Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Искусство сновидения




Доверь свою работу кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

На следующий день я был предоставлен самому себе все утро. Я работал над своими заметками. В полдень я помог ла Горде и сестричкам перевезти на машине обстановку из дома доньи Соледад в их дом.

С наступлением вечера ла Горда и я сидели одни на обеденной площадке. Некоторое время мы молчали. Я был очень уставшим.

Ла Горда нарушила молчание и сказала, что все они были слишком самоуверенными с тех пор, как Нагваль и Хенаро ушли. Каждый из них был поглощен своим особым заданием. Она сказала, что Нагваль приказал ей быть бесстрастным воином и следовать любому пути, какой ее судьба изберет для нее. Если бы Соледад захватила мою силу, ла Горда должна была бы спасаться бегством и попытаться спасти сестричек, а затем присоединить Бениньо и Нестора, единственных двух Хенарос, которые остались бы в живых. Если бы сестрички убили бы меня, она должна была присоединиться к Хенарос, потому что сестрички больше не нуждались бы в том, чтобы быть с ней. Если бы я не остался в живых после нападения олли, а она осталась, то она должна была покинуть эту местность и быть сама по себе. Она сказала мне с блеском в глазах, что была уверена, что никто из нас не выживет и именно поэтому она попрощалась со своими сестрами, с домом и холмами.

– Нагваль сказал мне, что в случае, если ты и я выживем после олли, – продолжала она, – я должна делать все для тебя, потому что это будет мой путь воина. Именно поэтому я вмешалась в то, что делал с тобой Бениньо вчера вечером. Он давил на твою грудь своими глазами. Это его искусство как выслеживателя. Перед этим ты вчера в и д е л руку Паблито, это тоже было частью того же искусства.

– Что это за искусство, Горда?

– Искусство выслеживателя. Это было предрасположением Нагваля и в этом Хенарос являются его истинными детьми. Мы, с другой стороны, являемся сновидцами. Твой дубль является с н о в и д е н и е м.

То, что она рассказала, было новостью для меня. Я хотел, чтобы она разъяснила свои утверждения. Я сделал минутную паузу, чтобы прочитать записанное мной и выбрать самый подходящий вопрос. Я сказал ей, что прежде всего я хотел бы выяснить, что она знает о моем дубле, а затем я хотел узнать об искусстве выслеживания.

– Нагваль сказал мне, что твой дубль – это нечто такое, что требует много силы для выхода, – сказала она. – он рассчитывал, что у тебя может хватить энергии на то, чтобы выпустить его дважды. Именно поэтому он настроил Соледад и сестричек, чтобы они либо убили тебя, либо помогли тебе.

Ла Горда сказала, что я имел больше энергии, чем думал Нагваль, и что мой дубль выходил три раза. По-видимому, нападение Розы не было случайным действием, напротив, она очень хитро рассчитала, что если она причинит мне вред, то я буду беспомощным, это такая же уловка, которую пыталась применить донья Соледад со своим псом. Я дал Розе шанс ударить меня, когда заорал на нее, но она потерпела неудачу, пытаясь повредить мне. Вместо этого вышел мой дубль и причинил вред ей. Ла Горда сказала, что по словам Лидии, Роза не хотела просыпаться, когда удирали из дома Соледад, поэтому Лидия стиснула поврежденную руку. Роза не ощутила никакой боли и мгновенно сообразила, что я исцелил ее, что дало им знать, что я истощил свою силу. Ла Горда утверждала, что сестрички были очень хитрыми и планировали выпустить из меня силу, для этого они настаивали на том, чтобы я исцелил Соледад. Когда Роза осознала, что я исцелил также и ее, она подумала, что я непоправимо ослабил себя. Все, что им осталось сделать, это подождать Жозефину, чтобы прикончить меня.

– Сестрички не знали, что когда ты исцелил Розу с Соледад, ты также наполнился, – сказала ла Горда и засмеялась, словно это была шутка. – именно поэтому ты имел достаточно энергии, чтобы извлечь свой дубль в третий раз, когда сестрички пытались взять твою светимость.

Я рассказал ей о видении доньи Соледад, съежившейся у стенки своей комнаты, и как это видение сочеталось с моими осязательными ощущениями и завершилось ощущениями вязкой субстанции на ее лбу.

– Это было настоящее в и д е н и е, – сказала ла Горда. – ты видел Соледад в ее комнате, хотя она была со мной недалеко от дома Хенаро, а затем ты в и д е л свой Нагваль на ее лбу.

Здесь я ощутил необходимость перечислить ей детали всего моего опыта, особенно возникшее у меня осознание, что я действительно исцелил донью Соледад и Розу прикосновением вязкой субстанции, которую я ощущал как часть самого себя.

В и д е т ь эту вещь на руке Розы – было также истинным в и д е н и е м, – сказала она. – и ты абсолютно прав, что эта субстанция твоя. Она вышла из твоего тела и это был твой Нагваль. Прикоснувшись к ней, ты втянул его обратно.

Затем ла Горда сказала мне, как будто разоблачая тайну, что Нагваль приказал ей не раскрывать того факта, что поскольку все мы имеем одну и ту же светимость, то если мой Нагваль коснется одного из них, я не стану слабее, как было бы обычно в случае, если бы мой Нагваль коснулся рядового человека.

– Если твой Нагваль касается нас, – сказала она, давая мне легкий шлепок по голове, – твоя светимость остается на поверхности. Ты можешь забрать ее снова и ничего не будет потеряно.

Я сказал ей, что мне представляется невозможным поверить в суть ее объяснения. Она пожала плечами, словно хотела этим сказать, что это ее не касается. Я спросил ее тогда об ее употреблении слова «Нагваль». Я сказал, что дон Хуан объяснил мне Нагваль, как неописуемый принцип, источник всего.

– Разумеется, – сказала она. – я знаю, что он имел в виду. Нагваль находится во всем.

Я указал ей с некоторой иронией на то, что можно так же сказать противоположное – что тональ находится во всем. Она тщательно объяснила, что здесь нет противоположения, что мое утверждение правильно – тональ тоже находится во всем. Она сказала, что тональ, находящийся во всем, обнаруживается легко нашими чувствами, в то время, как Нагваль, находящийся во всем виден только глазу мага. Она добавила, что мы можем натолкнуться на самые диковинные виды тоналя и быть напуганными ими, или потрясенными ими, или быть безразличными к ним, потому что все мы можем обозревать эти виды. Вид Нагваля, с другой стороны, требует специализированных чувств мага, чтобы быть видимым вообще.

И тем не менее, как тональ, так и Нагваль присутствуют всегда во всем. Поэтому магу свойственно говорить, что «смотрение» состоит в обозрении тоналя, находящегося во всем, а «видение» с другой стороны в обозрении Нагваля, также находящегося во всем. Соответственно этому, если воин наблюдает мир, как человеческое существо, то он смотрит, а если он наблюдает его как маг, то он «видит», и то, что он «видит», и следует, собственно говоря, называть Нагвалем.

Затем она повторила мне причину, которую уже сообщил мне раньше Нестор, почему дона Хуана назвали Нагвалем, и подтвердила, что я также являюсь Нагвалем ввиду фигуры, которая выходит из моей головы.

Я захотел узнать, почему они называют фигуру, выходящую из моей головы, дублем. Она сказала, что они думали, что разыгрывали тайную шутку со мной. Они всегда называли эту фигуру дублем, потому что она была по величине вдвое больше того человека, который имел ее.

Нестор сказал мне, что эта фигура не настолько хорошая вещь, чтобы иметь ее, – сказал я.

– Она ни хорошая, ни плохая, – сказала она. – ты имеешь ее, и это делает тебя Нагвалем. Вот и все. Один из нас восьми должен быть Нагвалем, и им являешься ты. Им мог бы быть Паблито или я или кто-нибудь другой.

– Расскажи мне теперь, что такое искусство выслеживания? – попросил я.

– Нагваль был выслеживателем, – сказала она и уставилась на меня. – ты должен знать это. Он учил тебя, как выслеживать, с самого начала.

Мне показалось, что она имеет в виду то, что дон Хуан называл охотой. Он, безусловно, учил меня, как быть охотником. Я рассказал ей, что дон Хуан показывал мне, как охотиться и делать ловушки. Однако ее употребление слова «выслеживатель» было более точным.

