Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Ла Горда




Доверь свою работу кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Первое, что я заметил у ла Горды, были ее глаза: темные и спокойные. Она, кажется, изучала меня с головы до ног. Ее глаза прошлись по моему телу, как делал дон Хуан. В самом деле, ее глаза имели то же спокойствие и силу. Я знал, почему она была самой лучшей. Мне пришла в голову мысль, что это потому, что дон Хуан, должно быть, оставил ей свои глаза.

Она была чуть выше трех остальных девушек. У нее было худощавое темное тело и великолепная спина. Я отметил изящные линии ее широких плеч, когда она сделала полуоборот верхней частью тела, чтобы повернуться к трем девушкам.

Она дала им неразборчивую команду, и они сели на скамейку, прямо позади нее. Фактически она заслоняла их от меня своим телом.

Она снова повернулась лицом ко мне. У нее было исключительно серьезное выражение, но без капли мрачности или суровости. Она не улыбалась и, однако, она была дружественной. У нее были очень приятные черты лица: хорошей формы лицо, ни круглое, ни угловатое, маленький рот с тонкими губами, широкий нос, широкие скулы и длинные блестящие черные волосы.

Я не мог не заметить ее прекрасные мускулистые руки, которые она сцепила перед собой, над своей пупочной областью. Тыльной стороной ее руки были повернуты ко мне. Мне было видно, что ее мускулы ритмически сокращались, когда она сжимала ладони.

Она была одета в длинное полинявшее оранжевое хлопчатобумажное платье с длинными рукавами и коричневую шаль. В ней было что-то ужасно успокаивающее и завершенное. Я ощутил присутствие дона Хуана. Мое тело расслабилось.

– Сядь, сядь, – сказала она мне успокаивающим тоном.

Я пошел назад к столу. Она указала мне место, где сесть, но я остался стоять.

Она в первый раз улыбнулась, и ее глаза стали мягче и более сияющими. Она была такая хорошенькая, как Жозефина. Она была самой прекрасной из всех них.

Мы минуту молчали. Как объяснение, она сказала, что они не щадили своих усилий с тех пор, как Нагваль ушел, и что благодаря своей самоотдаче они привыкли к задаче, которую он им оставил для выполнения.

Я совершенно не понимал, о чем она говорит, но когда она заговорила, я более, чем когда-либо ощутил присутствие дона Хуана. Дело было не в том, что она копировала его манеры или модуляции его голоса. Она обладала внутренним контролем, который заставлял ее действовать так, как дон Хуан. Их схожесть шла изнутри.

Я сказал ей, что я приехал, т.к. нуждаюсь в помощи Паблито и Нестора. Я сказал, что я был довольно тупым или даже глупым в понимании путей магов, но что я был искренним, и тем не менее все они обращались со мной злонамеренно и вероломно.

Она начала оправдываться, но я не дал ей кончить. Я поднял свои вещи и вышел через переднюю дверь. Она побежала за мной. Она не препятствовала мне уезжать, а вместо этого говорила очень быстро, как будто ей нужно было сказать все, что она хотела до моего отъезда.

Она сказала, что я должен выслушать ее, и что она собирается сказать мне все, что Нагваль поручил ей сообщить мне.

– Я еду в Мехико, – сказал я.

– Я поеду с тобой в Лос-Анжелес, если необходимо, – сказала она, и я знал, что она говорит правду.

– Прекрасно, – тут же сказал я, чтобы испугать ее, садясь в машину.

Она мгновение колебалась, затем молча села в машину и повернулась лицом к своему дому. Она поместила свои сложенные руки как раз ниже пупка. Она повернулась и обратила лицо к долине и сделала то же самое движение своими руками.

Я знал, что она делает. Она прощалась со своим домом и теми величественными круглыми холмами, которые окружали его.

Дон Хуан обучил меня этому жесту несколько лет тому назад. Он подчеркивал, что это был очень мощный жест, и что воин должен использовать его экономно. У меня были очень редкие случаи использовать его самому.

Прощальное движение, которое выполнила ла Горда, было вариантом того, которому научил меня дон Хуан. Он сказал, что руки складываются, как при молитве, либо тихо, либо с большой быстротой, в любом случае производя хлопающий звук. Выполненное тем или иным способом складывание рук должно было уловить ощущение, которое воин не хотел забыть. Когда руки были сложены и захватили это ощущение, они направлялись с большой силой к середине груди, на уровне сердца. Там это ощущение становилось кинжалом, и воин вонзал его в себя, как бы вонзая кинжал двумя руками.

Дон Хуан сказал мне, что воин прощается таким способом только тогда, когда у него есть основание считать, что он может не вернуться назад.

Прощание ла Горды увлекло меня.

– Ты прощаешься? – спросил я из любопытства.

– Да, – сказала она сухо.

– Почему ты не прикладываешь руки к груди? – спросил я.

– Это делают мужчины, женщины имеют матку. Они запасают свои ощущения там.

– Ты учитываешь, что так прощаются только тогда, когда ты не вернешься назад? – спросил я.

– Есть шансы, что я могу не вернуться, – ответила она. – я уезжаю с тобой.

Мною овладела беспричинная печаль, беспричинная в том смысле, что я не знал эту женщину вообще. У меня насчет нее были только сомнения и подозрения. Но когда я всмотрелся в ее ясные глаза, я почувствовал максимальное сродство с ней. Мой гнев исчез, сменившись странной печалью. Я посмотрел вокруг и знал, что эти таинственные круглые холмы разрывают меня на части.

– Эти холмы там вокруг – живые, – сказала она, читая мои мысли.

Я повернулся к ней и сказал, что как местность, так и женщины повлияли на меня на каком-то очень глубоком уровне, уровне, которого я в обычных условиях не постигал. Я не знал, что было более опустошительным, местность или женщины. Атаки женщин были прямыми и ужасными, а эффект этих холмов был постоянным, неотступным, вызывающим опасения и желание спастись бегством от них. Когда я рассказал об этом ла Горде, она сказала, что я точно оценил эффект этого места, что Нагваль оставил их здесь ввиду этого эффекта и что я не должен никого винить в том, что случилось, потому что Нагваль сам дал этим женщинам приказание попытаться разделаться со мной.

– Тебе он тоже дал такие приказания? – спросил я.

– Нет, мне не дал. Я не такая, как они, – сказала она. – Они сестры. Они суть одно и то же. Так же, как Паблито, Нестор и Бениньо – одно и то же. Только ты и я можем быть одними и теми же. Сейчас это не так, потому что ты еще не полный. Но в один прекрасный день мы станем одним и тем же, в точности одним и тем же.

– Мне сказали, что ты единственная, кто знает, где сейчас Нагваль и Хенаро, – сказал я.

Она минуту всматривалась в меня, а потом утвердительно кивнула головой.

– Верно, – сказала она. – я знаю, где они. Нагваль велел мне взять тебя туда, если я смогу.

Я сказал ей, чтобы она не ходила вокруг да около, а немедленно открыла мне их полное местонахождение. Мое требование, казалось, ввергло ее в растерянность. Она извинилась и вновь заверила меня, что позднее, когда мы будем в пути, она раскроет мне все. Она попросила меня больше ничего не спрашивать о них, т.к. она получила строгие приказания не говорить ничего вплоть до подходящего момента.

Лидия и Жозефина подошли к двери и уставились на меня. Я поспешно забрался в машину. Ла Горда последовала за мной, и, когда она делала это, я не мог не заметить, что она вошла в машину так, как если бы входила в тоннель. Она словно заползала в нее. Дон Хуан обычно делал то же самое. Я однажды шутя сказал ему после того, как видел его делающим это много раз, что было бы более действенно входить так, как это делаю я. Я думал, что этот его странный способ входить был обусловлен его незнакомством с автомобилями. Тогда он объяснил, что машина является пещерой и что в пещеры следует входить таким образом, как если бы мы собирались использовать их. Пещерам, будь они естественные или сделанные человеком, свойственен особый дух и к этому духу следует приближаться с уважением. Ползание было единственным способом показать это уважение.

