Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Жан-Поль Сартр. Интим.

Фрейд в туристском костюме вернулся из поездки. Марта одна. Она целует его.

Фрейд (нежно). Здравствуй, дорогая моя.

Марта. Ну что, удачно прошел этот "Конгресс"?

Фрейд (абсолютно естественным голосом). Конечно, как все­гда. (Пауза.) Я хотел бы выпить кофе.

Марта. Я уже сварила. Пошли.

Он идет за ней в столовую. На столе кофейник и чашки. Он садится. Марта наливает ему кофе.

Фрейд. Что нового?

Марта. Ничего особенного.

Она машинально берет тряпку и принимается стирать пыль с мебели. Фрейд смотрит на нее с тревогой и печалью.

Фрейд (улыбаясь, чтобы скрыть свою тревогу). Поберегись, Марта. Тебя подстерегает невроз, как и всех домохозяек. Сядь, отдохни.

Марта выпрямляется. Она улыбается мужу. но лицо у нее мрачное. Она не садится.

Фрейд. Скажи. Правда, ничего не случилось?

Марта. В день твоего отъезда у Брейера умер старший брат. По-моему, они почти не поддерживали отношений. Думаю, сейчас похороны.

Фрейд (не проявляя своих чувств). Вот что! (Он спокойно допивает кофе. Встает и смотрит в окно.) Снег перестал. (По­ворачивается к Марте.) Я скоро вернусь.

Марта.Ты уже уходишь?

Фрейд. Я иду на могилу папы.

 

(34)

Кладбище.

Фрейд идет между могилами.

Вдалеке кучка людей возле свежевырытой могилы: туда опускают гроб.

Фрейд останавливается перед могилой Якоба Фрейда.

Он принес букет, который неловко кладет на могильную плиту к другим, еще свежим или уже увядшим цветам.

Вдалеке траурная церемония закончилась; большинство ее участников расходятся. Они по вымощенной плитами дорожке проходят совсем рядом.

Идут Брейер с Матильдой. Он бросает взгляд в сторону могилы Якоба и видит Фрейда, который, подняв голову, смотрит на него.

Фрейд делает шаг навстречу. Но Брейер уже ступил на боковую тропин­ку, ведущую к могиле Якоба. Они обмениваются рукопожатием.

Фрейд.Я узнал...

Брейер. Оставьте это... Мы с братом не общались более трид­цати лет. Я здесь только ради приличия. (Подходит к могиле, смотрит на нее.) Я любил вашего отца. Его смерть причинила мне больше горя, нежели смерть моего брата Шарля... Как вы пожи­ваете?

Фрейд. Я теперь другой. (Показывает на могилу.) Частица меня похоронена здесь. Брейер, всему виной я.

Он спокойно, без теплоты, но с глубокой искренностью смотрит на Брейера.

Брейер. Нет. Нас разлучила Сесили. (Он глядит на могилу и кладет руку на решетку, окружающую надгробие) К тому же...Я часто думал об этом, Фрейд: я считал себя вашим духовным отцом... Хотя я и не завистник, но... когда я почувствовал, что вы пойдете дальше меня... Это настроило меня против вас и ваших идей. (С иронической усмешкой.) Вы казались молодым парнем, а я ощущал себя старой курицей. Да что там! (Он делает движение головой, означающее, что все уже в прошлом.) Как по­живает Марта?

Фрейд. Марта любит своих детей, она великолепная хозяйка, по-моему, она и меня любит так же, как в день нашей свадьбы. Но что-то в наших отношениях... больше не повторится. Никогда. Брейер, я прошу у вас прощения. Знаете, со дня похорон я не осмеливался прийти на могилу своего отца. Сегодня я вернулся сюда потому, что надеялся увидеть вас. Брейер, я применил ваш метод к самому себе. В одиночку. И я буду продолжать. Я любил своего отца и ревновал к нему. Я просто не мог его видеть без того, чтобы не ощутить в себе какой-то чудовищной агрессив­ности...

Брейер. Агрессивности? В отношении столь мягкого человека?

Фрейд. Именно. Его мягкость обезоруживала меня. Я хотел бы иметь отцом Моисея. Закон! Брейер. Чтобы восставать против него?

Фрейд. И чтобы ему повиноваться. Какое-то время эту роль играл Мейнерт. (Улыбается.) Это был трансферт.

