об этом я не думал. Просто у нас с ним так повелось. Поменяй нас в жизни местами – и он сделал бы точно так же, я знаю.

– Что, он уже оказывал вам такие услуги?

Я покачал головой.

– Да нет. Просто мы издавна надоедаем друг другу такими вот "ирреальными" просьбами. И привыкли выполнять их без лишних вопросов. Ну, а как выполнять ирреальные просьбы в реальном мире – это уже другая проблема.

– Наверное, на свете больше нет таких странных людей!

– Очень может быть...

Рассмеявшись, она поднялась из‑за стола и взяла в руки счет.

– Позвольте, я сама за все заплачу. Тем более, что на сорок минут опоздала...

– Если вам так будет лучше – пожалуйста, – я пожал плечами. – Но у меня к вам один вопрос. Можно?

– Ну, разумеется!

– Вот вы сказали по телефону, что догадаетесь, как я буду выглядеть.

– Ну да, сказала. Так, чисто из настроения...

– И что же – прямо‑таки сразу и догадались?

– Моментально, – сказала она.

 

 

* * *

 

Дождь хлестал с прежней силой. Прямо в окно отеля заглядывала гигантская неоновая реклама с соседнего небоскреба. В ее искусственном свете бежали, сплетаясь, к земле беспорядочные нити дождя. Встав у окна, я посмотрел вниз – и мне почудилось, будто дождь всеми струями стремится попасть в одну и ту же точку земной поверхности.

Я плюхнулся на кровать и выкурил две сигареты подряд. Потом позвонил администратору отеля и попросил забронировать билет на завтрашний поезд. Больше в этом городе мне было абсолютно нечего делать... И только дождь все лил до глубокой ночи.

 

 






Дата добавления: 2015-10-12; просмотров: 64. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.154 сек.) русская версия | украинская версия