– Охотник просто охотится, – сказала она. – выслеживатель выслеживает все, включая самого себя.

– Как он делает это?

– Безупречный выслеживатель может обратить все в жертву. Нагваль говорил мне, что мы можем выслеживать даже собственные слабости.

Я прекратил писать и попытался вспомнить, знакомил ли меня дон Хуан когда-нибудь с такой новой возможностью: выслеживать свои слабости. Я не мог припомнить, чтобы он когда-либо описывал это такими словами.

– Как может человек выследить свои слабости, Горда?

– Таким же точно способом, как ты выслеживаешь жертву. Ты разбираешься в своем установившемся порядке жизни, пока не будешь знать все действия своих слабостей, а затем ты приходишь за ними и ловишь их, как кроликов, в клетку.

Дон Хуан научил меня делать то же самое с моим распорядком, но в русле общего принципа, что охотники должны осознавать это. Ее понимание и применение было, однако, более прагматическим, чем у меня.

Дон Хуан говорил, что любая привычка является, по существу, «деланием» и что делание нуждается во всех своих частях, чтобы функционировать. Если некоторые части отсутствуют, делание расстраивается. Под деланием он подразумевал любую связанную и осмысленную последовательность действий, другими словами, привычка нуждается во всех своих собственных действиях, чтобы быть живой деятельностью.

Затем ла Горда описала, как она выслеживала свою собственную слабость – чрезмерное едение. Она сказала, что Нагваль предложил, чтобы она сначала занялась наибольшей частью этой привычки, связанной с ее работой, как прачки; она всегда ела, когда ее клиенты угощали ее, в то время как она ходила по домам, разнося белье. Она ожидала, что Нагваль скажет ей, что делать, но он только смеялся и высмеял ее, сказав, что стоит ему сделать какое-нибудь замечание насчет того, что ей надо сделать, как она будет сопротивляться, чтобы не делать этого. Он сказал, что такова особенность человеческих существ: они любят, чтобы им говорили что делать, но они еще больше любят сопротивляться и не делать того, что им сказано, и в результате, они вовлекаются в основном в ненависть к тому, кто сказал им.

В течение многих лет она не могла ничего придумать, что ей сделать, чтобы выследить свою слабость однако однажды она сделалась такой больной и усталой от того, что она толстая, что отказалась принимать пищу 3 дня. Это было начальное действие, которое разрушило ее фиксацию. Затем у нее возникла идея засунуть в рот губку, чтобы ее клиенты поверили, что у нее испорченные зубы и она не может есть. Эта уловка сработала не только с клиентами, которые перестали давать ей пищу, но и с ней самой, поскольку она имела ощущение еды, когда жевала губку. Ла Горда смеялась, когда рассказывала мне, как она ходила везде с губкой, засунутой в рот, в течение нескольких лет, пока ее привычка чрезмерного едения не разрушилась.

– Тебе нужно было только уничтожить свою привычку? – спросил я.

– Нет. Мне нужно было научиться также есть, как воин.

– А как ест воин?

– Воин ест молча, медленно и понемногу за раз. Я привыкла говорить, когда ела и ела очень быстро, и съедала огромное количество пищи за один прием. Нагваль сказал мне, что воин делает 4 глотка за один раз. Немного спустя он делает следующие 4 глотка и т.д.

Воин также совершает многомильные прогулки каждый день. Моя слабость к еде никогда не позволяла мне делать прогулки.

– Как может человек выследить свои слабости, Горда?

Таким же точно способом, каждый день. Моя слабость к еде никогда не позволяла мне делать прогулки. Я сломила ее тем, что ела 4 глотка пищи каждый час и тем, что делала прогулки. Иногда я ходила весь день и всю ночь. Так я согнала жир с моих ягодиц.

Она засмеялась, вспомнив прозвище, которое ей дал дон Хуан.

– Но выследить свои слабости еще не достаточно для того, чтобы утратить их, – сказала она. – ты можешь выслеживать их с теперешнего момента до судного дня и это не дает никакой разницы. Именно поэтому Нагваль не хотел говорить мне что делать. В действительности, для того, чтобы быть безупречным выслеживателем, воин должен иметь цель.

Ла Горда перечислила, как она жила день за днем прежде, чем встретила Нагваля, не имея впереди никакой перспективы. Она не имела ни надежд, ни желаний чего-либо. Однако возможность есть всегда была доступна ей, по какой-то причине, которую она не могла постичь. У нее каждый день было обилие еды в ее распоряжении: фактически так много еды, что однажды она весила 236 фунтов.

– Еда была единственной вещью, которой я наслаждалась в жизни – сказала ла Горда. – кроме того, я никогда не считала себя жирной. Я думала, что довольно привлекательна и что люди любят меня такой, какая я есть. Все говорили, что я выгляжу цветущей.

Нагваль сказал мне нечто очень странное. Он сказал, что я имела огромное количество личной силы и благодаря этому мне всегда удавалось получить еду от друзей, в то время как мои домашние оставались голодными.

Каждый имеет достаточно личной силы для чего-нибудь. В моем случае фокус состоял в том, чтобы оттолкнуть свою личную силу от еды и направить ее к моей цели воина.

– А что это за цель, ла Горда? – спросил я полушутя.

– Войти в другой мир, – ответила она с ухмылкой, и сделала вид, что собирается ударить меня костяшками пальцев по верхушке головы, – способ, который использовал дон Хуан, когда думал, что я индульгирую.

Света для писания больше не было. Я захотел, чтобы она принесла лампу, но она объяснила, что очень устала и должна немного поспать перед прибытием сестричек.

Мы пошли в переднюю комнату. Она дала мне одеяло, затем укуталась в другое и мгновенно уснула. Я сел спиной к стенке. Кирпичное ложе постели было жестким даже при наличии 4 соломенных матов. Удобнее было лежать. Как только я сделал это, я уснул.

Я проснулся с невыносимой жаждой. Я захотел пойти в кухню, чтобы выпить воды, но не смог сориентироваться в темноте. Рядом с собой я мог ощущать ла Горду, завернувшуюся в одеяло. Я тряхнул ее 2-3 раза и попросил ее помочь мне достать воды. Она ответила невразумительным ворчанием. Видимо она так глубоко спала, что не хотела просыпаться. Я встряхнул ее снова и внезапно она пробудилась, только это была не ла Горда. Тот, кого я тряс, заорал на меня грубым мужским голосом, посылая меня к черту. Вместо ла Горды был мужчина! У меня возник мгновенный и неконтролируемый страх. Я спрыгнул с постели и побежал к передней двери. Но моя ориентация была нарушена и в результате я оказался в кухне. Я схватил лампу и как можно скорее засветил ее. В этот момент из уборной, находящейся в задней части дома, вышла ла Горда и спросила меня, в чем дело. Я нервно рассказал ей, что случилось. Она тоже была слегка сбита с толку. Ее рот открылся и ее глаза потеряли свой обычный блеск. Она решительно встряхнула головой и это, кажется, восстановило ее алертность. Она взяла лампу, и мы пошли в переднюю комнату.

В постели никого не было. Ла Горда засветила еще 3 лампы. По-видимому, она была встревожена. Она велела мне оставаться там, где я был, затем открыла дверь в их комнату. Я заметил, что оттуда шел свет. Она закрыла дверь снова и сказала, как само собой разумеющееся, что тревожиться нечего, что это был пустяк, и что она собирается приготовить нам чего-нибудь поесть. С быстротой и расторопностью буфетчицы она приготовила еду. Она сделала также горячий шоколадный напиток с кукурузной мукой. Мы сели друг напротив друга и ели в полном молчании. Ночь была холодной. Было похоже на то, что собирается дождь. Три керосиновые лампы, которые она принесла на обеденную площадку, давали желтоватый свет, который был очень умиротворяющим. Она взяла несколько досок, которые были сложены штабелем на полу у стенки, и разместила их вертикально, засунув в глубокий паз поперечной поддерживающей балки крыши. На полу была длинная щель, параллельная балке, которая служила для того, чтобы удерживать доски на месте. В результате получилась передвижная стенка, которая окружила обеденную площадку.

– Кто был в постели? – спросил я.