Я колебался, спросить или нет ла Горду о том, не дон ли Хуан проинструктировал ее о таких деталях, но она заговорила первая. Она сказала, что Нагваль дал ей специальные инструкции насчет того, что делать в том случае, если я останусь в живых после атаки доньи Соледад и трех девушек. Затем она вскользь добавила, что перед тем, как поехать в Мехико, мы должны поехать в одно специальное место в горах, куда дон Хуан и я обычно ходили, и что там она выложит всю информацию, которую Нагваль никогда не открывал мне.

Я имел момент неуверенности, а затем что-то во мне, что не было моим разумом, заставило меня ехать в горы. Мы ехали в полном молчании. Я пытался в разные благоприятные моменты завязать разговор, но она останавливала меня всякий раз, резко качая головой. Наконец она, по-видимому, устала от моих попыток и сказала мне с силой, что то, что она должна сказать, требует места силы, и пока мы не прибудем на него, мы должны воздерживаться от опустошения себя бесполезным разговором.

После долгой езды и утомительной ходьбы в сторону от дороги, мы, наконец, достигли своего места назначения. Было уже далеко за полдень. Мы были в глубоком каньоне. Его дно было уже темным, хотя солнце еще освещало вершины гор над нами. Мы шли, пока не пришли к небольшой пещере, углубляющейся на несколько футов в северную сторону каньона, который пролегал с востока на запад. Я обычно проводил здесь много времени с доном Хуаном.

Перед тем, как мы вошли ы пещеру, ла Горда тщательно подмела пол ветками, как обычно это делал дон Хуан, чтобы очистить камни от клещей и паразитов. Затем она нарезала большую охапку маленьких веток с мягкими листьями с окружающих кустов и разложила их на каменном полу в качестве подстилки.

Жестом она пригласила меня войти. Я всегда предоставлял дону Хуану войти первым в знак уважения. Я хотел сделать то же самое, но она отклонила мое предложение. Она сказала, что я – Нагваль. Я вполз в пещеру таким же способом, как она заползла в мою машину. Я засмеялся над своей непоследовательностью. Я никогда не был в состоянии обращаться со своей машиной, как с пещерой.

Она уговорила меня расслабиться и устроиться удобно.

– Причина, по которой Нагваль не мог раскрыть тебе все свои замыслы заключается в том, что ты не полный, – внезапно сказала ла Горда. – ты все еще остаешься таковым, но сейчас, после схваток с Соледад и с сестрами, ты сильнее, чем раньше.

– Что значит быть неполным? Все говорили мне, что только ты можешь объяснить это, – сказал я.

– Это очень простая вещь, – сказала она. – полный человек – тот, кто никогда не имел детей.

Она сделала паузу, как бы давая время записать то, что она сказала. Я поднял глаза от своих записей. Она внимательно смотрела на меня, оценивая эффект своих слов.

– Я знаю, что Нагваль говорил тебе то же самое, что я тебе только что сказала, – продолжала она. – ты не обратил никакого внимания на его слова, и ты, по-видимому, на мои слова тоже не обратил внимания.

Я громко прочел заметки и повторил то, что она сказала. Она хихикнула.

– Нагваль сказал, что неполный человек – это человек, который имел детей, – сказала она, как если бы диктовала мне.

Она изучающе смотрела на меня, по-видимому, ожидая вопроса или замечания. Я безмолвствовал.

– Теперь я сказала тебе все о том, что значит быть полным и неполным, – сказала она. – и я сказала тебе это точно так же, как Нагваль говорил мне. Это не имело никакого значения для меня тогда, и это не имеет никакого значения для тебя сейчас.

Я поневоле рассмеялся над тем, как она копирует дона Хуана.

– Неполный человек имеет дыру в своем животе, – продолжала она. – маг может в и д е т ь ее так же ясно, как ты можешь видеть мою голову. Когда дыра находится в левой стороне живота, ребенок, который произвел эту дыру, имеет тот же самый пол. Если она находится с правой стороны, ребенок имеет противоположный пол. Дыра на левой стороне черная, на правой – темно-коричневая.

– Ты можешь видеть эту дыру у тех, кто имел детей?

– Безусловно. Есть два способа в и д е т ь ее. Маг может в и д е т ь ее в с в о е м с н о в и д е н и и, либо глядя непосредственно на человека. Маг, который в и д и т, глядя на светящееся существо, без всякого труда обнаруживает, есть ли дыра в светимости его тела. Но даже если маг не знает, как в и д е т ь, он может посмотреть и действительно различить темноту дыры через одежды.

Она остановилась. Я побуждал ее продолжать.

– Нагваль сказал мне, что ты записываешь, а потом не помнишь то, что записал, – сказала она обвиняющим тоном.

Я запутался в словах, пытаясь защитить себя. Тем не менее что, что она сказала, было правдой. Слова дона Хуана всегда оказывали двоякое действие на меня: одно – когда я слушал в первый раз, что он говорит, и другое – когда я читал дома то, что я записал и о чем забыл.

Разговор с ла Гордой, однако, существенно отличался. Ученики дона Хуана ни в какой степени не были такими поглощающими, каким был он. Их откровения, хотя и необычные, были лишь недостающими кусочками составной головоломки. Из-за необычного характера этих кусочков картина не становилась более ясной, а становилась все более и более сложной.

– Ты имел коричневую дыру с правой стороны твоего живота, – продолжала она. – это означает, то тебя опустошила женщина. Ты сделал ребенка женского пола.

– Нагваль сказал, что я имела сама огромную черную дыру, потому что я произвела на свет двух женщин. Я никогда не видела эту дыру, но я видела других людей с такой дырой, какая была у меня.

– Ты сказала, что я имел дыру, у меня ее больше нет?

– Нет, она залатана. Нагваль помог тебе залатать ее. Без его помощи ты был бы еще более пустой, чем сейчас.

– Что это за латка?

– Латка в твоей светимости. Нет другого способа говорить об этом. Нагваль сказал, что маг вроде него самого может в любое время заполнить дыру. Но что эти заполнения – это только латка без светимости. Любой, кто в и д и т или д е л а е т с н о в и д е н и е, может сказать, что это выглядит, как свинцовая латка на желтой светимости остальных частей тела.

Нагваль залатал тебя, меня и Соледад. Но он предоставил нам самим вернуть обратно сияние, светимость.

– Как он залатал нас?

– Он маг, он что-то положил в ваши тела. Он заменил нас. Мы больше не являемся теми же самыми. Латка – это то, что он положил туда сам.

– Но как он положил это туда и что это такое?

– То, что он положил в наши тела, была его собственная светимость, и он сделал это при помощи своей руки. Он просто проникал в наши тела и оставлял там свои волокна. Он сделал это со всеми своими шестью детьми и с Соледад. Все мы – одно и тоже. За исключением Соледад, она – нечто другое.

Ла Горда, казалось, не желала продолжать. Она заколебалась и начала запинаться.

– Что собой представляет донья Соледад? – настаивал я.

– Это очень трудно объяснить, – сказала она после длительных уговоров. – она такая же, как ты и я, и тем не менее, она отличается. Она имеет такую же самую светимость, но она не с нами. Она идет в противоположном направлении. Прямо сейчас она больше всего подобна тебе. Оба вы имеете латки, которые выглядят, как свинец. Моя латка исчезла, и я снова полное светящееся яйцо. Поэтому я и сказала, что ты и я будем в точности такие же самые в один прекрасный день, когда ты снова станешь полным. То, что делает нас в данный момент почти такими же самыми – это светимость Нагваля и тот факт, что оба мы идем в том же направлении и то, что мы оба были пустыми.

– Как полный человек выглядит для мага? – спросил я.

– Как светящееся яйцо, состоящее из волокон, – сказала она. – все волокна являются полными, они выглядят, как струны, туго натянутые струны. Это выглядит так, как если бы струны были тугие, как барабан.

С другой стороны, у пустого человека волокна оборваны на краях дыры. Если у него было много детей, то волокна вообще не похожи на волокна. Эти люди выглядят, как два светящихся участка, разделенных чернотой. Это ужасное зрелище. Нагваль заставил меня в и д е т ь таких людей, когда мы однажды были в городе в парке.

– Как ты думаешь, почему Нагваль никогда не говорил мне обо всем этом?

