Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Мастерство сатирического изображения действительности




На примере этих персонажей Гоголь показывает, насколько они не подходят для тех должностей, которые занимают. Пороки каждого напрямую препятствуют их службе, но уездных чиновников это не смущает. Это и есть одна из главных сатирических черт комедии.

Помимо чиновников, в комедии есть и другие персонажи, имеющие собственные мелкие грехи: главные сплетники уезда, Добчинский и Бобчинский, которые боятся ревизора, но при этом очень хотят, чтобы о них узнали в высшем свете; обворовывающие покупателей купцы вроде Абдулина, которые приходят жаловаться на городничего; уездные дамы, Анна Андреевна и Мария Антоновна, восхищающиеся всем столичным либо всем французским, также сплетничающие обо всех вокруг.

Все герои этой комедии отрицательные. Собранные вместе, они создают сатирический портрет типичного уездного городка николаевской эпохи: Гоголь стремится показать, что вся Россия живет неправильно, что нужно усовершенствовать нормы. Единственный положительный образ в этой комедии - смех.


23. Николай Гоголь Миргород цикл повестей

Всего четыре повести составляют этот цикл, а до чего различны они по содержанию и героям. Миргород — это не столько конкретный город (хотя и он имеет место быть упомянут) . Этим названием автор как бы объединяет все города Малороссии, давая понять, что истории их жителей могли произойти где угодно. И истории эти, несмотря на дальность во времени описанных событий, перекликаются неуловимо с нашим, таким непростым и в то же время, обычным временем.. .

Содержание цикла:

Часть первая
-- Старосветские помещики (1835)
-- Тарас Бульба (1835)

Часть вторая
-- Вий (1835)
-- Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем (1834)

Повести, служащие продолжением вечеров на Хуторе близ Диканьки таков подзаголовок Миргорода. И содержанием и характерными особенностями своего стиля эта книга открывала новый этап в творческом развитии Гоголя. В изображении быта и нравов миргородских помещиков уже нет места романтике и красоте. Жизнь человека здесь опутана паутиной мелочных интересов. Нет в этой жизни ни высокой романтической мечты, ни песни, ни вдохновения. Тут царство корысти и пошлости. В Миргороде Гоголь расстался с образом простодушного рассказчика и выступил перед читателями как художник, смело вскрывающий социальные противоречия современности. От весёлых и романтических парубков и дивчин, вдохновенно-поэтических описаний украинской природы Гоголь перешёл к изображению прозы жизни. В этой книге резко выражено критическое отношение писателя к затхлому быту старосветских помещиков и пошлости миргородских существователей.Циклизация в литературе — процесс, в ходе которого произведения одного жанра группируются вокруг какого-либо тематического признака (как правило, персонажа).

Происхождение термина двояко:

  • с одной стороны, это предромантическая и романтическая философская эстетика, в которой зарождается понятие «цикла» в отношении художественных произведений («в циклической форме могут выступать такие явления, которые только благодаря предшествующему или последующему становятся полнозначными»[1]);
  • с другой стороны, это академическая история литературы второй половины XIX века, особенно фольклористика, классическая филология и медиевистика, в которых иное понятие цикла возникает не в последнюю очередь в связи с так называемыми «киклическими поэмами», авторы которых обрабатывали гомеровские сюжеты.

В повествовательных жанрах вплоть до Нового времени циклизирующие тенденции имели основополагающее значение. В сложные и разветвлённые циклы складываются эпические поэмы и рыцарские романы. Впоследствии эта черта остаётся за популярными жанрами народной, а потом и массовой литературы.

