ССЫЛКА ГОСУДАРЯ ГО-СИРАКАВЫ

В двадцатый день той же луны резиденцию государя-инока дворец Обитель Веры, Ходзюдзи, со всех сторон окружили вооруженные самураи. Разнесся слух: «Сейчас подожгут дворец и всех сожгут заживо — так же, как поступил Нобуёри в смуту Хэйдзи!» Придворные дамы и девочки-прислужницы в смертельном страхе разбежались кто куда, даже не покрыв головы. Государь-инок тоже был чрезвычайно испуган. Князь Мунэмори прислал во дворец карету. «Скорее, скорее! Садитесь!» — торопил он.

— Что это значит? — спросил государь-отец. — Я не ведаю за собой никакой вины! Уж не собирается ли Правитель-инок сослать меня куда-нибудь в дальний край или на затерянный в море остров, как дайнагона Наритику или Сюнкана? Император еще молод годами, только поэтому я изредка давал ему советы по делам государства. Но если даже такая малость вам неугодна, отныне такого не повторится!

— Нет, дело вовсе не в этом, — отвечал князь Мунэмори. — Отец мой, Правитель-инок, распорядился, чтобы вы изволили пожаловать в загородную усадьбу Тоба и пребывали там, пока в мире не наступит спокойствие!

— В таком случае, вы, князь, тоже поезжайте со мной туда! — сказал государь, но князь Мунэмори, боясь отцовского гнева, с ним не поехал.

«Увы, как мало он походит на своего покойного старшего брата! В прошлом году, когда надо мною тоже нависла угроза, покойный князь Сигэмори был готов пожертвовать жизнью и сумел отвратить грозу; благодаря ему я благополучно дожил до сегодняшнего дня. Ныне же творится подобное беззаконие! А все оттого, что нет никого, кто усовестил бы Правителя-инока! Кто знает, что сулит мне грядущее?» — с такими мыслями, государь-инок в слезах сел в карету. Ни один вельможа, ни один придворный не сопровождал его. Поехал только самый низший слуга, простолюдин из дворцовой стражи, известный силач Канэюки, да позади государя уселась в карету престарелая монахиня, его бывшая кормилица, госпожа Кии. Карета покатилась на запад, по Седьмой дороге, потом свернула к югу, на дорогу Сусяку. Даже самые низкорожденные простолюдины, мужчины и женщины, плакали, говоря: «О жалость, государя-инока увозят в ссылку!» — и не было ни единого человека, кто бы не прослезился. «Вот и землетрясение, случившееся вечером минувшего седьмого числа, предвещало это несчастье! Недаром содрогалась земля до самых глубоких недр, недаром волновались в испуге потревоженные боги — хранители преисподней!» — твердили люди...

Прибыв в Тобу Го-Сиракава призвал Нобунари, стольничего, который неизвестно как сумел пробраться сюда, чтобы прислуживать государю, и сказал ему:

— Сдается мне, что нынче ночью меня убьют. Хотелось бы совершить омовение. Как это сделать?

Нобунари и без того с самого утра был сам не свой, пребывая в полной растерянности; однако, услышав эти слова, глубоко взволнованный, подвязал рукава шнурками тасуки³²⁸, разломал сплетенную из сучьев ограду, расколол несколько столбиков, подпиравших помост, начерпал, натаскал воду и приготовил некое подобие омовения.

А преподобный Дзёкэн отправился в усадьбу Правителя-инока на Восьмую Западную дорогу и сказал:

— Дошло до меня, что вчера вечером государя-отца заточили во дворец Тоба и возле его величества нет никого из приближенных. Это слишком жестоко! Позвольте хотя бы мне находиться при нем, что в том плохого? Я поеду к нему!

— Что ж, отправляйтесь, да поскорее! — ответил князь Киёмори. — Я знаю, такой человек, как вы, не допустит опрометчивых действий! — И дал свое позволение.

Преподобный Дзёкэн прибыл в усадьбу Тоба. У ограды он покинул карету. Войдя в ворота, он услыхал голос государя — тот как раз в это время читал священную сутру, и голос его звучал как-то необычно проникновенно. Преподобный Дзёкэн приблизился быстрым шагом и увидел, что на свиток сутры одна за другой капали слезы. При виде этого сердце Дзёкэна сжалось от чрезмерного горя; он заплакал и, утирая слезы рукавом своей рясы, подошел к государю. При государе находилась одна лишь старая монахиня Кии.

— Ваше преподобие, — сказала она, — ведь государь, как позавтракал вчера утром у себя во дворце, так с тех пор ни вчера, ни сегодня ничего в рот не брал и всю эту долгую ночь не сомкнул глаз. Так и жизни лишиться недолго!

— Вот уже двадцать лет, как Тайра благоденствуют, процветают, — сдержав слезы, сказал преподобный Дзёкэн, — но всему приходит конец, ныне злодеяния их превысили все пределы! Уже близка их погибель! Великая богиня Аматэрасу и великий бог Хатиман не покинут вас! А паче всего — если только по-прежнему будут почитать Лотосовую сутру в семи храмах славного бога Хиёси, — скажется могучая сила святой скрижали! Боги обязательно защитят государя! Власть в стране снова перейдет в ваши руки, а лиходеи исчезнут, подобно пене морской! — так и еще на все лады говорил он, убеждая государя, и сумел несколько утешить и ободрить его.

Велико было горе императора Такакуры, когда сослали его канцлера, убили многих его вассалов; теперь же, услышав, что государь, отец его, заточен в загородную усадьбу Тоба, он так огорчился, что вовсе отказался от пищи и, сказываясь больным, безвыходно затворился в опочивальне. Все, начиная с императрицы и кончая придворными дамами, не знали, как к нему подступиться.

С того дня, как государя-отца заточили в усадьбу Тоба, император каждую ночь служил у себя, во дворце Чистоты и Прохлады, особый молебен великой богине Аматэрасу, и молился он только о своем отце-государе.

Покойный император Нидзё был мудрый правитель, однако же говорил, что у императора нет ни отца, ни матери, и постоянно отменял все распоряжения государя-отца Го-Сиракавы. Кто знает, может быть, оттого у него и не осталось прямых потомков, оттого и государь Рокудзё, воспринявший трон от императора Нидзё, скончался тринадцати лет от роду, в четырнадцатый День седьмой луны 2-го года Ангэн. Прискорбные, удивительные события!