– Он говорил тебе все, но ты никогда не понимал его точно. Когда он осознал, что ты не понимаешь его, того, что он говорит, он бывал вынужден изменять тему. Твоя пустота препятствует твоему пониманию. Нагваль сказал, что для тебя совершенно естественно не понимать. Когда человек становится неполным, он действительно пуст; как тыква-горлянка, из которой вынуть внутренности. Для тебя не имело значения, сколько раз он говорил тебе, что ты пустой, настолько не имело значения, что он даже разъяснял это тебе. А ты никогда не знал, то он имеет в виду, или, еще хуже, ты не хотел знать.

Ла Горда вступила на опасную почву. Я попытался отвлечь ее другим вопросом, но она отклонила его.

– Ты любишь одного маленького мальчика и ты не хочешь понять, то Нагваль имеет в виду, – сказала она обвиняюще. – Нагваль сказал мне, что ты имеешь дочь, которую ты никогда не видел, и что ты любишь того маленького мальчика. Одна взяла твое острие, другой захватил тебя. Ты сплотил их вместе.

Я должен был прекратить писание. Я выполз из пещеры и встал. Я начал спускаться вниз по крутому уклону к дну лощины. Ла Горда следовала за мной. Она спросила меня, не расстроился ли я из-за ее прямоты. Я не хотел врать.

– А как ты думаешь? – спросил я.

– Ты кипишь от злости! – воскликнула она и хихикнула с непосредственностью, которую я наблюдал только у дона Хуана и дона Хенаро.

Она, по-видимому, едва не потеряла равновесия и ухватилась за мою левую руку. Чтобы помочь ей спуститься на дно лощины, я поднял ее за талию. Я думал, что она не могла весить больше 100 фунтов. Она поджала свои губы, как обычно делал дон Хенаро и сказала, что ее вес 115 фунтов. Мы оба одновременно рассмеялись. Это был момент прямого непосредственного общения.

– Почему ты даешь себе труд так много говорить о таких вещах? – спросила она.

Я сказал ей, что когда-то у меня был маленький мальчик, которого я безмерно любил. Я ощутил повелительную нужду рассказать ей о нем. Какая-то крайняя необходимость, выше моего понимания, заставила меня открыться этой женщине, которая была совершенно неизвестна мне.

Когда я начал рассказывать об этом маленьком мальчике, меня охватила волна ностальгии, по-видимому, это было влияние места, или ситуации, или времени дня. Каким-то образом я слил память о маленьком мальчике с памятью о доне Хуане и в первый раз за все это время я не видел его помимо дона Хуана. Лидия сказала, что они никогда не забывали его, он был их телом и их духом. В это мгновение я знал, что они имеют в виду. То же самое ощущал я сам. Однако в этой лощине неведомое ощущение преобладало надо мной. Я сказал ла Горде, что я никогда не забывал дона Хуана вплоть до этого момента. Она не ответила. Она смотрела в сторону.

По-видимому, мое ощущение тоски по этим двум людям обусловил тот факт, что оба они произвели катарсис в моей жизни. И оба они ушли. Я не осознавал вплоть до этого момента, каким окончательным было расставание. Я сказал ла Горде, что этот маленький мальчик был больше, чем кто-либо еще, моим другом и что в один день его забрали силы, которые я не мог контролировать. Это был, по-видимому, один из самых сильных ударов, которые я когда-либо получал. Я даже приехал к дону Хуану, чтобы попросить его о помощи. Это был единственный раз, когда я просил его помочь мне. Он выслушал мою просьбу и разразился громким хохотом. Его реакция была такой неожиданной, что я не мог даже разгневаться. Я мог сделать только критические замечания о том, что, как я думал, было его бесчувственностью.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил он.

Я сказал, что т.к. он маг, он мог, по-видимому, помочь вернуть мне моего маленького друга, ради моего утешения.

– Ты не прав, воин не ищет ничего для своего утешения, – сказал он тоном, не допускающим возражения.

Затем он приступил к разгрому моих аргументов. Он сказал, что воин не может в любом случае оставлять на волю случая ничего, что воин действительно влияет на исход случаев силой своего осознания и своего несгибаемого намерения. Он сказал, что если бы я имел несгибаемое намерение защищать и помогать этому ребенку, я бы принял меры, обеспечивающие его пребывание со мной. Но фактически моя любовь является всего лишь пустым звуком, бесполезной вспышкой пустого человека. Затем он сказал что-то о пустоте и полноте, но я не хотел слушать его. Все, что я ощущал, было чувство утраты и пустота, о которой он упомянул, по моему убеждению относилась к ощущению утраты кого-то незаменимого.

– Ты любил его, ты чтил его дух, ты желал ему блага, теперь ты должен забыть его, – сказал он.

Но я не был в состоянии сделать так. В моих эмоциях было что-то ужасно живое, несмотря на то, что время смягчило их. Одно время я думал, что забыл, но один ночной инцидент произвел во мне глубочайший эмоциональный переворот. Я шел к себе в офис, как вдруг ко мне подошла молодая мексиканка. Она сидела на скамейке, ожидая автобуса. Она хотела узнать, идет ли этот автобус в детскую больницу. Я не знал. Она объяснила, что у ее малыша давно высокая температура и она мучилась, потому что у нее не было денег. Я подошел к скамейке и увидел маленького мальчика, который стоял на скамейке, прислонившись головой к спинке скамейки. Он был одет в куртку, короткие штанишки и шапочку. Ему было не больше двух лет. Он должно быть увидел меня, потому что подошел к краю скамейки и приблизил свою голову к моей руке.

– Моя головка болит, – сказал он мне по-испански.

Его голос был таким тонким и его темные глаза такими грустными, что на меня нахлынула волна неудержимой жалости. Я взял его на руки и отвез его и его мать в ближайшую больницу. Я оставил их там и дал его матери достаточно денег, чтобы оплатить счет. Но я не хотел оставаться или узнавать о них больше что-нибудь. Мне хотелось верить, что я помог им и что, сделав это, я отплатил духу человека.

Я научился магическому акту «оплаты духу человека» у дона Хуана. Я спросил его однажды, потрясенный сознанием того, что я никогда не мог отплатить ему за все, что он сделал для меня, потому что вряд ли было что-то такое, что я мог сделать, чтобы сравнять счет. Мы как раз выходили из банка после размена мексиканской валюты.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы ты мне отплатил, – сказал он, – но если ты все еще хочешь отплатить, сделай свой вклад в дух человека. Это всегда очень малый счет, и что бы ты ни вложил туда, это будет более, чем достаточно.

Помогая этому больному мальчику, я лишь отплатил духу человека за любую помощь, которую мой маленький мальчик может получить от незнакомых людей на своем пути.

Я сказал ла Горде, что моя любовь к нему будет оставаться живой всю мою жизнь, несмотря на то, что я никогда не увижу его снова. Я хотел сказать ей, что память, которая осталась у меня о нем, коренится так глубоко, что ничто не может коснуться ее, но я воздержался. Кроме того, стало темно, и я хотел выбраться из этой лощины.

– Давай уйдем отсюда, – сказал я. – я отвезу тебя домой. Может быть, в какое-нибудь другое время мы сможем поговорить об этих вещах снова.

Она засмеялась, как обычно смеялся надо мной дон Хуан. По-видимому, я сказал что-то очень смешное.

– Почему ты смеешься, Горда? – спросил я.

– Потому что ты знаешь сам, что мы не можем покинуть это место так просто, – сказала она. – у тебя здесь назначено свидание с силой. И у меня тоже.

Она пошла обратно к пещере и вползла в нее.

– Иди сюда! – закричала она оттуда. – нет способа покинуть это место.

Я отреагировал самым несообразным способом. Я вполз в пещеру и сел снова около нее. Было очевидно, что она тоже разыгрывала со мной трюк. Я залез туда не для того, чтобы противостоять ей. Я должен был быть разъяренным. Вместо этого я был безразличным. Я не мог обманывать себя, что я сделал здесь всего лишь остановку на пути в Мехико. Я приехал сюда, принуждаемый чем-то выше моего понимания.

Она вручила мне блокнот и жестом предложила мне писать. Она сказала, что если я буду писать, я не только расслаблюсь сам, но расслаблю так же и ее.

– Что это за свидание с силой? – спросил я.

– Нагваль сказал мне, что ты и я имеем здесь свидание с чем-то из этих мест. Ты сначала имел свидание с Соледад, а затем с сестричками. Они были предназначены уничтожить тебя. Нагваль сказал, что если ты останешься в живых после обоих нападений, я должна привести тебя сюда, чтобы мы вместе остались для третьего свидания.