– В постели рядом с тобой была Жозефина, кто же еще? – ответила она, словно смакуя свои слова, а затем засмеялась. – Она мастер на шутки вроде этой. На минуту я подумала, что это был кто-то другой, но затем я уловила запах, который имеет тело Жозефины, когда она устраивает одну из своих проделок.

– Что она пыталась сделать? Напугать меня до смерти? – спросил я.

– Ты знаешь, что не являешься любимцем, – ответила она. – Им не нравится, что их сворачивают с пути, с которым они свыклись. Им очень жалко, что Соледад уезжает. Они не хотят понять, что все мы должны покинуть эту местность. Похоже на то, что наш час пробил. Я поняла это сегодня. Когда я ушла из дома, я ощутила, что эти скудные холмы там вовне делают меня усталой. Я никогда не ощущала этого вплоть до сегодняшнего дня.

– Куда вы собираетесь уходить?

– Я еще не знаю. Похоже на то, что это зависит от тебя. От твоей силы.

– От меня? Каким образом, Горда?

– Позволь мне объяснить. За день до твоего приезда сестрички и я пошли в город. Я хотела найти тебя в городе, потому что у меня было странное видение в моем с н о в ид е н и и. В этом видении я была в городе с тобой. Я видела тебя в своем видении так же четко, как вижу тебя сейчас. Ты не знал, кто я такая, но ты заговорил со мной. Я не могла разобрать, что ты сказал. Я возвращалась к тому же самому видению три раза, но я не была достаточно сильной в своем с н о в и д е н и и, чтобы выяснить, что ты говоришь мне. Я сделала вывод, что мое видение говорит мне, что я должна пойти в город и ввериться твоей силе, чтобы найти тебя там. Я была уверена, что ты находишься в пути.

– Сестрички знали, зачем ты взяла их в город? – спросил я.

– Я не сказала им ничего, – ответила она. – я просто взяла их туда. Мы бродили по улицам все утро.

Ее утверждение ввергло меня в очень странное умонастроение. Спазм нервного возбуждения пробежал по всему моему телу. Я вынужден был на минуту встать и пройтись. Затем я снова сел и сказал ей, что я в тот же день был в городе, и что бродил по базарной площади всю вторую половину дня, разыскивая дона Хуана. Она уставилась на меня с раскрытым ртом.

– Должно быть, мы разминулись, – сказала она и вздохнула. – мы были на базаре и в парке. Мы сидели большую часть второй половины на ступеньках церкви, чтобы не привлекать к себе внимания.

Отель, в котором я остановился, был практически, рядом с церковью. Я вспомнил, что долго стоял, глядя на людей на ступеньках церкви. Что-то толкало меня изучать их. У меня было абсурдное убеждение, что дон Хуан и дон Хенаро должны быть среди этих людей, сидя, как попрошайки просто чтобы удивить меня.

– Когда ты покинула город? – спросил я.

– Мы ушли около пяти часов и направились к месту Нагваля в горах, – ответила она.

У меня тоже была уверенность, что дон Хуан ушел в конце дня. Ощущения, которые я имел в течение всего эпизода разыскивания дона Хуана, стали мне совершенно ясными. В свете того, что она рассказала мне, я должен был пересмотреть свою позицию. Я объяснял свою уверенность, что дон Хуан был там на улицах города, как иррациональное ожидание, результат ряда моих нахождений его там в прошлом. Но в городе была ла Горда, действительно разыскивая меня, и она была существом, самым близким по темпераменту к дону Хуану. Я все время ощущал там его присутствие. Утверждение ла Горды лишь подтвердило нечто, что мое тело знало без тени сомнения.

Я заметил нервный трепет в ее теле, когда я рассказывал ей детали своего состояния в тот день.

– Что случилось бы, если бы ты нашла меня? – спросил я.

– Все изменилось бы, – ответила она, – для меня найти тебя, значило бы, что я имею достаточно силы, чтобы двигаться вперед. Поэтому я взяла с собой сестричек. Все мы – ты, я и сестрички уехали бы вместе в тот же день.

– Куда, Горда?

– Кто знает? Если бы я имела силу найти тебя, то я имела бы силу также узнать это. Теперь твоя очередь. По-видимому, ты теперь имеешь достаточно силы, чтобы знать, куда мы должны идти. Понимаешь, что я имею в виду?

В этот момент меня охватила глубокая печаль. Я более остро, чем когда-бы то ни было, ощутил отчаяние от своей человеческой непрочности и долговечности. Дон Хуан всегда утверждал, что единственным средством, содержащим наше отчаяние, является осознание нашей смерти – ключ к имеющейся у мага схеме вещей. Его идея состояла в том, что осознание нашей смерти является единственной вещью, которая может дать нам силу выстоять тяжесть и боль нашей жизни и нашей боязни неизвестного. Но он никогда не мог рассказать мне, как вынести это осознание на передний план. Каждый раз, когда я спрашивал его, он настаивал на том, что единственным решающим фактором является мой волевой акт, иначе говоря, я должен сделать это осознание свидетелей своих действий. Я думал, что я сделал это. Но, столкнувшись с решимостью ла Горды найти меня и уехать со мной, я осознал, что если бы она нашла меня в городе в тот день, я никогда не вернулся бы к себе домой, никогда не увидел бы снова тех, кто был мне дорог.

Я не был готов к этому. Я приготовился к смерти, но не к исчезновению на оставшуюся часть моей жизни, будучи при этом в полном сознании, без гнева и разочарования, оставив позади лучшие свои чувства.

Я в большом затруднении рассказал ла Горде, что не являюсь воином, достойным иметь тот род силы, который требуется для выполнения такого действия, как оставить навсегда и знать, куда идти и что делать.

– Мы – человеческие существа, – сказала она. – кто знает, что ожидает нас или какого рода силу мы можем иметь.

Я сказал, что моя печаль от оставления вроде этого слишком велика. Перемены, которым подвергаются маги, слишком радикальны и слишком окончательны. Я пересказал ей то, что сказал мне Паблито о своей невыносимой печали от утраты своей матери.

– Этими ощущениями питается человеческая форма, – сказала она сухо. – я жалела себя и своих маленьких детей в течение многих лет. Я не могла понять, как Нагваль может быть таким жестоким, говоря мне сделать то, что я сделала: оставить своих детей, разрушить и забыть их.

Она сказала, что ей потребовались годы, чтобы понять, что Нагваль также должен был избрать оставить свою человеческую форму. Он не был жестоким. Он просто больше не имел никаких человеческих ощущений. Для него все было равно. Он принял свою судьбу. Проблема с Паблито и со мной в этом отношении состояла в том, что никто из нас не принял свою судьбу. Ла Горда сказала с пренебрежительным видом, что Паблито плакал, вспоминая свою мать, свою Мануэлиту, главным образом тогда, когда он должен был готовить себе еду. Она побудила меня вспомнить мать Паблито такой, какой она была: старой бестолковой женщиной, которая не знала ничего кроме того, чтобы быть прислугой Паблито. Она сказала, что все они считают его трусом потому, что он стал несчастлив от того, что его прислуга Мануэлита стала ведьмой Соледад, которая могла бы убить его, раздавив, как клопа.

Ла Горда драматически встала и склонясь над столом, пока ее лоб почти не коснулся моего.

– Нагваль сказал, что у Паблито необычная судьба, – сказала она. – мать и сын борются за одно и то же. Если бы он не был таким трусом, он принял бы свою судьбу и противостоял Соледад как воин, без страха и ненависти. В конце концов наилучший победил бы и забрал все. Если бы победителем была Соледад, Паблито должен был бы быть счастлив своей судьбой и желать ей блага. Но только подлинный воин может ощущать такого рода счастье.

– Как донья Соледад относится ко всему этому?

– Она не индульгирует в своих ощущениях, – ответила ла горла и снова села. – она приняла свою судьбу с большой готовностью, чем любой из нас. Прежде, чем Нагваль помог ей, она была хуже, чем я, по крайней мере, я была молодой, она была старой коровой, жирной и измученной и молила о приходе смерти. Теперь смерть должна будет бороться, чтобы заявить свои права на нее.