24. К теме Петербурга обращались многие поэты и писатели. В русской литературе этот город с момента своего возникновения воспринимался не только как новая столица, но и как символ новой России, символ ее будущего. Однако отношение к Петербургу в русском сознании всегда было двойственным. Одни видели в нем гордый “град Петров”, другие — проклятый город, случайно возникший над водной бездной наперекор стихии и разуму. А. С. Пушкин одним из первых показал противоречивый облик Петербурга, “города пышного, города бедного”. В поэме “Медный всадник” северная столица, ставшая памятником дерзновенным замыслам великого императора, отнимает последнюю надежду у Евгения. За парадной пышностью Петербурга скрывается холодный, жестокий мир человеческого бесправия. Город равнодушен к судьбе “маленького человека”.

Эта мысль получила блестящее развитие в творчестве Н. В. Гоголя. Автор “Носа”, “Записок сумасшедшего”, “Невского проспекта”, “Шинели” создал художественный образ столицы, в котором выражена социальная и нравственная суть города. Гоголевский Петербург — город нищих чиновников, мастеровых, бедного люда — противостоит парадному блеску Невского проспекта. Красота главной улицы призрачна и обманчива. Она не может скрыть нищеты и трагизма жизни большей части города, ужасной изнанки столицы. “О, не верьте этому Невскому проспекту!.. Все обман, все мечта, все не то, чем кажется!” — восклицает Н. Гоголь. За внешней нарядностью всегда чисто подметенных тротуаров Невского проспекта, по которому движутся вереницы карет и потоки щегольски разодетых прохожих, прячутся разбитые мечты, утраченные иллюзии, искалеченные человеческие судьбы. Кончает жизнь самоубийством художник Пискарев, не выдержавший столкновения с реальным Петербургом. В городе, где ценятся только богатства и чины, где торжествует самодовольная пошлость, гибнет талант еще одного художника — Чарткова, растратившего впустую свой великий дар, променявшего вдохновение на кошелек, туго набитый монетами.

Но враждебнее всего относится Петербург к “маленькому человеку”. В “Записках сумасшедшего” Н. Гоголь словами одного из обездоленных героев, чиновника Поприщина, раскрывает противоречивость и несправедливость общественного устройства: “Все, что есть лучшего на свете, все достается или камер-юнкерам, или генералам”. Атмосфера безразличия и жестокости сводит Поприщина с ума. Но его сознание настолько искажено ложными ценностями Петербурга, что в своих болезненных мечтах он видит себя таким же, как те, по чьей вине приходится страдать бедным чиновникам. Поприщин сам хочет распоряжаться человеческими жизнями, стремится попасть в ранг тех, кому “все позволено”. Его воспаленный ум рождает образ Фердинанда VIII, с которым герой отождествляет себя.

Не менее драматична судьба другого петербургского жителя — Акакия Акакиевича Башмачкина, “вечного титулярного советника”, в котором бессмысленная канцелярская служба убила всякую живую мысль. Единственная цель его жизни — новая шинель. Он думает о ней, как иной человек — о любви, о семье. Ради нее герой идет на лишения и полуголодное существование. Не было человека счастливее Акакия Акакиевича, когда портной принес ему шинель. Но радость оказалась недолгой: ночью его ограбили. Никто из окружающих не принимает участия в несчастливом чиновнике. Напрасно ищет помощи Башмач-кин и у “значительного лица”. Одинокий, отвергнутый всеми, доведенный до отчаяния, он умирает от простуды. Причина его болезни не холод петербургской зимы, а, скорее, людское равнодушие. Преступное бессердечие проявляет Петербург и к капитану Копейкину. Общество оказалось черствым и бездушным по отношению к герою Отечественной войны 1812 года, инвалиду, лишившемуся всех средств к существованию.