– Какого рода это свидание?

– Я действительно не знаю. Как и все остальное, это зависит от нас. Прямо теперь здесь есть нечто, в этих местах, что ожидает нас. Я говорю, что оно ожидает нас, потому что я прихожу сюда сама все время и ничего еще не случилось. Но сегодня вечером иное. Ты здесь, и это нечто придет.

– Почему Нагваль пытается уничтожить меня? – спросил я.

– Он не пытается уничтожить никого, – протестующе воскликнула ла Горда. – ты его дитя. Он хочет, чтобы теперь ты был им самим. В большей степени им самим, чем любой из нас. Но чтобы быть настоящим Нагвалем, ты должен утвердить свою силу. Иначе он не заботился бы так тщательно о том, чтобы подстроить Соледад и сестричек преследовать тебя. Он научил Соледад, как изменить свой вид и омолодить себя. Он заставил ее сделать дьявольский пол в ее комнате. Пол, которому никто не может противиться. Видишь ли, Соледад пустая, так что Нагваль подстроил ее сделать нечто колоссальное. Он дал ей задание, очень трудное и опасное задание, но единственное, которое было приспособленное для нее, и это задание было – прикончить тебя. Он сказал ей, что не может быть ничего труднее, чем одному магу убить другого. Легче обычному человеку убить мага или магу убить обычного человека, а в случаях двух магов ситуация вообще очень трудная. Нагваль сказал Соледад, что ее лучший шанс был застать тебя врасплох и напугать. Это она и сделала. Нагваль подучил ее сделаться желанной женщиной, чтобы она могла заманить тебя в свою комнату, а там ее пол околдовал бы тебя, потому что, как я уже сказала, никто, решительно никто не может противостоять этому полу. Пол был шедевром Нагваля для Соледад. Но ты сделал что-то с ее полом, и Соледад была вынуждена изменить тактику в соответствии с инструкциями Нагваля. Он сказал ей, что если ее пол потерпит неудачу, и она не сможет напугать и застать тебя врасплох, она должна разговаривать с тобой и рассказать тебе все, что ты захочешь узнать. Нагваль научил ее говорить очень хорошо в качестве ее последнего ресурса. Но Соледад не смогла пересилить тебя даже в этом.

– Почему это было так важно – пересилить меня?

Она сделала паузу и внимательно посмотрела на меня. Она прочистила горло и села прямо. Она взглянула вверх на низкий потолок пещеры и шумно выдохнула через нос.

– Соледад женщина, подобно мне самой, – сказала она. – я расскажу тебе нечто из моей собственной жизни, и, может быть, ты поймешь ее.

– Однажды я имела мужчину. Он сделал меня беременной, когда я была очень молодой, и у нас с ним было две дочери. Одна за другой. Моя жизнь была адом. Этот мужчина был пьяницей и бил меня днем и ночью. И я ненавидела его, и он ненавидел меня. И я стала жирной, как свинья. Однажды мимо проходил другой мужчина, он сказал, что я понравилась ему, и хотел, чтобы я поехала с ним в другой город работать в качестве платной служанки. Он знал, что я была работящая женщина и хотел лишь эксплуатировать меня. Но моя жизнь была такой убогой, что я попалась на эту удочку и пошла с ним. Он был хуже, чем первый мужчина – подлый и мерзкий. По истечении недели или около того, он не мог терпеть меня. И он привык избивать меня так, что ты не можешь себе представить. Я думала, что он собирается убить меня, а он не был даже пьяным, и все потому, что я не нашла работу. Он послал меня нищенствовать на улицах с больным ребенком. Из денег, которые я приносила, он что-то платил матери ребенка, а потом он обычно бил меня за то, что я мало приносила. Ребенок становился все более и более болезненным, и я знала, что если он умрет, когда я буду нищенствовать, этот мужчина убьет меня. Поэтому однажды, когда я знала, что его там не было, я пошла к матери ребенка и дала ей ее ребенка и немного денег, которые я заработала в тот день. Этот день был удачным для меня. Ребенок заграничной леди дал мне 50 песо на покупку лекарств для ребенка.

Я была у этого ужасного мужчины три месяца, а я думала, что прошло 20 лет. Я воспользовалась деньгами, чтобы вернуться назад в свой дом. Я снова была беременной. Тот мужчина хотел, чтобы у меня был свой собственный ребенок, чтобы он не должен был платить за ребенка. Когда я вернулась в свой родной город, я попыталась увидеть своих детей, но их забрала оттуда семья отца. Все семейство собралось вместе под предлогом, что они хотят поговорить со мной, но вместо этого они отвели меня в пустынное место, избили меня палками и камнями и оставили меня умирать.

Ла Горда показала мне множество шрамов на своей голове.

– И по сей день я не знаю, как мне удалось возвратиться в город. Я даже потеряла ребенка, которого имела в своем чреве. Я пошла к своей тетке, которая у меня осталась, мои родители уже умерли. Она ухаживала за мной, бедной душой, в течение двух месяцев, пока я не встала на ноги.

Потом однажды моя тетя сказала мне, что тот мужчина прибыл в город и разыскивает меня. Он обратился в полицию и сообщил, что уплатил мне деньги за работу вперед и что я сбежала, украв деньги, после того, как убила ребенка одной женщины. Я знала, что пришел мой конец. Но судьба снова повернулась ко мне лицом, и мне удалось уехать на грузовике одного американца. Я увидела грузовик, едущий по дороге, в отчаянии подняла руку, шофер остановился и позволил мне сесть. Он вез меня всю дорогу в эту часть Мексики. Он высадил меня в городе, где я не знала ни души. Я слонялась по всему этому месту целыми днями, как паршивая собака, питаясь отбросами с улицы. Как раз тогда судьба повернулась ко мне лицом в последний раз.

Я встретила Паблито, перед которым я нахожусь в неоплатном долгу. Паблито взял меня в свою плотницкую мастерскую и выделил мне там угол для постели. Он сделал это потому, что почувствовал жалость ко мне. Он нашел меня на базаре, когда споткнулся и упал на меня. Я сидела там, попрошайничая. Мотылек или пчела, не знаю что, налетело на него и попало ему в глаз. Он повернулся кругом на пятках, споткнулся и полетел прямо на меня. Я думала, что он так разозлится, что ударит меня, но вместо этого он дал мне немного денег. Я спросила его, не может ли он дать мне работу. И тогда он взял меня в свою мастерскую и снабдил меня утюгом и гладильной доской, чтобы я занималась стиркой.

Мне жилось очень хорошо. Не считая того, что я сделалась толще, потому что большинство людей, которых я обстирывала, кормили меня своими остатками. Иногда я ела 16 раз в день. Я ничего не делала, кроме как ела. Уличные дети обычно дразнили меня, крались за мной, ступая по моим следам, а затем кто-нибудь толкал меня, и я падала. Эти дети доводили меня до слез своими жестокими шутками, особенно когда они нарочно пачкали мое белье.

Однажды поздно вечером один странный старик пришел увидеться с Паблито. Я никогда не видела этого человека раньше. Я никогда не знала, что Паблито был связан с таким жутким устрашающим человеком. Я повернулась к нему спиной и продолжала работать. Я была там одна. Внезапно я ощутила его ладони на своей шее. Мое сердце остановилось. Я не могла крикнуть, я не могла даже дышать. Я упала, и этот ужасный человек держал мою голову, наверное, в течение часа. Потом он ушел. Я была так напугана, что оставалась там, где упала, до утра. Паблито нашел меня там, он засмеялся и сказал, что я должна быть очень Горда и счастлива, потому что этот старик – могучий маг и является одним из его учителей. Я была огорошена. Я не могла поверить, чтобы Паблито был магом. Он сказал, что его учитель увидел совершенный круг мотыльков, летающих над моей головой. Он видел также мою смерть, кружащуюся вокруг меня. И поэтому он действовал с быстротой молнии и изменил направление моих глаз. Паблито также сказал, что Нагваль возложил свои руки на меня и проник в мое тело, и что скоро я буду другой. Я не имела никакого понятия, о чем он говорит. Я также не имела ни малейшего понятия, что сделал этот ненормальный старик. Но это не имело значения для меня. Я была подобна собаке, которую каждый вокруг пинал. Паблито был единственным человеком, который был дружественный ко мне. Сначала я думала, что он хотел, чтобы я была его женщиной. Но я была очень безобразная, толстая и вонючая. Он именно хотел быть дружественным ко мне.