Брейер. И что же, я тоже играл подобную роль?

Фрейд. Да. Целых десять лет. Я ненавидел Мейнерта, который проклял меня. К вам я питал только любовь и почтение. Мейнерт умер, попросив у меня прощения, это освободило меня от него. Вы были единственным моим отцом, предметом моих двойственных чувств. Я счел вас слабым, что привело меня в безумную ярость. Но не вашу слабость я ненавидел, а слабость Якоба Фрейда. (Показывает на могилу.)

Брейер (искренне). Я слаб.

Фрейд. Нет. Вы добры.

Брейер. А Флисс?

Фрейд. Это мираж. Я принимал его за демона, а он оказался лишь конторским служащим. Это не имеет значения: я уважал его силу, вернее, то, что принимал за его силу, и она позволяла мне ненавидеть то, что я считал вашей трусостью.

Брейер.(улыбаясь). Сколько отцов! Большую часть вашей жиз­ни вы имели сразу двух отцов.

После этой реплики оба мужчины исчезают, а мы видим старого и больно­го Мейнерта, который сидит в своем кабинете под огромной статуей Моисея.

Голос Фрейда за кадром. Да. Я боялся себя, я отказывался становиться взрослым. Взглянуть истине в глаза. Брейер, я без конца мучился: я признавал всех этих отцов, чтобы защититься от самого себя, и не было мне покоя до тех пор, пока я не уничто­жил их всех. Все вы завораживали меня, и в вас я хотел убить своего отца! (В кадре снова могила Якоба Фрейда.) Он умер. И вместе с ним погребены мои приемные отцы. Я остался наедине с самим собой, и я больше ни к кому не питаю ненависти.

Брейер. Но сможете ли вы любить?

Фрейд. Да. Любить родных детей и детей приемных — тех людей, если таковые найдутся, что поверят в мое учение. Теперь отец—это я. Брейер, я воспользовался вами как средством, чтобы потерять себя и обрести вновь. Простите ли вы меня?

Брейер ласково берет и пожимает руку Фрейда. (Пауза.)

Брейер (тихим голосом). Я полагаю, мы больше никогда не встретимся?

Фрейд (дружески). Нет. Больше никогда.

Брейер. Вы завоевали право быть одиноким.

Фрейдглубокой печалью). Да. (Он показывает на небо: облака рассеялись, появилось скупое и холодное зимнее солнце.) Я один, а небо опустело. Я буду работать один, стану своим единственным судьей и своим единственным свидетелем. К счастью, все всегда кончается смертью (Неожиданно.) Брейер, я не хочу, чтобы моя жена стала жертвой моего одиночества. Она безрадостна, это тревожит меня. Не могли бы вы позволить Ма­тильде встречаться с нею?

Брейер. Матильда только этого и просит. Ведь Марта не встре­чается с ней из-за боязни, что вам будет это неприятно.

Фрейд. Это мне не понравилось бы... раньше! Якоб Фрейд соста­вил счастье моей матери. (С грустной улыбкой.) Но мне не ка­жется, что быть женой Зигмунда Фрейда—это большая радость.

Брейер. Матильда напишет ей завтра. Прощайте, Фрейд.

Фрейд (дружески, но печально, словно предстоит очень долгая разлука.) Прощайте.

Брейер уходит.

Фрейд остается один перед могилой. Он не оборачивается: его взгляд неотрывно устремлен на фамилию отца, выгравированную на могильной плите. Через несколько мгновений по щекам его текут слезы — он не пытается их утереть. Он стоит еще несколько секунд, потом поворачива­ется и с глазами. полными слез, идет между могилами к массивным кладбищенским воротам.

КОНЕЦ

 

 


1 Для престижа (лат.).

Жан-Поль Сартр. Интим.

Перевод Д.Гамкрелидзе.

