Центральная перспектива

Впечатляющее воздействие этого события можно осознать, толь­ко вспомнив, что центральная перспектива представляет собой совпадение двух совершенно разных принципов. С одной стороны, центральная перспектива явилась кульминационным пунктом мно­говекового усилия переосмыслить изобразительное пространство. В;)том смысле центральная перспектива — просто новое реше­ние проблемы, которая другими путями решалась и в остальных культурах. Данное решение не лучше и не хуже, чем, скажем, двухмерное пространство древних египтян или система из парал­лельных линий в наклонно расположенном кубе, применяемая в японском искусстве. Каждое из этих решений законченно и совер­шенно в одинаковой степени. И каждое из них отличается от других возможных вариантов только особым представлением об окружаю­щем мире, которое оно воспроизводит.

Рассмотренная в этом смысле центральная перспектива пред­ставляет собой исключительно внутреннюю проблему изобразитель­ности. Она есть продукт визуального воображения, доступный в дан­ном способе изображения метод организации форм. Она отражает реальность, однако связана с реальностью не больше, не непосредст­веннее, чем системы, развитые другими культурами. Центральная перспектива — это новый ключ для решения пространственной орга­низации, заключенной границами живописного полотна или стенами архитектурного сооружения.

Однако в то же самое время центральная перспектива представ­ляет собой также результат методики, в корне отличающейся от других методов воспроизведения пространства. Центральную перспективу можно сравнить с тем, что мы увидим, когда между нашими глазами и физическим миром установлена в вертикальном положении стеклянная пластинка, на которой ясно прослеживаются четкие контуры объектов, воспринимаемых нами через стекло. В этом смысле центральная перспектива есть продукт механического копирования реальной действительности. В принципе, чтобы до­стигнуть этого результата, не требуется ни знания геометрической формулы, ни каких-либо усилий по организации изображения. Любой человек сумеет хорошо скопировать реальный предмет, если он верно проследит все воспринимаемые линии контура.

Законы центральной перспективы были открыты только спустя несколько лет после появления на свет деревянной гравюры в Евро­пе. И это обстоятельство, как указывает Уильям Айвинс, не есть лишь чистая случайность. Гравюра по дереву установила для созна­ния европейского человека почти совершенно новый принцип механического воспроизведения. До того времени любое воспроизве­дение являлось продуктом творческого воображения, гравюра же стала механической копией деревянной матрицы. Точное очерчи­вание предмета на стеклянной пластинке и является такой копией. Это есть механический отпечаток, сделанный с природной матрицы. Он вырабатывает новый, научный критерий правильности. Любая произвольность при этом исключается. Точное определение предмета является объективной копией реальной действительности.

Это был опасный момент в истории западной мысли. Данное открытие предполагало, что продукт успешного творчества челове­ка — это механическое репродуцирование, а в результате и вследст­вие этого правда о реальной действительности возникает только тог­да, когда мы преобразуем наши мысли в регистрирующее средство. Новый принцип уничтожал свободу творчества как в восприятии, так и в изображении.

Рассмотрим машину для рисования, сконструированную Аль­брехтом Дюрером и явившуюся материальной реализацией нового представления о художественном процессе творчества (рис. 175). Рисовальщик пристально смотрит одним глазом сквозь маленькое отверстие, которое обеспечивает неизменную точку наблюдения. Данный вид объекта в данный момент замещает целостность всего опыта, аккумулированного, тщательно просеянного, анализирован­ного и организованного на протяжении всей жизни человека, — опы

та, который раньше был «моделью» для художника. Но художнику не надо раздумывать и анализировать даже данный вид объекта, а лишь копировать деталь за деталью в той форме, в какой объект проектируется на стекле.

В теории это было капитуляцией человеческого сознания перед стандартом механической точности. На практике же художники, к счастью, не воспользовались услугами этой машины и не приняли на вооружение эту концепцию. Художественное воображение сохра­нилось таким же сильным и активным, как и прежде, и мир. кото­рый предстояло изображать, продолжал оставаться образом, вызван­ным в нашем воображении внутренним «я» художника в уединении мастерской, — образом, освобожденным от наслоения всего того, что появляется случайно в данное время и в данном месте. Даже тогда, когда спустя более чем три сотни лет такая машина вновь появи­лась в несравненно совершенной форме — в виде фотоаппарата,— именно воображение использовало услуги этой машины, а сама же машина так и не смогла вытеснить творческое воображение.

Аналогичным образом геометрическая формула не может при­влекать художников в течение более чем нескольких лет, когда она ослепляет их своей новизной и эффективностью. Она есть только абстрактная схема композиции, которая вынуждена будет отойти на задний план всякий раз, когда глаз художника не согласен с тем, что эта формула декретирует как правильное. А нарушения перспективы, в явной форме открывшиеся перед непрофессионалами только в работах Сезанна, имели место, хотя и в более утонченной манере, в произведениях всех великих мастеров начиная с того самого момента, когда это правило впервые было сформулиро­вано.

Однако мы ни в коем случае не должны недооценивать тот факт, что принципы механического подражания и геометрического по­строения, хотя и ослаблены на практике интуитивным чувством мастеров, в теории и по сей день остаются привычными суждениями. Художник все время вынужден бороться с этими принципами как в собственном творчестве, так я в суждениях ценителей искусства и критиков.