Ненормальный старик пришел снова другой ночью и снова схватил меня сзади за шею. Он причинил мне ужасную боль. Я плакала и кричала. Я не понимала, что он делает. Он не говорил мне ни слова. Я смертельно боялась его. Затем позже он начал разговаривать со мной и сказал мне, что делать со своей жизнью. Мне понравилось то, что он сказал. Он брал меня всюду с собой. Но моя пустота была моим наихудшим врагом. Я не могла принять его путей, поэтому однажды ему надоело, он устал цацкаться со мной и наслал на меня ветер. Я была одна в тот день позади дома Соледад и я ощутила ветер, который стал очень сильным. Он дул через забор. Он попадал в мои глаза. Я хотела войти в дом, но мое тело было испугано и вместо того, чтобы пройти через дверь, я вышла через ворота в заборе. Ветер толкал меня и заставлял кружиться. Я попыталась войти обратно в дом, но это было невозможно. Он гнал меня в холмы прочь от дороги, и я в конце концов упала в глубокую яму, вроде могилы. Ветер держал меня там в течение многих дней, пока я не приняла решение измениться и принять свою судьбу. Тогда ветер остановился, и Нагваль нашел меня и взял меня обратно в дом. Он сказал мне, что моей задачей было отдать то, что я не отдала – любовь и привязанность, и что я должна заботиться о сестрах, Лидии и Жозефине, лучше, чем если бы они были моими. Я поняла тогда, что Нагваль говорил мне в течение многих лет. Моя жизнь кончилась много времени тому назад. Он обеспечивал мне новую жизнь, и эта жизнь должна быть совершенно новой. Я не могла принести в эту новую жизнь свои старые уродливые пути. В ту первую ночь, когда он нашел меня, мотыльки указали ему на меня, я не имела права восставать против своей судьбы.

Я начала свое изменение, заботясь о Лидии и Жозефине лучше, чем о самой себе. Я делала все, что Нагваль говорил мне, и однажды ночью в этой самой лощине и в этой самой пещере я обрела свою полноту. Я заснула прямо здесь, где теперь сижу, а затем меня разбудил шум. Я подняла глаза и увидела себя такой, какой я когда-то была – стройной, юной, цветущей. Это был мой дух, который возвращался ко мне. Сначала он не хотел подходить ближе, потому что я выглядела довольно страшной. Но потом он не мог противиться и пришел ко мне. Я поняла прямо тогда, причем внезапно, то, что Нагваль пытался в течение многих лет объяснить мне. Он сказал, что когда человек имеет ребенка, этот ребенок забирает острие его духа. Для женщины иметь девочку означает конец этого острия. Иметь двух, как я, означает конец меня. Лучшие мои силы и иллюзии перешли к этим девочкам. Они похитили мое острие, сказал Нагваль, тем же самым путем, каким я похитила его у своих родителей. Такова наша судьба. Мальчик похищает большую часть своего острия у отца, а девочка – у своей матери. Нагваль сказал, что люди, которые имеют детей, могли бы сказать, если бы они не были такими упрямыми, что в них чего-то не хватает. Некоторая помешанность, некоторая нервозность, некоторая сила, которую они имели раньше, ушли. Они обычно имели это, но где оно теперь? Нагваль сказал, что оно в маленьком ребенке, бегающем около дома, полном энергии, полном иллюзии. Другими словами – полном. Он сказал, что если мы понаблюдаем за детьми, мы можем сказать, что они отважны, они двигаются прыжками. Если мы понаблюдаем за их родителями, мы можем увидеть, что они осторожны и робки. Они больше не прыгают. Нагваль сказал мне, что мы объясним это, говоря, что родители взрослые и имеют обязанности. Но это не правильно. Истина здесь в том, что они потеряли свое острие.

Я спросил ла Горду, не рассказывал ли ей Нагваль, что я говорил ему, что я знаю родителей, у которых гораздо больше духа и острия, чем у их детей.

Она засмеялась, закрыв лицо жестом притворного замешательства.

– Ты можешь спросить меня, – сказала она, хихикая, – ты хочешь слышать мое мнение?

– Конечно, я хочу слышать его

– Эти люди не имеют больше духа, у них было, прежде всего, много решительности и они приучили своих детей быть послушными и смирными. Они всю жизнь запугивали своих детей, вот и все.

Я описал ей случай человека, которого я знал, отца четырех детей, который в возрасте 58 лет полностью изменил свою жизнь. В результате он оставил свою жену и административную работу в большой корпорации, после того, как более 25 лет строил карьеру и семью. Он решительно бросил все это и отправился жить на остров в тихом океане.

– Ты хочешь сказать, что он отправился туда исключительно сам по себе? – спросила ла Горда тоном удивления.

Она разрушила мой аргумент. Я должен был признать, что этот человек отправился туда со своей 23-летней невестой.

– Которая, несомненно, является полной, – добавила ла Горда.

– Я вынужден был согласиться с ней снова.

– Пустой мужчина все время пользуется полнотой женщины. – Продолжала она. – полная женщина опасна в своей полноте больше, чем мужчина. Она ненадежная, изменчивая, нервная, но вместе с тем способна на большие изменения. Подобные женщины могут научиться и пойти куда угодно. Они ничего там не сделают, но это, прежде всего, потому, что им некуда стремиться. Пустые люди, с другой стороны, не могут больше так прыгать, но они более надежны. Нагваль сказал, что пустые люди подобны гусеницам, которые оглядываются вокруг прежде, чем продвинуться, потом они дают задний ход и затем снова немножко продвигаются. Полные люди всегда прыгают, кувыркаются, и почти всегда приземляются на голову, но это не беспокоит их.

Нагваль сказал, что для того, чтобы войти в другой мир, надо быть полным. Чтобы быть магом, надо иметь всю свою светимость: никаких дыр, никаких латок и все острие духа. Поэтому маг, который пуст, должен восстановить полноту. Будь он мужчина или женщина, он должен быть полным, чтобы войти в тот мир, там, во сне, в ту вечность, где Нагваль и Хенаро ожидают нас.

Она остановилась и долго изучающе смотрела на меня. Света было едва достаточно для того, чтобы писать.

– Но как ты восстановила свою полноту? – спросил я.

Она подпрыгнула при звуке моего голоса. Я повторил свой вопрос. Она уставилась на потолок пещеры, прежде чем ответила мне.

– Я должна была отказаться от этих двух девочек, – сказала она. – Нагваль однажды говорил тебе, как это сделать, но ты не захотел слушать его. Суть его утверждений в том, что надо похитить обратно это острие. Он сказал, что мы получили его трудным путем, похитив его, и что мы должны возвратить его тем же самым трудным путем.

Он вел меня к тому, чтобы я сделала это, и первое, что он заставил меня сделать, это отказаться от своей любви к своим тем двум детям. Я должна была это сделать в сновидении. Мало-помалу я научилась не любить их, но Нагваль сказал, что это бесполезно, надо научиться не заботиться и не ненавидеть. Когда эти девочки не стали ничего значить для меня, я должна была увидеть их снова, обратить свои глаза на них и положить на них свои руки. Я должна была мягко погладить их по голове и позволить своей левой стороне вытащить острие из них.

– Что случилось с ними?

– Ничего. Они никогда ничего не ощущали. Они пошли домой и теперь они подобны двум взрослым людям. Пустые, как большинство людей вокруг них. Они не любят компанию детей, потому что они не нуждаются в них. Я сказала бы, что им стало лучше. Я взяла их ненормальность. Они не нуждаются в ней, а я нуждаюсь. Я не знала, что делала, когда давала ее им. Кроме того, они все еще сохраняют острие, которое они похитили у своего отца. Нагваль был прав: никто не заметил пропажи, а я действительно заметила свое приобретение. Когда я выглянула из этой пещеры, я увидела все свои иллюзии, выстроившиеся в ряд, как шеренга солдат. Мир был ярким и новым. Тяжесть моего тела и моего духа исчезли, и я поистине была новым существом.

– Ты знаешь, как ты забрала острие у своих детей?