Фактор времени в преображении доньи Соледад был моментом, который озадачивал меня. Я сказал ла Горде, что я помнил, что видел донью Соледад не больше двух лет тому назад, и она была такой же старухой, какую я всегда знал. Ла Горда сказала, что в последний раз, когда я был в доме Соледад, находясь под впечатлением, что это все еще дом Паблито, Нагваль настроил их действовать так, словно ничего не изменилось. Донья Соледад приветствовала меня, как она делала это всегда, из кухни и я фактически не видел ее в лицо. Роза, Паблито, Лидия и Нестор в совершенстве играли свои роли для того, чтобы удержать меня от раскрытия их подлинной деятельности.

– Зачем Нагваль пошел на все эти хлопоты, Горда?

– Он берег тебя для чего-то такого, что еще не ясно. Он намеренно держал тебя вдали от всех нас. Он и Хенаро велели мне никогда не показывать свое лицо, когда ты был поблизости.

– Велели ли они то же самое Жозефине?

– Да. Она ненормальная и ничего не может с собой поделать. Ей хотелось разыгрывать свои штучки с тобой. Она обычно следовала за тобой недалеко и ты никогда не знал об этом. Однажды ночью, когда Нагваль взял тебя в горы, она в темноте чуть не столкнула тебя вниз в ущелье. Нагваль заметил ее как раз вовремя. Она делает эти вещи не со злобы, а потому, что они доставляют ей удовольствие. Это ее человеческая форма. Жозефина будет такой, пока не потеряет ее. Я уже говорила тебе, что все они шестеро немного недоделанные. Ты должен понять это, чтобы не попасть в их сети. А если поймаешься, не гневайся. Они не могут сдержать себя.

Она некоторое время молчала. Я заметил едва уловимый признак трепета в ее теле. Ее глаза, казалось, вышли из фокуса, а рот отвис, словно мышцы ее нижней челюсти опустились. Я полностью ушел в наблюдение за ней. Она встряхнула головой 2-3 раза.

– Я только что видела кое-что, – сказала она. – ты в точности такой же, как сестрички и Хенарос.

Она начала тихо смеяться. Я ничего не сказал. Я хотел, чтобы она объяснила свои слова без моего понуждения.

– Все сердятся на тебя, потому что до них еще не дошло, что ты не отличаешься от них, – продолжала она. – они смотрят на тебя как на Нагваля и не понимают, что ты индульгируешь своим способом точно так же, как они индульгируют по-своему.

Она сказала, что Паблито ноет, и жалуется, и играет слабовольного человека. Бениньо играет застенчивого человека, который не может даже открыть глаза. Нестор играет мудреца, того кто все знает. Лидия играет крутую женщину, которая может сокрушить взглядом кого угодно. Жозефина была ненормальной, на которую нельзя положиться. Роза была раздражительной девушкой, которая терзает москитов, кусающих ее. А я был дураком, который приехал из Лос-Анжелеса с блокнотом и кучей нелепых вопросов. И все мы любили вести себя так, как мы это делаем.

– Я была раньше толстой зловонной женщиной, – продолжала она после паузы. – я не обращала внимания на то, что другие пинали меня, как собаку. Это была моя форма.

Я должна буду рассказать всем, что я у в и д е л а относительно тебя, чтобы они не ощущали раздражения от твоих действий.

Я не знал, что сказать. Я ощущал, что она была неопровержимо права. Для меня существенным фактором не столько безошибочность ее утверждений, сколько тот факт, что я сам был свидетелем того, как она пришла к своему неоспоримому заключению.

– Как ты увидела все это? – спросил я.

– Оно просто пришло ко мне, – ответила она.

– Как оно пришло к тебе?

– Я ощутила ощущение в и д е н и я, пришедшее на верхушку моей головы, а затем я знала то, что рассказала тебе.

Я настаивал, чтобы она описала мне каждую деталь ощущения в и д е н и я, о котором она упомянула. После минутного колебания она уступила и описала мне такое же самое щекочущее чувствование, которое я стал так осознавать во время своих столкновений с доньей Соледад и сестричками. Ла Горда сказала, что это чувствование начинается на верхушке ее головы, а затем спускается вниз по спине к матке. Она ощутила его внутри своего тела как захватывающее щекочущее раздражение, которое превратилось в знание, что я цепляюсь за свою человеческую форму подобно всем остальным, за исключением того, что мой конкретный способ был непонятен им.

– Ты слышишь голос, который говорит все это? – спросил я.

– Нет. Я просто в и д е л а все это, что рассказала тебе о тебе самом, – ответила она.

Я хотел спросить ее, имела ли она видение меня, цепляющегося за что-то, но передумал. Я не хотел индульгировать в своем обычном поведении. Кроме того, я знал, что она имеет в виду когда говорит, что «видит». То же самое со мной, когда я был с Розой и Лидией. Я внезапно «знал», где они жили. У меня не было видения их дома, я просто ощутил, что знаю это.

Я спросил ее, ощутила ли она также сухой звук деревянной трубки, сломавшейся в основании ее шеи.

– Нагваль учил нас всех, как получить ощущение на верхушке головы, – сказала она. – но не каждый из нас может произвести его. Звук позади горла – еще более трудная вещь. Никто из нас до сих пор еще не ощутил его. Странно, что у тебя он есть, хотя ты все еще пустой.

– Как этот звук действует? – спросил я. – и что это такое?

– Ты знаешь это лучше, чем я. Что еще я могу тебе сказать? – ответила она резко.

По-видимому, она поймала себя на раздражительности. Она сконфужено улыбнулась и опустила голову.

– Я чувствую себя глупо, рассказывая тебя то, что ты уже знаешь, – сказала она. – ты задаешь мне вопросы, вроде этого, чтобы проверить, действительно ли я потеряла форму?

Я сказал ей, что нахожусь в недоумении, потому что у меня было ощущение, что я знал, что это был за звук. И тем не менее было так, как будто я не знал ничего о нем, потому что мне для того, чтобы знать что-то на самом деле, нужно было вербализировать и свое знание. В данном же случае я даже не знал, как приступить к вербализации. Поэтому единственной вещью, которую я мог делать, было задавать ей вопросы в надежде на то, что ее ответы могли бы помочь мне.

– Я не могу помочь тебе с твоим звуком, – сказала она.

Я испытал внезапное и огромное неудобство. Я сказал ей, что привык иметь дело с доном Хуаном и что теперь нуждаюсь в нем больше, чем когда бы то ни было, чтобы он раз'яснил мне все.

– Тебе недостает Нагваля? – спросила она.

Я сказал что да, и что я не осознавал, как мне сильно недостает его, пока не оказался снова в его родных местах.

– Тебе недостает его потому, что ты еще цепляешься за свою человеческую форму, – сказала она и захихикала, словно наслаждаясь моей печалью.

– А тебе самой недостает его, Горда?

– Нет. Мне – нет. Я – его. Вся моя светимость была изменена, как мне может недоставать чего-то такого, что есть я сама?

– Чем отличается твоя светимость?

– Человеческое существо или любое другое живое создание имеет бледно-желтое сияние. Животные больше желтые, люди больше белые. Но маг – янтарно-желтый, как чистый мед на солнечном свету. Некоторые женщины-маги зеленоватые. Нагваль сказал, что они самые могущественные и самые опасные.

– Какой цвет у тебя, Горда?

– Янтарный, так же как у тебя и у остальных из нас. Это то, что сказали мне Нагваль и Хенаро. Я никогда не в и д е л а себя. Но я в и д е л а всех других. Все мы янтарные. И все мы, за исключением тебя, похожи на надгробный камень. Средние человеческие существа похожи на яйца, именно поэтому Нагваль называл их светящимися яйцами. Маги изменяют не только цвет своей светимости, но и очертание. Мы похожи на надгробные камни, только мы закруглены с обоих концов.

– А я имею до сих пор очертание яйца, Горда?

– Нет. Ты имеешь очертания надгробного камня, за исключением того, что у тебя имеется уродливая тусклая латка в середине. Пока у тебя есть эта латка, ты не будешь способен летать так, как летают маги, как летала я прошлой ночью для тебя. Ты даже не будешь способен сбросить свою человеческую форму.

Я втянулся в страстный спор не столько с ней, сколько с самим собой. Я настаивал на том, что их точка зрения на то, как вновь обрести эту гипотетическую полноту, просто абсурдна. Я сказал ей, что она, по-видимому, не смогла бы убедительно доказать мне, что нужно повернуться спиной к своему ребенку, чтобы осуществить самую смутную из всех мыслимых целей: войти в мир нагваля. Я был так глубоко убежден, что я прав, что вышел из себя и стал сердито кричать на нее. Она нисколько не была затронута моим взрывом.