Петербург Н. В. Гоголя — это город, в котором фантастическое и реальное находятся в неразрывном единстве. Здесь возможны самые необыкновенные происшествия. Исчезнувший нос майора Ковалева живет собственной жизнью и к тому же имеет более высокий чин, чем его хозяин. Все сдвинуто в мире. Всюду царит хаос, рушатся привычные представления о добре и зле, главным достоинством становится не честь, а чин. Город способен унизить человека до того уровня, когда он уже перестает замечать степень своего падения. Пирогов остается самодовольным, не смущаясь поркой, устроенной ему за волокитство. В. Белинский писал: “Пискарев и Пирогов — какой контраст!.. О, какой смысл скрыт в этом контрасте! И какое действие производит этот контраст! Пискарев и Пирогов, один в могиле, другой — доволен и счастлив, даже после неудачного волокитства и ужасных побоев!” Таков Петербург, город “крестов и звезд”: лучшие погибают, пошлые и ограниченные процветают.

Очень точно подмечает А. Герцен одну важную особенность северной столицы: “В судьбе Петербурга есть что-то трагическое, мрачное, величественное”. Эта мысль приходит на ум при знакомстве с произведениями Н. В. Гоголя.

25. Название поэмы Гоголя “Мертвые души” многозначно. Несомненно влияние на поэму “Божественной комедии” Данте. Название “Мертвые души” идейно перекликается с названием первой части поэмы Данте — “Ад”.
С “мертвыми душами” связан сам сюжет произведения: Чичиков скупает “души” умерших крестьян, чтобы, оформив купчую, заложить купленных крестьян уже как живых в опекунский совет и получить за них кругленькую сумму.
С понятием “мертвая душа” связана социальная направленность произведения. Затея Чичикова обычна и фантастична одновременно. Обычна потому, что покупка крестьян была повседневным делом, а фантастична, поскольку продаются и покупаются те, от кого, по словам Чичикова, “остался один не осязаемый чувствами звук”. Никто не возмущен этой сделкой, наиболее недоверчивые лишь слегка удивлены. “Никогда еще не случалось продавать... покойников. Живых-то бы я уступила, вот и третьего года протопопу двух девок, по сто рублей каждую”, — говорит Коробочка. В реальной действительности человек становится товаром, где бумага подменяет людей.
Постепенно изменяется и содержание понятия “мертвая душа”. Абакум Фыров, Степан Пробка, каретник Михей и другие умершие крестьяне, купленные Чичиковым, не воспринимаются как “мертвые души”: они показаны как люди яркие, самобытные, талантливые. Это нельзя отнести к их хозяевам, которые и оказываются “мертвыми душами” в подлинном смысле этого слова.
Но “мертвые души” — не только помещики и чиновники: это “безответно мертвые обыватели”, страшные “неподвижным холодом души своей и бесплодной пустыней сердца”. В Манилова и Собакевича может превратиться любой человек, если “ничтожная страстишка к чему-нибудь мелкому” разрастется в нем, заставляя его “позабыть великие и святые обязанности и в ничтожных побрякушках видеть великое и святое”. “Ноздрев долго еще не выведется из мира. Он везде между нами и, может быть, только ходит в другом кафтане”. Не случайно портрет каждого помещика сопровождается психологическим комментарием, раскрывающим его общечеловеческий смысл. В одиннадцатой главе Гоголь предлагает читателю не просто посмеяться над Чичиковым и другими персонажами, а “углубить вовнутрь собственной души сей тяжелый запрос: “А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?” Таким образом, название поэмы оказывается очень емким и многоплановым.
Для “идеального” мира душа бессмертна, ибо она — воплощение божественного начала в человеке. А в мире “реальном” вполне может быть “мертвая душа”, потому что для обывателей душа только то, что отличает живого человека от покойника. В эпизоде смерти прокурора окружающие догадались, что у него “была точно душа”, лишь когда он стал “одно только бездушное тело”. Этот мир безумен — он забыл о душе, он бездуховен. Только с понимания этой причины может начаться возрождение России, возвращение утраченных идеалов, духовности, души. В этом мире не может быть Плюшкина, Собакевича, Ноздрева, Коробочки. В нем есть души — бессмертные человеческие души. И поэтому этот мир нельзя воссоздать эпически. Духовный мир описывает другой род литературы — лирика. Именно поэтому Гоголь определяет жанр своего произведения как лиро-эпический, назвав “Мертвые души” поэмой.