– Они не мои дети! Я никогда не имела никакого ребенка. Посмотри на меня.

Она выползла из пещеры, подняла юбку и показала мне свое обнаженное тело. Первое, что я заметил, это то, какая она стройная и мускулистая.

Она заставила меня подойти поближе и исследовать ее. Ее тело было таким худым и твердым, что я должен был сделать вывод, что она, по-видимому, не могла иметь детей. Она поставила свою правую ногу на высокий камень и показала мне свое влагалище. Ее стремление доказать свое изменение было таким интенсивным, что я вынужден был рассмеяться, чтобы скрыть свою нервозность. Я сказал, что я не доктор, и поэтому не могу ничего сказать, но что я уверен, что она, должно быть, права.

– Конечно, я права! – сказала она, когда вползла обратно в пещеру. – ничто никогда не выходило из этой матки.

После минутной паузы она ответила на мой вопрос, который я уже забыл под натиском ее показа.

– Моя левая сторона забрала мое острие обратно, – сказала она. – все, что я сделала, это пошла и навестила девочек. Я ходила туда четыре или пять раз, чтобы дать им время чувствовать себя легко со мной. Они были большими девочками и ходили в школу. Я думала, что я буду бороться с собой, чтобы не любить их, но Нагваль сказал, что суть не в этом, что если я хочу, то я могу любить их. Поэтому я любила их. Но моя любовь к ним была совсем такая же, как любовь чужого человека. Мой ум был подготовлен, мой замысел был несгибаем. Я хочу войти в другой мир, пока я еще остаюсь живой, как сказал мне Нагваль. Для того, чтобы сделать это, мне нужно все острие моего духа. Мне нужна моя полнота. Ничто не может отвратить меня от того мира! Ничто!

Она вызывающе уставилась на меня.

– Ты должен отказаться от обоих – от женщины, которая опустошила тебя, и от маленького мальчика, которого ты любишь, если ты стремишься к своей полноте. От женщины ты можешь отказаться легко. Маленький мальчик – это нечто иное. Ты думаешь, что твоя бесполезная привязанность к этому ребенку настолько ценная, чтобы удержать тебя от вхождения в ту среду?

Мне нечего было ответить. Дело было не в том, что я хотел обдумать это. Дело было скорее в том, что я пришел в полное замешательство.

– Соледад должна забрать свое острие у Паблито, если она хочет войти в Нагваль, – продолжала она.

– Как, черт побери, она собирается сделать это? Паблито, как бы слаб он ни был, все-таки маг.

– Но Нагваль дал Соледад уникальный шанс. Он сказал, что ее единственный момент наступит, когда ты вступишь в ее дом, и ради этого момента он не только заставил нас выехать в другой дом, но и заставил нас расширить тропу к дому, чтобы ты мог подъехать на машине к самой двери. Он сказал ей, что если она будет жить неуязвимой жизнью, она захватит тебя и высосет всю твою светимость, которая представляет собой всю силу, которую Нагваль оставил внутри твоего тела. Ей не было бы трудно сделать это, т.к. она идет в противоположном направлении, она могла бы выжать тебя досуха. Ее великим искусством было довести тебя до момента беспомощности.

Если бы она убила тебя, твоя светимость увеличила бы ее силу, и она тогда пришла бы за нами. Я была единственной, кто знал это. Лидия, Жозефина и Роза любили ее. Я нет. Я знала ее планы. Она взяла бы нас одну за другой в свое время, т.к. ей нечего было терять, а приобрести она могла все. Нагваль сказал мне, что для нее нет другого пути. Он вверил мне девушек и сказал, что делать в случае, если Соледад убьет тебя и придет за нашей светимостью. Он рассчитал, что у меня был шанс спасти тебя и, может быть, одну из трех девушек. Ты видишь, что Соледад вообще неплохая женщина, она просто делает то, что делал бы неуязвимый воин. Сестрички любят ее больше, чем собственных матерей. Она настоящая мать для них. Как сказал Нагваль, в этом было ее преимущество. Что бы я ни делала, я не была в состоянии оттолкнуть сестричек от нее. Так что, если бы она убила тебя, то затем взяла бы, по крайней мере, две из этих доверчивых душ. Тогда при отсутствии тебя Паблито был бы ничто. Соледад раздавила бы его, как клопа. А затем со всей своей полнотой и силой она вошла бы в тот мир, там во сне. Если бы я была на ее месте, я действовала бы точно таким же образом, как она.

Так что ты видишь, для нее это было все или ничего. Когда ты только приехал, все ушли. Это казалось концом для тебя и для некоторых из нас. Но потом в конце это было ничто для нее и шанс для сестричек. В тот момент, когда я знала, что ты одержал победу, я рассказала трем девушкам, что теперь была их очередь. Нагваль говорил, что они должны ждать тебя до утра, чтобы застать тебя врасплох. Он сказал, что утро не было благоприятным временем для тебя. Он приказал мне оставаться в стороне и не мешать сестрам и войти только в том случае, если ты попытаешься повредить их светимость.

– Им тоже было предназначено убить меня?

– Ну да. Ты являешься мужской стороной их светимости. Их полнота временами бывает их недостатком. Нагваль управлял ими железной рукой и уравновешивал их, но теперь, когда он ушел, у них нет способа выравнивания. Твоя светимость могла бы сделать это для них.

– А как насчет тебя, ла Горда? Ты тоже предназначена прикончить меня?

– Я уже сказала тебе, что я другая. Я уравновешена. Моя пустота, которая была моим недостатком, является теперь моим преимуществом. Когда маг восстанавливает свою пустоту, он уравновешен, в то время, как магу, который всегда был полным, немного недостает равновесия. Таким был Хенаро. Нагваль же был уравновешен, т.к. он был неполный, подобный тебе и мне и даже больше тебя и меня. Он имел трех сыновей и одну дочь.

Сестричкам, подобно Хенаро, не хватает уравновешенности. И в большинстве случаев так сильно, что они не знают меры.

– Как насчет меня, ла Горда? Должен ли я последовать их примеру?

– Нет. Только они могли извлечь пользу, высосав твою светимость. Ты не можешь извлечь пользы ни из чьей смерти. Нагваль оставил тебе специальную силу, некоторого рода равновесие, которого нет ни у одной из нас.

– Могут они научиться этому равновесию?

– Безусловно, могут. Но это не имеет отношения к задаче, которую должны выполнить сестрички. Их задача была – похитить твою силу. Для этого они стали такими едиными, что сейчас они составляют одно единое существо. Они тренировались, чтобы выпить тебя, как стакан содовой. Нагваль сделал из них обманщиц высшего порядка, особенно Жозефину. По сравнению с их искусством попытка Соледад была детской игрой. Она топорная женщина. Сестрички же – настоящие маги. Все из них завоевали твое доверие, в то время, как третья привела тебя в шоковое состояние и сделала тебя беспомощным. они разыграли свою игру в совершенстве. Ты полностью включился в нее и чуть не погиб. Единственным слабым местом было то, что ты предыдущей ночью повредил и излечил светимость Розы, и это сделало ее нервной. Если бы не ее нервозность и то, что она покусывала твой бок так сильно, то ты не имел бы шансов присутствовать сейчас здесь. Я видела все из двери. Я вошла точно в тот момент, когда ты был близок к тому, чтобы уничтожить их.

– Но что я мог сделать, чтобы уничтожить их?

– Откуда я могу знать это? Я – не ты.

– Я имею в виду, что ты видела, что я делал?

– Я видела твоего дубля, выходящего из тебя.

– Как он выглядит?

– Он выглядит как ты, как же еще? Но он был очень большой и грозный. Твой дубль убил бы их. Поэтому я и вмешалась.

Мне потребовалась вся моя сила, чтобы успокоить тебя. Сестры были беспомощны. Они проиграли. Им грозила гибель. А ты был яростным и неистовым. Ты изменял цвет прямо перед нами дважды. Один цвет был таким неистовым, что я боялась, что ты убьешь меня тоже.

– Какой это был цвет, Горда?

– Белый, какой же еще. Дубль – белый, желтовато-белый, как солнце.

Я уставился на нее. Ее улыбка была совсем незнакомой для меня.