– Не каждый должен сделать это, – сказала она, – а только маги, которые хотят войти в другой мир. Есть немало хороших магов, которые в и д я т и являются неполными. Быть полным нужно только нам, толтекам.

Возьми Соледад, например. Она наилучшая колдунья, которую ты можешь отыскать, но она неполная. Она имела двоих детей, одним из них была девочка. К счастью для Соледад, ее дочь умерла. Нагваль сказал, что острие духа человека, который умирает, возвращается обратно к дателям, т.е. Родителям. Если эти датели умерли и человек имеет ребенка, острие уходит к ребенку, который является полным. А если все дети полные, то острие уходит к тому, кто обладает силой, причем он не обязательно самый лучший и самый усердный. например, когда мать Жозефины умерла, то острие ушло к самой ненормальной, Жозефине. Казалось, оно должно бы пойти к ее брату – работящему и достойному человеку, но у Жозефины больше силы, чем у ее брата. Дочь Соледад умерла, не оставив детей, и Соледад получила поддержку, в результате чего закрыла половину своей дыры. Теперь единственная надежда закрыть ее полностью связана для нее со смертью Паблито. В свою очередь, для Паблито великая надежда на получение поддержки связанна со смертью Соледад.

Я сказал ей в очень сильных выражениях, что то, что она говорит, вызывает отвращение и ужасает меня. Она согласилась, что я прав. Она подтвердила, что одно время и сама так считала, что эта конкретная установка магов – самая мерзкая вещь, какую можно вообразить. Она взглянула на меня сияющими глазами. В ее усмешке было что-то коварное.

– Нагваль сказал мне, что ты понимаешь все, но не хочешь ничего делать в соответствии с этим, – сказала она мягким голосом.

Я начал спорить снова. Я сказал ей, что то, что Нагваль сказал обо мне, не имеет никакого отношения к моему отвращению к той частной установке, которую мы обсуждаем. Я объяснил, что люблю детей, что я очень глубоко чту их и очень глубоко сочувствую их беспомощности в окружающем их устрашающем мире. Я не мог помыслить о причинении вреда ни в каком смысле, ни по какой причине.

– Это правило придумал не Нагваль, – сказала она. – это правило создано не человеком, а где-то там, вовне.

Я защищался, говоря, что я не сержусь на нее или Нагваля, но что я спорю вообще, потому что не могу постигнуть смысл всего этого.

– Смысл в том, что нам нужно все наше острие, вся наша сила, вся полнота, чтобы войти в тот мир, – сказала она. – я была религиозной женщиной. Я могу рассказать тебе, что я обычно повторяла, не зная, что я подразумеваю. Я хотела, чтобы моя душа вошла в царствие небесное. Я все еще хочу этого, несмотря на то, что я нахожусь на другом пути. Мир Нагваля и есть царствие небесное.

Я из принципиальных соображений возразил против религиозного акцента ее утверждений. Я был приучен доном Хуаном никогда не рассуждать на эту тему. Она очень спокойно объяснила, что не видит никакой разницы в том, что касается образа жизни между нами и истинными монахинями и священниками. Она указала, что они те только являются, как правило, полными, но они еще никогда не ослабляют себя половыми актами.

– Нагваль сказал, что в этом заключается причина, почему они никогда не будут искоренены, независимо от того, кто пытается искоренить их, – сказала она. – те, кто стоят за ними, всегда пустые, они не имеют такого мужества, как истинные монахини и священники. Я полюбила Нагваля за то, что он говорил это. Я всегда буду восхищаться монахинями и священниками. Мы похожи. Мы отказались от мира и тем не менее, мы находимся в гуще него. Священники и монахини сделались бы великими летающими магами, если бы кто-нибудь сказал им, что они могут сделать это.

Мне пришло на ум восхищение моего отца и деда перед мексиканской революцией. Они больше всего восхищались попыткой искоренить духовенство. Мой отец унаследовал это восхищение от своего отца, я унаследовал его от них обоих. Это было своего рода членство, которое мы имели. Одной из первых вещей, которые дон Хуан подорвал в моей личности, было это членство.

Я однажды сказал дону Хуану, словно провозглашая свое собственное мнение, нечто такое, что я слышал всю жизнь, – а именно, что излюбленной уловкой церкви было держать нас в невежестве. Дон Хуан сделал очень серьезное выражение лица. Было так, словно мое заявление затронуло глубокую струнку в его душе. Я немедленно подумал о веках эксплуатации, которой подвергались индейцы.

– Эти грязные ублюдки, – сказал он. – они держали меня в невежестве, да и тебя тоже.

Я сразу уловил его иронию, и мы оба рассмеялись. Я в действительности никогда не исследовал это положение. Я не верил в него, но мне нечего было делать, кроме как принять его. Я рассказал дону Хуану о своем дедушке и о своем отце и об их либеральных взглядах на религию.

– Не имеет значения, что кто-либо говорит или делает, – сказал он. – ты сам должен быть безупречным человеком. Битва происходит прямо здесь, в этой груди.

Он мягко постучал по моей груди.

– Если бы твой дедушка и отец попытались быть безупречными воинами, – продолжал дон Хуан, – у них не было бы времени на пустяковые битвы. Нам требуется все наше время и вся наша энергия, чтобы победить идиотизм в себе. Это и есть то, что имеет значение. Остальное не имеет никакой важности. Ничто из того, что твой дед и отец говорили о церкви, не дало им благополучия. С другой стороны, если быть безупречным воином – это дает тебе мужество, молодость и силу. Так что тебе надлежит сделать мудрый выбор.

Мой выбор был – безупречность и простота жизни воина. Вследствие этого выбора я ощутил, что должен принять слова ла Горды самым серьезным образом, и это было еще более угрожающим для меня, чем даже действия дона Хенаро. Он обычно пугал меня на очень глубоком уровне. Его действия, хотя и ужасающие, были, однако, ассимилированы в связный континуум их учений. Слова и действия ла Горды угрожали мне иным образом, каким-то образом более конкретно и реально.

Тело ла Горды на минуту задрожало. По нему прошла рябь, заставляя сокращаться мышцы ее плеч и рук. Она схватилась за край стола с неуклюжей жесткостью. Затем она расслабилась, пока не приняла свой обычный вид.

Она улыбнулась мне. Ее глаза и улыбка были ослепительными. Она сказала небрежным тоном, что только что в и д е л а мою дилемму.

– Бесполезно закрывать свои глаза и делать вид, что ты не хочешь делать ничего или что ты не знаешь ничего, – сказала она. – ты можешь делать это с людьми, но не со мной. Я знаю теперь, почему Нагваль поручил мне рассказать тебе все это. Я – никто. Ты восхищаешься великими людьми, Нагваль и Хенаро были величайшими из всех.

Она остановилась и изучающе посмотрела на меня. Она, казалось, ожидала моей реакции на свои слова.

– Ты боролся против того, что тебе говорил Нагваль и Хенаро, все время, – сказала она. – именно поэтому ты позади. И ты боролся с ними потому, что они были великими. Это твой особый способ бытия. Но ты не можешь бороться против того, что я сказала тебе, потому что ты не можешь смотреть на меня уважительно вообще. Я ровня тебе, я нахожусь в твоем кругу. Ты любишь бороться с теми, кто лучше тебя. В борьбе с моей позицией для тебя нет вызова. Итак, те два дьявола в конце концов взяли тебя в плен через посредство меня. Бедный Нагвальчик, ты проиграл игру.

Она приблизилась ко мне и прошептала мне на ухо, что Нагваль также сказал ей, что она никогда не должна пытаться забрать от меня мой блокнот, потому что это так же опасно, как пытаться выхватить кость из пасти голодной собаки.

Она обвила меня руками, положив свою голову мне на плечо, и засмеялась тихо и мягко.

Ее «видение» сразило меня. Я знал, что она была абсолютно права. Она раскусила меня в совершенстве. Она долго держала меня в объятиях, склонив голову ко мне. Близость ее тела каким-то образом была очень умиротворяющей. В этом отношении она была в точности подобна дону Хуану. Она излучала силу, уверенность и твердость. Она ошибалась, говоря, что я не восхищаюсь ею.