I

Люлю спала голой, потому что любила понежиться под чистыми простынями, а стирка стоила недешево. Анри поначалу возражал: в постель не ложатся в чем мать родила, так не делают, это грязно. Но в конце концов он все же последовал примеру жены, хотя с его стороны это было просто уступкой; в гостях он держался натянуто, словно жердь проглотил (он восхищался швейцарцами, особенно женевцами, находя их представительными из-за их деревянноневозмутимого вида), но проявлял небрежность в мелочах и был, например, не слишком чистоплотным: он довольно редко менял кальсоны, когда Люлю бросала их в грязное белье, она не могла не заметить желтизну в промежности. Самой Люлю грязь была не столь уж ненавистна: ведь она создавала больше интимности, мягких теней на изгибах рук например; и она терпеть не могла англичан с их безличными, не пахнущими телами. Но неряшливость мужа наводила на нее ужас, ибо она была потворством собственным слабостям. Вставая утром, с головой, полной всяких видений, он всегда бывал слишком неясен к себе — яркость света, холодная вода, жесткий ворс щетки казались ему грубой несправедливостью.
Люлю лежала на спине, она просунула большой палец левой ноги в дырку на простыне; но это не была дырка, просто шов пополз. Какая досада: надо будет завтра его зашить, хотя она все-таки продолжала растягивать его, чтобы ощутить, как рвутся нитки. Анри еще не спал, но он ей уже не мешал. Он часто повторял Люлю: едва он закрывает глаза, как чувствует себя намертво связанным прочными, невидимыми путами, больше не в состоянии пошевельнуть даже мизинцем. Словно огромная муха, запутавшаяся в паутине. Люлю нравилось чувствовать рядом с собой это большое покорное тело. “Если бы он мог оставаться таким беспомощным, я бы заботилась о нем, ухаживала, как за ребенком, переворачивала иногда на животик и шлепала по попке, а когда мать пришла бы его проведать, я приоткрыла бы его под каким-нибудь предлогом, приподняв слегка одеяло, и она увидела бы его нагишом. Представляю, как она бы обалдела: лет пятнадцать, наверно, она не видела его в таком виде”. Люлю мягко провела рукой по бедру мужа и слегка ущипнула в паху. Анри что-то пробормотал, но не пошевельнулся.
Совершенно беспомощный. Люлю улыбнулась: слово “беспомощность” всегда вызывало у нее улыбку. Когда она еще любила Анри, а он, бывало, лежал рядом с ней так же неподвижно, ей доставляло удовольствие представлять себе, что его, словно колбасу, опутали нитками маленькие человечки, вроде тех, что она видела в детстве на картинке в книжке о приключениях Гулливера. Она часто звала Анри “Гулливером”, и Анри это очень нравилось, потому что это было английское имя, и Люлю при этом казалась образованной, но все же ему было бы приятнее, если бы Люлю произносила его с английским акцентом. “Как мужчины надоедливы; если он хотел образованную, ему следовало бы жениться на Жанне Бедер, груди у которой, как охотничьи рожки, но зато она знает пять языков. В воскресенье в Со, в гостях у его родни, мне было так скучно, что я брала первую попавшуюся книгу; и всегда находился какой-нибудь любопытный, интересующийся, что же я читаю, а его младшая сестра спрашивала: “Вы это понимаете, Люси?..” А все дело в том, что он не считает меня благородной. Швейцарцы — вот благородные, потому что его младшая сестра замужем за швейцарцем, который сделал ей пятерых детей, и к тому же они ему импонируют своими горами... Я не могу иметь ребенка, это врожденный порок, но я, например, никогда не считала, что так уж благородно, когда мы выходим вместе, забегать каждую минуту в писсуар, заставляя меня, поджидая его, разглядывать витрины,— представляю, какой у меня глупый вид,— и появляться снова, подтягивая брюки и сгибая колени, словно древний старик”.