– Да, – продолжала она. – мы являемся кусочками солнца. Именно поэтому мы – светящиеся существа. Но наши глаза не могут видеть эту светимость, т.к. она очень тусклая. Только глаза мага могут в и д е т ь ее, а это случается только после целой жизни борьбы.

Ее откровение было для меня полным сюрпризом. Я попытался привести в порядок свои мысли, чтобы задать самый подходящий вопрос.

– Нагваль говорил тебе когда-нибудь что-нибудь о солнце? – спросил я.

– Да, все мы подобны солнцу, но очень-очень тусклому. Наш свет чересчур слабый, но, как бы то ни было, это свет.

– Но может быть он говорил, что солнце является Нагвалем? – настаивал я упорно.

Ла Горда не ответила. Она произвела серию непроизвольных шумов своими губами. По-видимому, она соображала, как ответить на мой вопрос. Я ожидал, готовый записать все это. После длинной паузы она выползла из пещеры.

– Я покажу тебе свой тусклый свет, – сказала она, как само собой разумеющееся.

Она пошла к центру узкой лощины впереди пещеры и села на корточки. Отсюда, где я находился, я не мог видеть, что она делает, так что я тоже был вынужден выбраться из пещеры. Я стоял на расстоянии 10-12 футов от нее. Она засунула руки под юбку, все еще сидя на корточках. Внезапно она встала. Ее руки были неплотно сжаты в кулаки, она подняла их над головой и щелкнула пальцами, открывая. Я услышал резкий лопающийся звук и увидел искры, вылетающие из пальцев. Она снова сжала свои ладони и затем щелкнула ими, открывая, и из них вырвался другой залп гораздо больших искр. Она присела на корточки и еще раз залезла под юбку. Она, казалось, что-то вытаскивала из своего лона. Она повторила пальцами щелкающие движения, когда подняла руки над головой, и я увидел побеги длинных светящихся волокон, вылетающих из ее пальцев. Я должен был наклонить голову вниз, чтобы видеть их на фоне уже темного неба. Они выглядели, как длинные тонкие нити красноватого цвета. Спустя некоторое время они угасали и исчезали.

Она присела на корточки снова, а когда позволила своим пальцам открыться, от них эманировала самая удивительная серия светов. Небо наполнилось толстыми лучами света. Это было увлекательное зрелище. Оно меня поглотило, мои глаза застыли. Я не обращал внимания на ла Горду. Я смотрел на света. Я услышал внезапный выкрик, который заставил меня взглянуть на нее как раз вовремя, чтобы увидеть, как она ухватилась одной из линий, которые она создала и выпустила, за самую верхушку каньона. Она висела так мгновение, подобно темной гигантской тени на фоне неба, а затем опустилась на дно лощины рывками или небольшими скачками или как если бы она сползла вниз по лестнице на брюхе.

Внезапно я увидел, что она стоит передо мной. Я не осознал, что упал на свой зад. Я встал. Она промокла от пота и задыхалась, пытаясь отдышаться. Она долго не могла говорить. Она начала трястись на месте. Я не осмеливался коснуться ее. Наконец она, по-видимому, успокоилась достаточно, чтобы заползти обратно в пещеру. Она отдыхала несколько минут.

Ее действия были такими быстрыми, что мне едва хватило времени, чтобы оценить то, что случилось. В момент ее демонстрации я ощущал невыносимую щекочущую боль в области сразу под пупком. Я сам не затрачивал никаких физических усилий и тем не менее, я тоже запыхался.

– Я думаю, что время идти на наше свидание, – сказала она, переводя дыхание. – мой полет открыл нас обоих. Ты ощутил мой полет в своем животе, это значит, что ты открыт и готов встретить четыре силы.

– О каких четырех силах ты говоришь?

– О четырех олли Нагваля и Хенаро. Ты уже видел их. Они устрашающие. Сейчас они высвободились из горлянок Нагваля и Хенаро. Ты слышал одного из них вокруг дома Соледад в прошлую ночь. Они ожидают тебя. В момент, когда наступит темнота дня, они бывают неудержимы. Один из них пришел за тобой даже в дневное время в дом Соледад. Эти олли теперь принадлежат тебе и мне. Мы возьмем по два олли каждый. Я не знаю, каких. И я также не знаю, как. Все, что Нагваль сказал мне, это то, что я и ты должны овладеть ими своими силами.

– Подожди, подожди! – воскликнул я.

Она не позволила мне разговаривать. Она мягко положила свою руку на мой рот. Я ощутил приступ ужаса под ложечкой. Я уже сталкивался в прошлом с какими-то необъяснимыми явлениями, которые дон Хуан и дон Хенаро называли своими олли. Их было четверо, и они были сущностями такими же реальными, как все в мире. Их присутствие было таким необычным, что каждый раз производило во мне состояние беспримерного страха, когда я воспринимал их. Первый, с которым я столкнулся, был олли дона Хуана: это была темная прямоугольная масса, 8-9 футов высотой и 4-5 футов в поперечнике. Она двигалась с сокрушительной тяжестью огромного валуна и дышала так, что это напоминало мне шум кузнечных мехов. Я всегда сталкивался с ней ночью, в темноте. Я представлял ее себе похожей на дверь, которая двигалась, поворачиваясь сначала на одном углу, а потом на другом.

Второй олли, которого я встретил, был олли дона Хенаро. Это был длиннолицый плешивый чрезвычайно высокий пылающий человек с толстыми губами и огромными опущенными глазами. Он всегда был одет в штаны, слишком короткие для его длинных тощих ног.

Я уже видел этих олли много раз, когда находился в компании дона Хуана и дона Хенаро. Зрелище их неизменно вызывало непримиримое разобщение между моим разумом и моим восприятием. С одной стороны, я не имел абсолютно никакого рационального основания верить, что то, что случается со мной, действительно имеет место, а с другой стороны, не было никакого возможного пути отбрасывать правдивость моего восприятия.

Так как они всегда появлялись в то время, когда поблизости были дон Хуан и дон Хенаро, я относил их за счет того могучего влияния, которое эти два человека оказывали на мою внушаемую личность. В моем понимании дело было в этом, либо в том, что дон Хуан и дон Хенаро владели силами, которые они называли своими олли, силами, которые были способны показываться мне, как эти ужасные сущности.

Характерной чертой олли было то, что они никогда не позволяли мне тщательно исследовать их. Я пытался в разное время фокусировать на них свое нераздельное внимание, но каждый раз я испытывал головокружение и раздвоение.

Другие два олли были неуловимыми. Я видел их только один раз – гигантского черного ягуара с желтыми горящими глазами и огромного хищного койота. Эти два зверя были предельно агрессивными и неодолимыми. Ягуар был олли дона Хенаро, а койот – олли дона Хуана.

Ла Горда выползла из пещеры. Я последовал за ней. Она вела меня за собой. Мы вышли из лощины и достигли длинной каменистой равнины. Она остановилась и предоставила мне идти впереди. Я сказал, что если она собирается мне предложить вести нас, то я собираюсь попробовать добраться до машины. Она утвердительно кивнула головой и прижалась ко мне. Я мог ощущать только ее холодную влажную кожу. Она, казалось, находилась в состоянии большого возбуждения. До того места, где мы оставили машину, была примерно миля, и чтобы достичь его, мы должны были пересечь пустынную каменную равнину. Дон Хуан показал мне открытую тропу среди нескольких больших валунов, почти со стороны горы, которая примыкала к равнине с востока. Я направился к этой тропе. Какое-то незнакомое побуждение вело меня, иначе я пошел бы по той же самой тропинке, по которой мы шли раньше, когда пересекли равнину по ровному месту.

Ла Горда, казалось, предчувствовала нечто устрашающее. Она внезапно схватила меня. Ее глаза были дикими.

– Мы идем по правильному пути? – спросил я.

Она не ответила. Она сняла свою шаль и скрутила ее, пока она не стала выглядеть, как длинная толстая веревка. Она опоясала ее вокруг меня, скрестила концы и опоясала вокруг себя. Она завязала ее на узел и таким образом связала нас вместе поясом, который выглядел, как цифра 8.

– Для чего ты это сделала? – спросил я.

Она потрясла головой. Ее зубы стучали, но она не могла сказать ни слова. Она, по-видимому, была крайне испугана. Она подтолкнула меня, чтобы я продолжал идти. Я не мог не удивляться, почему сам не был испуган до потери сознания.