– Давай оставим это, – сказала она внезапно. – давай поговорим о том, что мы должны делать сегодня вечером.

– Что же именно мы собираемся делать сегодня вечером, Горда?

– Нам предстоит наше последнее свидание с силой.

– Это снова будет ужасная битва с кем-то?

– Нет. Сестрички просто собираются показать тебе нечто такое, что завершит твой визит сюда. Нагваль сказал мне, что после этого ты можешь уехать и никогда не вернуться, или что ты можешь избрать остаться с нами. В любом случае они должны показать тебе свое искусство. Искусство видящего сон.

– А что это за искусство?

– Хенаро говорил мне, что он снова и снова тратил время, чтобы ознакомить тебя с искусством сновидца. Он показал тебе свое другое тело, свое тело с н о в и д ен и я; однажды он даже заставил тебя быть в двух местах одновременно, но твоя пустота не позволяла тебе в ид е т ь то, на что он указывал тебе. Это выглядит так, словно все его усилия провалились через дыру в твоем теле.

– Теперь, кажется, дело обстоит иначе. Хенаро сделал сестричек такими сновидцами, какие они есть, и сегодня вечером они покажут тебе искусство Хенаро. В этом отношении сестрички являются истинными детьми Хенаро.

Это напомнило мне то, о чем Паблито говорил раньше – что мы являемся детьми обоих, и что мы являемся толтеками. Я спросил ее, что он подразумевал под этим.

– Нагваль говорил мне, что на языке его бенефактора маги обычно назывались толтеками, – ответила она.

– А что это был за язык, Горда?

– Он никогда не говорил мне. Но он и Хенаро обычно разговаривали на языке, которого никто из нас не мог понять. А мы здесь все вместе знаем 4 индейских языка.

– Дон Хенаро тоже говорил, что он толтек?

– У него был тот же самый бенефактор, так что он говорил то же самое.

Из ответов ла Горды я мог подозревать, что она либо не знает многого на эту тему, либо не хочет говорить со мной об этом. Я поставил ее перед фактом своих заключений. Она призналась, что никогда не уделяла большого внимания этому, и удивилась, почему я придаю так много значения этому. Я фактически прочел ей лекцию по этнографии центральной Мексики.

– Маг является толтеком, когда он получил тайны выслеживания и с н о в и д е н и я, – сказала она небрежно. – Нагваль и Хенаро получили эти тайны от своего бенефактора и потом они держали их в своих телах. Мы делаем то же самое, и вследствие этого мы являемся толтеками подобно Нагвалю и Хенаро.

– Нагваль учил тебя и равным образом меня быть бесстрастными. Я более бесстрастна, чем ты, потому что я бесформенна. Ты все еще имеешь свою форму и ты пуст, поэтому ты цепляешься за каждый сучок. Однако, однажды ты снова будешь полным и тогда ты поймешь, что Нагваль был прав. Он сказал, что мир людей поднимается и опускается, и люди поднимаются и опускаются вместе со своим миром, как магам, нам нечего следовать за ними в их подъемах и спусках.

Искусство магов состоит в том, чтобы быть вне всего и быть незаметными. И больше, чем что-либо другое, искусство магов состоит в том, чтобы никогда не расточать свою силу. Нагваль сказал мне, что твоя проблема состоит в том, что ты всегда попадаешь в ловушку идиотских дел вроде того, которое ты делаешь сейчас. Я уверена, что ты собираешься спрашивать всех нас о толтеках, но ты не собираешься спрашивать никого из нас о нашем внимании.

Ее смех был чистым и заразительным. Я согласился с ней, что она была права. Мелкие проблемы всегда пленяли меня. Я также сказал ей, что был озадачен ее употреблением слова «внимание».

– Я уже говорила тебе то, что Нагваль рассказывал мне о внимании, – сказала она. – мы удерживаем образы мира своим вниманием. Мужчина-маг очень труден для тренировки, потому что его внимание всегда закрыто, сфокусировано на чем-то другом. Женщина, с другой стороны, всегда открыта, потому что большую часть времени она ни на чем не фокусирует свое внимание. Особенно в течение менструального периода. Нагваль рассказал мне и затем показал, что в течение этого периода я действительно могу отвлечь свое внимание от образов мира. Если я не фокусирую свое внимание на мире, мир рушится.

– Как это делается, ла Горда?

– Это очень просто. Когда женщина менструирует, она не может фокусировать свое внимание. Это та трещина, о которой говорил мне Нагваль. Вместо того, чтобы бороться за фокусирование, женщина должна отвлечься от образов, глядя пристально на отдаленные холмы или на воду, например, на реку, или на облака.

Если ты пристально смотришь открытыми глазами, у тебя начинает кружиться голова и глаза утомляются, но если ты полуприкроешь их и немного мигнешь и передвинешь их от одной горы к другой или от облака к облаку, ты сможешь созерцать часами или днями, если это необходимо. Нагваль обычно заставлял нас сидеть у двери и пристально смотреть на круглые холмы на другой стороне долины. Иногда мы сидели там в течение нескольких дней, пока не откроется трещина.

Я хотел еще послушать об этом, но она прекратила говорить и поспешно села очень близко ко мне. Она дала мне рукой сигнал слушать. Я услышал слабый шелестящий звук и внезапно в кухню быстро вошла Лидия. Я подумал, что она, должно быть, спала в комнате и звук наших голосов разбудил ее.

Она сменила западную одежду, которую носила, когда я видел ее в последний раз, и надела длинное платье, вроде того, какие носили местные индейские женщины. На плечах у нее была шаль и она была босая. Ее длинное платье, вместо того, чтобы сделать ее на вид старше и массивнее, сделало ее похожей на ребенка, одетого в одежду взрослой женщины.

Она прошла к столу и приветствовала ла Горду формальным образом: «добрый вечер, Горда». Затем она повернулась ко мне и сказала: «добрый вечер, Нагваль».

Ее приветствие было таким неожиданным и ее тон таким серьезным, что я готов был засмеяться. Я уловил предостережение ла Горды. Она сделала вид, что скребет верхушку своей головы тыльной стороной левой руки, которая была скрючена.

Я ответил Лидии так же, как ответила ла Горда: «добрый вечер, Лидия».

Она села в конце стола, справа от меня. Я не знал, начинать беседу или нет. Я собирался что-нибудь сказать, как вдруг ла Горда легко стукнула мою ногу своим коленом и еле заметным движением бровей дала мне сигнал слушать. Я снова услышал приглушенный шелест длинного платья, соприкасавшегося с полом. Жозефина секунду стояла у двери, прежде чем направиться к столу. Она приветствовала Лидию, ла Горду и меня таким же образом. Я не мог оставаться серьезным, глядя на нее. Она также была одета в длинное платье, шаль и была без обуви, но у нее платье было на 3-4 размера больше и она положила в него толстую подкладку. Ее внешность была совершенно несообразной, ее лицо было худое и юное, но тело выглядело гротескно раздутым.

Она взяла скамейку, поставила ее с левого конца стола и села. Они все трое выглядели чрезвычайно серьезными. Они сидели, сдвинув ноги вместе и держа спины очень прямо.

Я еще раз услышал шуршанье платья и вошла Роза. Она была одета так же, как и другие, и тоже была босая. Ее приветствие было таким же формальным и, естественно, включало Жозефину. Она ответила ей тем же самым формальным тоном. Она села напротив через стол лицом ко мне. Все мы довольно долго оставались в абсолютном молчании.

Ла Горда внезапно заговорила, и звук ее голоса заставил всех остальных подскочить.

Она сказала, указывая на меня, что Нагваль собирается показать им свои олли, и что он собирается воспользоваться своим специальным зовом, чтобы вызвать их в комнату.

Я попытался обратить это в шутку и сказал, что Нагваля здесь нет, так что он не может вызвать никаких олли. Я думал, что они собираются засмеяться. Ла Горда закрыла лицо, а сестрички уставились на меня. Ла Горда положила руку на мой рот и прошептала мне на ухо, что мне абсолютно необходимо воздерживаться от идиотских высказываний. Она взглянула мне прямо в глаза и сказала, что должен вызвать олли, делая зов бабочек.

Я неохотно начал. Но как только я принялся за это, мной овладело увлечение, и я обнаружил, что спустя считанные секунды я уделяю максимум концентрации произведению это звука. Я модулировал его излияние и управлял воздухом, выталкиваемым из моих легких, таким образом, чтобы произвести наидлиннейшее возможное постукивание. Это звучало очень мелодично.