26. В целом творчество Н. В. Гоголя развивалось в направлении от романтизма к реализму, однако это развитие не было схематичным: романтические и реалистические тенденции тесно взаимодействовали друг с другом на всех этапах его зрелой писательской деятельности.

Первое опубликованное произведение Гоголя — поэма «Ганц Кюхельгартен» — было написано в духе романтизма и носило явно подражательный характер. Но уже во второй своей книге, сборнике «Вечера на хуторе близ Диканьки», созданном на богатом украинском этнографическом материале, проявилось характерное для Гоголя смешение романтических и реалистических красок.

· Указанный сборник отразил романтическую мечту писателя о красоте, о простой, естественной и свободной жизни никем не угнетаемого, счастливого, преодолевающего любые препятствия человека.

· При этом автору удалось избежать идиллически прекраснодушного изображения Украины: в его «Вечерах» предстал беспокойный и конфликтный мир, в котором звучали мотивы отчужденности личности, преступления перед соотечественниками, расторжения человеческих и природных связей.

Наблюдательность, большой запас впечатлений, знание быта, нравов провинциальной среды, ничтожного духовного прозябания послужили основой для тяжких размышлений молодого Гоголя о сущности жизни окружающих людей. В письме к приятелю Г.И. Высоцкому летом 1827 года из Нежина в Петербург он делился горестными мыслями о тяготах жизни среди «существователей», задавленный «корой своей земности».

Но не с сатиры и не с «существователей» начал он свое поприще, а с жизнерадостного, веселого изображения народной жизни, именно украинской, хорошо ему известной, во всем ее колоритном своеобразии. Первым, кто восхитился «Вечерами на хуторе близ Диканьки» (1831), был Пушкин. В 1836 году при втором издании «Вечеров...» он писал: «В «Современнике»... все обрадовались этому живому описанию племени, поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставила нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина!»

Экзотикой быта и простодушным лукавством, кажется, и исчерпываются все достоинства «Вечеров...». Веселость ради веселости, поводы так думать давал и сам Гоголь. Что же может быть другого в народно-праздничных потехах парубков, простодушной любви Грицько и Параськи, Левко и Ганны, Вакулы и Оксаны? Вмешательство черта и всякой подобной нечистой силы не составляет ничего странного в поверьях народа, так как и проделки цыгана с красной свиткой или любовное свидание поповича с Хавроньей Никифоровной.

тогдашнюю регламентированную литературу ворвались гоголевские «Вечера...». Народ живет сам по себе, без указов, по старинным обычаям, повериям и привычкам, со своим крепко слаженным бытом, календарем, смесью обыкновенного и чудесного. Русская литература нуждалась в такой веселости, раскрепощавшей душу. «Вечера...» в обоих изданиях оказывались вызовом литературе «официальной народности», поэтому на них и обрушилась продажная журналистика.

Природа гоголевского смеха сейчас интенсивно изучается. Но некоторые ученые поддались соблазну связывать гоголевский смех с «карнавализацией», «народной смеховой культурой», о которых писал М. Бахтин в своей книге о Франсуа Рабле (1965). Все, что говорит ученый о европейских традициях в этой связи, содержательно и аргументировано. Но перенесение его последователями подходов и выводов на почву гоголевского смеха искусственно и в сущности лишает гоголевский смех его подлинных, национальных основ. Гоголевский смех состоит из многих элементов, конечно, почерпнутых, прежде всего, из площадной и балаганной народной комики, театра Петрушки, хорошо известных Гоголю с детства. Смех Гоголя включает и казуистику департаментской канцелярщины и карьеризма, тяжбы, сплетен, с приемами гротеска и гиперболы. Бахтин придавал своим выводам о творчестве Рабле универсальный характер в качестве незаменимого ключа «ко всей европейской смеховой культуре». Но самым большим просчетом концепции Бахтина является полное отрицание социальной значимости народной смеховой культуры; она нераздельна, всенародна, празднична, а сатира - «это нечто скучное, уныло назидательное». Поэтому, несмотря па усилия ученых, в частности Ю. Манна в книге «Поэтика Гоголя» (1978), применить бахтинскую «карнавализацию» к изучению поэтики Гоголя в сущности невозможно - она выводит смех Гоголя за пределы русской традиции.