Когда мы достигли высокой тропинки, на мне начало сказываться физическое напряжение. Я запыхался и вынужден был дышать ртом. Я мог видеть очертания больших валунов. Луны не было, но небо было таким ясным, что было достаточно света для того, чтобы различать очертания. Я мог слышать, что ла Горда тоже пыхтит.

Я попросил остановиться, чтобы перевести дыхание, но она отрицательно потрясла головой и подтолкнула меня. Я хотел пошутить, чтобы разрушить напряжение, как вдруг я услышал странный шум тяжелых ударов. Моя голова непроизвольно повернулась вправо, чтоб позволить левому уху сканировать местность. Я на секунду остановил дыхание и тогда я ясно услышал, что кто-то еще, кроме меня и ла Горды тяжело дышал. Я снова проверил, чтобы убедиться в этом, прежде, чем сказать ей. Было несомненно, что эта массивная фигура находилась там среди валунов. Когда мы снова двинулись, я положил свою руку на рот ла Горды и дал ей знак задержать дыхание. Я сказал ей, что массивная фигура была очень близко. Казалось, она скользила так тихо, как только было возможно. Она мягко пыхтела.

Ла Горда была встревожена. Она присела на корточки и потянула меня за собой вниз шалью, завязанной вокруг моего пояса. Она на минуту засунула свои руки под юбку, а затем встала; ее ладони были сжаты, и когда она щелкнула пальцами, открывая их, из них вылетел сноп искр.

– Помочись в свои руки, – прошептала ла Горда через стиснутые зубы.

– Что? – сказал я, не способный понять, что она хочет от меня.

Она прошептала свой приказ три или четыре раза с возрастающей настойчивостью. Она, должно быть, осознала, что я не знаю, чего она хочет, потому что она присела снова и показала, что она выделяла мочу в свои руки. Я уставился на нее ошеломленный, когда она заставила свою мочу лететь подобно красноватым искрам.

Мой ум был пуст. Я не знал, что было более поглощающим – Зрелище ла Горды, выделяющей свою мочу, или пыхтение приближающейся сущности. Я не мог решить, на каком из двух стимулов фокусировать свое внимание, оба были захватывающими.

– Быстро! Делай это в свои руки! – процедила ла Горда сквозь зубы.

Я слышал ее, но мое внимание было нарушено. Умоляющим голосом ла Горда добавила, что искры заставят приближающееся существо, что бы это ни было, отступить.

Она начала хныкать, а я начал ощущать отчаяние. Я мог не только слышать, но и чувствовать всем своим существом приближающуюся сущность. Я попытался помочиться в свои руки, но мои усилия не имели успеха. Я был слишком смущенным и нервным. Мною начало овладевать возбуждение ла Горды, и я делал отчаянные попытки, чтобы помочиться. Наконец, я сделал это. Я щелкнул пальцами три или четыре раза, но из них ничего не вылетело.

– Делай это снова, – сказала ла Горда. – требуется некоторое время, чтобы сделать искры.

Я сказал, что израсходовал всю мочу, которую имел. В ее глазах сквозила самая интенсивная безнадежность.

В этот момент я увидел массивную прямоугольную фигуру, движущуюся по направлению к нам. Каким-то образом она не казалась мне угрожающей, хотя ла Горда была на грани обморока от страха.

Внезапно она развязала свою шаль, вскочила на небольшую глыбу, которая была позади меня, и крепко ухватилась за меня сзади, положив подбородок на мою голову. Она фактически вскарабкалась на мои плечи. В тот момент, когда мы приняли эту позу, фигура перестала двигаться. Она продолжала пыхтеть примерно в 20 футах от нас.

Я ощутил колоссальное напряжение, которое, казалось, было сосредоточено в средней части моего тела. Спустя некоторое время я знал без тени сомнения, что если мы останемся в этом положении, наша жизненная энергия истощится, и мы падем жертвой того, что нас преследовало.

Я сказал ей, что нам следует бежать ради спасения своих жизней. Она отрицательно потрясла головой. Она, казалось, вновь приобрела свою силу и уверенность. Она сказала, что мы должны спрятать свои головы и руки и лечь, прижав бедра к животу. Тут я вспомнил, что дон Хуан несколько лет тому назад заставил меня сделать эту вещь однажды ночью в Северной Мексике, когда я в пустынном поле был настигнут чем-то таким же незнакомым и тем не менее таким же реальным для моих чувств. В то время дон Хуан сказал, что спасаться бегством было бесполезно и единственное, что можно было сделать – это оставаться на месте в позе, которую только что предложила ла Горда.

Я готовился опуститься на колени, как вдруг у меня возникло неожиданное ощущение, что мы сделали ужасную ошибку, покинув пещеру. Мы должны вернуться в нее любой ценой.

Я закрепил шаль ла Горды петлей над своими руками и под плечами. Я попросил ее положить концы шали над моей головой, взобраться на мои плечи и встать на них, держась за концы шали и натягивая ее, как поводья. Несколько лет тому назад дон Хуан сказал мне, что нужно встречать страшные события, такие, как прямоугольная фигура впереди нас неожиданными действиями. Он сказал, что сам однажды столкнулся с оленем, который разговаривал с ним, и он стоял на своей голове в продолжении события, чтобы наверняка остаться в живых и ослабить напряжение от этой неожиданной встречи.

У меня была идей попытаться обойти вокруг этой прямоугольной фигуры назад к пещере с ла Гордой, стоящей на моих плечах.

Она прошептала, что о пещере не может быть и речи. Нагваль сказал ей ни за что не оставаться там. Я стал доказывать, когда закрепил шаль для нее, что мое тело имеет уверенность, что в пещере с нами будет все в порядке. Она ответила, что это правда и это сработало бы, если бы не одно обстоятельство, что у нас нет никаких способов контролировать эти силы. Нам необходимо специальное вместилище, своего рода горлянка, вроде тех, которые я видел висящими на поясе у дона Хуана и дона Хенаро.

Она сняла башмаки, вскарабкалась на мои плечи и встала там. Я держал ее за икры. Когда она натянула концы шали, я ощутил натяжение петли у себя подмышками. Я ждал, пока она не добилась равновесия. Идти в темноте, неся 113 фунтов на плечах, было незаурядным делом. Я шел медленно. Я отсчитал 23 шага и был вынужден опустить ее вниз. Боль в лопатках была невыносимой. Я сказал ей, что хотя она и очень стройная, ее вес сминал мои ключицы.

Однако самое странное было то, что прямоугольной фигуры не было в виду. Наша стратегия сработала. Ла Горда предложила, что она понесет меня на плечах некоторое время. Я нашел эту идею смешной, мой вес был больше того, что могло выдержать ее слабое телосложение. Мы решили идти некоторое время и смотреть, что случится.

Вокруг нас была мертвая тишина. Мы шли медленно, привязавшись друг к другу. Мы продвинулись не больше, чем на несколько ярдов, как я снова начал слышать странные дышащие шумы, мягкое длительное шипение, подобное шипению животных из семейства кошачьих. Я поспешно помог ей забраться на мои плечи и прошел еще шагов 10.

Я знал, что мы должны придерживаться тактики неожиданного, если хотим выбраться из этого места. Я пытался придумать другую серию неожиданных действий, которые мы могли использовать вместо стояния ла Горды на моих плечах, как вдруг она сорвала свое длинное платье. Однимединственным движением она обнажилась. Она соскочила на землю, что-то отыскивая. Я услышал треснувший звук, и она встала, держа ветку от низкого куста. Она разместила шаль около моих плеч и шеи и устроила нечто вроде опоры для езды верхом, где она могла бы сесть, обхватив меня ногами за талию, подобно ребенку, едущему верхом на спине. Затем она просунула ветку внутрь своего платья и подняла ее над головой. Она начала махать веткой, заставляя платье совершать странные скачки. К этому эффекту она добавила свист, имитирующий своеобразный крик ночной совы.

После сотни ярдов или около того, я услышал такие же самые звуки, доносящиеся позади нас и со стороны. Она переменила крик на птичий зов – пронзительный звук вроде того, который производит павлин. Спустя несколько минут такие же птичьи крики стали вторить со всех сторон.







Дата добавления: 2015-08-30; просмотров: 270. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.146 сек.) русская версия | украинская версия