Я набрал огромную порцию воздуха, чтобы начать новую серию. Внезапно я остановился. Что-то снаружи дома откликалось на мой зов. Постукивающие звуки шли со всех сторон вокруг дома, даже с крыши. Сестрички встали и столпились, как испуганные дети, вокруг ла Горды и меня.

– Пожалуйста, Нагваль, не вызывай ничего в дом, – умоляла меня Лидия.

Даже ла Горда казалась немного испуганной. Она дала мне рукой резкую команду остановиться. Я в любом случае не собирался продолжать производить звук. Однако олли – или как бесформенные силы, или как существа, которые шныряли за дверью – не были зависимыми от моего постукивающего звука. Я снова ощутил, как две ночи тому назад в доме дона Хенаро, невыносимое давление, тяжесть, навалившуюся на весь дом. Я мог чувствовать ее в своем пупке, как зуд, нервозность, которая вскоре обратилась в настоящее физическое страдание.

Три сестрички были вне себя от страха, особенно Лидия и Жозефина. Они обе скулили, как раненые собаки. Все они окружили меня, а потом уцепились за меня. Роза заползла под стол и засунула голову между моими ногами. Ла Горда стояла позади меня так спокойно, как только могла. Через несколько секунд истерия и страх этих трех девушек возросли до огромных размеров. Ла Горда наклонилась и прошептала, что я должен издать противоположный звук, который рассеет их. У меня был момент крайней неопределенности. Я действительно не знал никакого другого звука. Но затем у меня быстро возникло щекочущее чувствование на верхушке моей головы, дрожь в теле и я неизвестно почему вспомнил особый свист, который дон Хуан обычно выполнял ночью и которому постарался обучить меня. Он представил мне его, как средство удерживать свое равновесие во время ходьбы, чтобы не отклониться с пути в темноте.

Я начал издавать свой свист, и давление в моей пупочной области прекратилось. Ла Горда улыбнулась и вздохнула с облегчением, а сестрички отодвинулись от меня, хихикая так, словно все это было всего лишь шуткой. Я захотел индульгировать в самокритических размышлениях о резком переходе от довольно приятного общения с ла Гордой к этой сверхъестественной ситуации. Секунду я размышлял над тем, не было ли все это происшествие розыгрышем с их стороны. Но я был слишком слабым. Я ощущал, что был на грани обморока. В ушах у меня шумело. Напряжение в окрестности моего живота было таким интенсивным, что я подумал, что прямо сейчас скажусь больным. Я положил голову на край стола. Однако спустя несколько минут я снова был достаточно отпущен, чтобы сидеть прямо.

Три девушки, казалось, уже забыли о том, как они были напуганы. Они смеялись и толкали друг друга, повязывая свои шали вокруг боков. Ла Горда не казалась ни нервной, ни расслабленной. В какой-то момент две другие девушки столкнули Розу и она упала со скамейки, где они все трое сидели. Она приземлилась на зад. Я подумал, что она разъярится, но она захихикала. Я взглянул на ла Горду за ее указаниями. Она сидела, держа спину очень прямо. Ее глаза были полуприкрыты, фиксированы на Розе. Сестрички смеялись очень громко, как нервные школьницы. Лидия толкнула Жозефину и заставила ее свалиться со скамейки и упасть рядом с Розой на пол. В тот момент, когда Жозефина оказалась на полу, их смех прекратился. Роза и Жозефина встряхнули телами, сделав непонятное движение своими ягодицами, они двигали ими из стороны в сторону, словно растирая что-то на полу. Затем они бесшумно вскочили, как два ягуара, и взяли Лидию за руки. Все трое, не производя ни малейшего шума, покружились пару раз. Роза и Жозефина подняли Лидию за подмышки и пронесли ее, идя на цыпочках, 2-3 раза вокруг стола. Затем все трое рухнули, словно у них в коленях были пружины, которые одновременно сократились. Их длинные платья вздулись, придав им вид огромных шаров.

Как только они очутились на полу, они стали еще более безмолвными. Не было никаких других звуков, кроме легкого шуршания их платьев, когда они вертелись и ползали. Было так, словно я наблюдал стереофильм с выключенным звуком.

Ла Горда, которая молча сидела со мной, наблюдая за ними, внезапно встала и с акробатическим проворством побежала к двери их комнаты в углу обеденной площадки. Прежде, чем достигнуть двери, она упала на правый бок и плечо, сразу перевернувшись, затем встала, увлекаемая инерцией своего вращения, и распахнула дверь. Она выполнила все эти движения в абсолютном молчании.

Три девушки вертелись и ползали по полу, как гигантские шарообразные жуки. Ла Горда подала мне сигнал подойти туда, где они находились; мы вошли в комнату, и она усадила меня на полу спиной к дверной раме. Она села справа от меня тоже спиной к раме. Она заставила меня переплести пальцы и разместила мои руки под пупком.

Сначала я был вынужден делить внимание между ла Гордой, сестричками и комнатой. Но, как только ла Горда устроила меня в сидячей позе, мое внимание было поглощено комнатой. Три девушки лежали в середине большой белой квадратной комнаты с кирпичным полом. Там было 4 газолиновых лампы по одной на каждой стене, размещенных на встроенных поддерживающих полочках в 6 футах над полом. Комната не имела потолка. Опорные балки крыши были затемнены и это создавало эффект огромной комнаты без верха. Две двери располагались в углах друг напротив друга. Когда я взглянул на закрытую дверь через комнату с того места, где я сидел, я заметил, что стены комнаты были сориентированы по странам света. Дверь, где мы находились, была в северо-западном углу.

Роза, Лидия и Жозефина несколько раз обернулись вокруг комнаты против часовой стрелки. Я напрягался, чтобы слышать шуршание их платьев, но тишина была абсолютной. Я мог слышать только дыхание ла Горды. Сестрички, наконец, остановились и сели спиной к стене, каждая под лампой. Лидия села у восточной стены, Роза – у северной, а Жозефина – у западной.

Ла Горда встала, затворила дверь позади нас и закрыла ее на щеколду. Она заставила меня отодвинуться на несколько дюймов, не меняя позы, пока я не оказался спиной к двери. Затем она молча пересекла комнату и села под лампой у южной стены; когда она оказалась в сидячей позе, это, видимо, послужило сигналом.

Лидия встала и начала ходить на цыпочках по краю комнаты около стен. Это, собственно, была не ходьба, а, скорее, беззвучное скольжение. С увеличением скорости она начала двигаться, словно скользя, останавливаясь на стыке пола и стен. Она подпрыгивала над Розой, Жозефиной, ла Гордой и мной всякий раз, когда она добиралась до тех мест, где мы сидели. Я ощущал, как ее длинное платье задевало меня всякий раз, когда она проносилась мимо. Чем быстрее она бегала, тем выше она казалась на стенах.

Наступил момент, когда Лидия, фактически, безмолвно бегала вокруг 4 стен комнаты в 7-8 футах над полом. Зрелище ее, бегающей перпендикулярно к стенам, было таким невероятным, что смахивало на гротеск. Ее длинное облачение делало это зрелище еще более жутким. Казалось, тяготение не оказывало никакого влияния на Лидию, но оно действовало на ее длинную юбку: она волочилась внизу. Я ощущал ее каждый раз, когда Лидия проносилась над моей головой и проводила по моему лицу словно висячей портьерой.

Она захватила мое внимание на уровне, которого я не мог и вообразить. Напряжение от уделения ей нераздельного внимания было таким большим, что у меня начались конвульсии в животе, я ощущал ее бег своим животом. Мои глаза вышли из фокуса. На пределе оставшейся концентрации я увидел, как Лидия сошла вниз по восточной стене и остановилась в середине комнаты.

Она запыхалась, выбилась из дыхания и обливалась потом, как ла Горда после своей демонстрации полета. Она с трудом могла сохранять равновесие. Через секунду она пошла к своему месту у восточной стены и рухнула на пол, как мокрая тряпка. Я подумал, что она потеряла сознание, но затем заметил, что она дышит через рот не спеша.