Натяжка таких применений тем более несостоятельна, что опорная цитата взята из письма Гоголя о римском карнавале, свидетелем которого он был (письмо к А.С. Данилевскому, 1838 г.), то есть через много лет после выхода в свет «Вечеров...». Самый характер дурачеств Петрушки, ответная реакция ротозеющей публики - все это пронизано высмеиванием начальства, и никакого единого общенационального порыва в этом смехе кет. Была издевка, расправа, месть власть имущим в формах бесцеремонно-грубых, далеких от греко-латинских элементов эротизма, а скорее в формах богохульства и прославления вездесущего и увертливого цыгана или черта.

Здесь по сути и ради справедливости уместно напомнить о работе

Д.С. Мережковского «Гоголь и Черт» (1906), которая имеет прямое отношение к природе гоголевского гротеска, но она давно выпала из научного обращения, так как само имя Мережковского оказалось под запретом, и в советской печати если и упоминалось, то только в отрицательном значении.

В письме к С.П. Шевыреву (апрель 1847 года) Гоголь признавался: «Уже с давних пор я только и хлопочу о том, чтобы после моего сочинения насмеялся вволю человек над Чертом». Мережковский рассуждает: «В религиозном понимании Гоголя Черт есть мистическая сущность и реальное существо, в котором сосредоточилось отрицание бога, вечное зло. Гоголь как художник при свете смеха исследует природу этой мистической сущности; как человек оружием смеха борется с этим реальным существом: смех Гоголя - борьба человека с Чертом». Следовательно, Черт вовлекается Мережковским в творческую сферу писателя, исследуется в различных применениях, дозировках и соотношениях с определенными реальными образами, в общей гоголевской концепции мира.

Черт у Гоголя, по наблюдениям Мережковского; выступает в трех ипостасях. Первая - как народное поверие, бесовская сила, постоянно вмешивающаяся в мирские дела. Таков он в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Черт здесь высмеян: Вакула совершает на нем путешествие в Петербург за черевичками для своей Оксаны. Вторая ипостась - Черт как нечто вечно отрицательное, которое сидит в нем самом, в Гоголе, и в этом смысле Гоголь всю жизнь рисовал самого себя: когда задумывал создать какой-либо образ, олицетворение порока, то старался покопаться в своей душе и всегда находил в ней нужный исходный материал. Так заявлял он сам. Перед нами - ярчайшее по искренности и парадоксальности признание. Неужели в Собакевиче или Ноздреве есть черты Гоголя? Но его признания объясняют нам последующие религиозные покаянные настроения Гоголя и уверения, что и Собакевича, и всякого другого типа можно превратить в положительного героя, достаточно прибавить к их характерам хоть одну какую-нибудь черту, способную их облагородить. Эти идеи Гоголь развивал в «Выбранных местах из переписки с друзьями». И тут Черт побеждал Гоголя.

И третья ипостась: Черт - это пошлость, которая живет в обществе - и провинциальном и столичном, бесовское начало, заставляющее людей мучить друг друга. И плодом воображения оказываются Хлестаков или Чичиков, весьма усредненные величины, приобретающие ложное величие, и Хлестаков уже кажется генералиссимусом, а Чичиков - Наполеоном.

 







Дата добавления: 2015-09-06; просмотров: 404. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.003 сек.) русская версия | украинская версия