После нескольких минут спокойствия, вполне достаточных для того, чтобы Лидия окрепла и села прямо, встала Роза, беззвучно пробежала к центру комнаты, повернулась на пятках и побежала обратно к тому месту, где она сидела. Ее бег дал ей возможность набрать нужный разгон, чтобы сделать диковинный прыжок. Она подпрыгнула в воздух, как баскетболист, вдоль вертикального пролета стены, и ее руки поднялись выше стен, которые были около 10 футов высотой. Я увидел, как ее тело действительно ударилось о стену, хотя соответствующего звука удара не было. Я ожидал, что в результате столкновения ее отбросит назад на пол, но она осталась висеть там, прикрепленная к стене, как маятник. Оттуда, где я сидел, это выглядело так, словно она держала какой-то крючок в левой руке. Она минуту молча раскачивалась наподобие маятника, а затем увлекла себя на 3-4 фута влево, оттолкнув свое тело от стены правой рукой в момент, когда размах колебания был максимальным. Она повторила раскачивание и катапультирование 30-40 раз. Она обошла вокруг всей комнаты, а затем взобралась на балки крыши, где рискованно болталась, вися на невидимом крючке.

Когда она находилась на балках, я начал осознавать, что то, что, как я думал, было крючком в ее левой руке, в действительности было какое-то свойство ее руки, которое позволяло ей висеть на ней. Это была та же самая рука, которой она атаковала меня две ночи тому назад.

Ее демонстрация завершилась свисанием с балок над самым центром комнаты. Внезапно она потеряла сцепление. Она упала с высоты 15-16 футов. Ее длинное платье поднялось и собралось вокруг ее головы. На секунду, перед тем, как она беззвучно приземлилась, она выглядела, как зонтик, вывернутый силой ветра; ее тонкое обнаженное тело выглядело, как палка, прикрепленная к темной массе ее платья.

Мое тело ощутило толчок ее падения, возможно, больше, чем она сама. Она приземлилась, присев на корточки, и осталась неподвижной, пытаясь перевести дыхание. Я растянулся на полу, испытывая болезненные спазмы в животе.

Ла Горда пересекла комнату, взяла свою шаль и повязала ее вокруг моей пупочной области, как пояс, обмотав ее вокруг моего тела 2-3 раза. Она вернулась обратно к южной стене, как тень.

Когда она располагала шаль вокруг моего пояса, я потерял из виду Розу. Когда я поднял глаза, она снова сидела у северной стены. Спустя секунду Жозефина молча направилась в центр комнаты. Она бесшумно расхаживала взад и вперед между местом, где сидела Лидия, и своим местом у западной стены. Она все время была обращена лицом ко мне. Внезапно она приблизилась к своему месту, подняла левое предплечье и поместила его прямо перед своим лицом, словно хотела заслониться от меня. Она на секунду закрыла половину своего лица за предплечьем. Она опустила его и подняла снова, на этот раз закрыв все лицо. Она бесчисленное число раз повторяла движение поднимания и опускания своего левого предплечья, беззвучно расхаживая по комнате из одного конца в другой. Каждый раз, когда она поднимала предплечье, все большая часть ее тела исчезала из поля моего зрения. Наступил момент, когда она закрыла все свое тело, раздутое за счет одежд, своим тонким предплечьем.

Было так, словно заслоняя мое тело, сидящее в 10-12 футах от нее, от своего взора – вещь, которую она легко могла бы сделать за счет ширины предплечья – она также заслонила от моего взора свое тело – вещь, которая, очевидно, не могла быть сделана только за счет ширины ее предплечья.

Когда она закрыла все свое тело, все, что я был в состоянии различать, был силуэт предплечья, висящего в воздухе, двигающийся с покачиванием с одной стороны комнаты в другую, а в один момент я с трудом мог разглядеть и саму руку. Я ощутил отвращение, невыносимую дурноту. Двигающееся и покачивающееся предплечье истощило мою энергию. Я соскользнул на бок, не будучи в состоянии сохранять равновесие. Я увидел, как рука падает на землю. Жозефина лежала на полу, укрытая одеждами, словно ее раздувшиеся одежды взорвались. Она лежала на спине, распростерши руки.

Мне потребовалось много времени, чтобы вернуть обратно свое физическое равновесие. Мои одежды промокли от пота. Это действовало не только на меня. Все они были истощены и взмокли от пота. Ла Горда держалась лучше всех, но ее контроль, по-видимому, был на грани срыва. Я мог слышать, как все они, включая ла Горду, дышат ртом.

Когда я снова полностью пришел в себя, все сидели на своих местах. Сестрички пристально смотрели на меня. Я видел уголком глаза, что глаза ла Горды были полуприкрыты. Внезапно она бесшумно перекатилась в мою сторону и прошептала мне на ухо, что я должен производить свой бабочкин зов, продолжая делать это до тех пор, пока олли не ворвутся в дом и будут готовы взять нас.

Я минуту колебался. Она прошептала, что нет способа, изменить направление и что мы должны закончить то, что начали. Отвязав свою шаль, от моего пояса, она перекатилась обратно на свое место и села.

Я поднес левую руку к губам и попытался издать постукивание. Поначалу это оказалось очень трудным. Губы были сухими, а руки потными, но после первой неудачи мною овладело ощущение бодрости и хорошего тонуса. Я издал самый великолепный постукивающий шум, какой я когда-либо делал. Он напомнил мне постукивающий шум, который я слышал всегда в ответ на свой зов. Когда я остановился, чтобы передохнуть, я мог слышать ответный постукивающий звук со всех направлений.

Ла Горда дала мне сигнал продолжать. Я выдал еще три серии. Последняя из них была совершенно гипнотической. Мне не пришлось набирать много воздуха и выпускать его небольшими толчками, как я делал все время. На этот раз постукивающий звук выливался из моего рта свободно. Мне даже не нужно было использовать край ладони, чтобы издать его. Внезапно ла Горда бросилась ко мне, подняла мое тело за подмышки и потащила меня в середину комнаты. Ее действие нарушило мою абсолютную концентрацию. Я заметил, что Лидия держит меня за правую руку, Жозефина – за левую, а Роза пятится назад впереди меня и поддерживает меня за пояс вытянутой рукой. Ла Горда была позади меня. Она приказала мне протянуть мои руки назад и схватиться за ее шаль, которую она повязала вокруг своей шеи и плеч, как упряжь.

В этот момент я заметил, что в комнате кроме нас было что-то еще, но я не мог сказать, что это было. Сестрички дрожали. Я знал, что они осознают что-то, чего я не был в состоянии различить. Я тоже знал, что ла Горда собирается попробовать сделать то, что она сделала в доме дона Хенаро. Внезапно я ощутил ветер из глаза-двери, толкающий нас. Я со всей силой уцепился за шаль ла Горды, а сестрички схватились за меня. Я ощутил, что мы кружимся, кувыркаемся и раскачиваемся из стороны в сторону, как гигантский невесомый лист.

Я открыл глаза и увидел, что мы похожи на пучок. Мы или стояли или горизонтально лежали в воздухе. Что именно, я не мог сказать, потому что не имел точки опоры для чувств. Затем, так же внезапно, как поднялись, мы стали опускаться. Я чувствовал наше падение в своей середке. Я завопил от боли и мои вопли слились с воплями сестричек. Мои колени испытали боль. Я ощутил невыносимый толчок своими ногами, я подумал, что, должно быть, сломал их.

Следующее мое впечатление было, что что-то проникает внутрь моего носа. Было очень темно. Я лежал на спине. Я сел. Тут я понял, что это ла Горда щекочет мой нос веточкой.

Я не ощущал ни изнеможения, ни даже легкой усталости. Я вскочил на ноги и только тогда я был поражен, осознав, что мы находимся не в доме. Мы были на холме, каменистом, бесплодном холме. Я сделал шаг и чуть не упал. Я споткнулся о тело. Это была Жозефина. Она была очень горячая на ощупь. Казалось, у нее был жар. Я попытался заставить ее сесть, но она была вялой. Роза была рядом с ней. По контрасту, ее тело было холодным, как лед. Я положил одну поверх другой и потряс их. Это движение привело их в себя.

Ла Горда нашла Лидию и заставила ее идти. Спустя несколько минут мы все были на ногах. Мы были, по-видимому, в полумиле к востоку от дома.







Дата добавления: 2015-08-30; просмотров: 257. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.144 сек.) русская версия | украинская версия