Люлю вытащила палец из шва простыни и слегка пошевелила ступнями ради удовольствия чувствовать себя бодрой рядом с этой безвольной и покорной плотью. Она услышала урчание; урчащий живот раздражает, никогда не разберешь, в чьем животе урчит. Она закрыла глаза: “Это жидкости булькают в связках мягких трубок, так у всех, у Риретты, у меня (не люблю об этом думать, у меня живот начинает болеть). Он любит меня, но не любит мои кишки; если ему покажут в банке мой аппендицит, то он его не узнает, он постоянно лапает меня, но если ему дадут в руки эту банку, он ничего не почувствует, даже не подумает: “Это ее”; надо, чтобы в человеке любили все — и пищевод, и печень, и кишечник. Возможно, любить все это мы просто не привыкли, а если бы мы могли их видеть, как видим наши руки и плечи, то полюбили бы; морские звезды, наверно, умеют любить лучше нас, ведь, устроившись на берегу солнечным днем, они выворачивают свои желудки, чтобы их проветрить, и каждый может это видеть; интересно, как же мы вытаскивали бы свой желудок, через пупок?” Она закрыла глаза, и голубые круги закружились перед ней, как вчера, на ярмарке. “Я стреляла в них резиновыми стрелами, и при каждом попадании зажигалась буква, а из них складывалось название города, но Анри помешал мне выбить слово “Дижон” из-за своей мании прилипать ко мне сзади; я ненавижу, когда меня трогают сзади, мне хотелось бы вовсе быть без спины, и я терпеть не могу людей, которые проделывают со мной всякие штучки, когда я их не вижу, они могут вытворять, что угодно, а ты не видишь их рук, просто чувствуешь, что они шмыгают вверх-вниз, и не знаешь, куда они денутся через мгновенье; эти типы смотрят на тебя во все глаза, а ты их не видишь — Анри это обожает; ему и в голову бы такое не пришло, сам он только и думает, как бы пристроиться сзади меня, и я уверена, он нарочно хватает меня за зад, потому что знает, что я сгораю от стыда за свой зад, а его это возбуждает, но я не хочу о нем думать (она боялась), я хочу о Риретте”. Она думала о Риретте каждый вечер в одно и то же время, в тот момент, когда Анри начинал бормотать и стонать. Но что-то ей мешало, Риретту старался вытеснить другой, на мгновение Люлю даже видела его черные вьющиеся волосы, и она думала, что вот снова-здорово, и она даже вздрагивала, потому что никогда ведь не знаешь, что произойдет; куда ни шло, если привидится лишь лицо, но бывает, что она ночи напролет не может сомкнуть глаз из-за этих грязных воспоминаний, которые одно за другим всплывают на поверхность; ужасно, когда знаешь про мужчину все, особенно про это. “Другое дело — Анри, я могу представить его всего, с головы до ног, и это так трогательно, ведь он такой мягкий, кожа у него почти вся серая, кроме розового живота, он говорит, что это признак породы; когда он сидит, на животе его образуются три складки, но их шесть, а он считает две за одну и не желает признавать остальные”. Вспомнив вдруг Риретту, она почувствовала раздражение: “Люлю, вы не знаете, что такое настоящее мужское тело”. “Это смешно, конечно, я знаю, что это такое, она хочет сказать — тело твердое, как из камня, мускулистое, но мне это не нравится, такое тело было у Паттерсона, и я чувствовала себя мягкой, словно гусеница, когда он прижимал меня к себе; я вышла за Анри потому, что он был такой мягкий и был похож на священника. Священники в своих сутанах нежные-пренежные, как женщины, и кажется, что они носят чулки. Когда мне было пятнадцать лет, мне хотелось, осторожно подняв подол сутаны, увидеть их мужские колени и кальсоны, мне казалось смешным, что у них есть кое-что между ног; одной рукой я придерживала бы сутану, другую бы подняла по ноге вверх, до того места,— мне не слишком нравятся женщины, мне нравится мужская штучка: под сутаной она такая мягкая, словно махровый цветок. Но на самом деле эту штучку невозможно взять в руки, вот если бы она оставалась спокойной, но она начинает шевелиться, как зверек, твердеть, что меня и пугает; когда она твердая и торчит вверх, это грубо; да, какая же она грязная, эта любовь! Анри я полюбила за то, что его штуковинка никогда не твердела, не поднимала головку, мне было смешно, я целовала ее иногда, я боюсь ее не больше, чем штучки какого-нибудь ребенка; ночью я брала ее маленькое нежное тельце в свою руку; Анри краснел и, вздыхая, отворачивал голову, но штучка недвижна, ведет себя очень послушно в моей руке, я ее крепко не сжимаю, и мы долго лежим так, пока он не засыпает. И тогда я переворачиваюсь на спину и начинаю думать о священниках, о чистых вещах, о женщинах и сперва ласково глажу живот, мой красивый гладкий живот, затем опускаю руку все ниже, ниже, и — наступает наслаждение; это наслаждение доставлять себе умею только я сама”.
У него были курчавые волосы, как у негра. И тоска сжала ее за горло. Но она сильно зажмурила веки, и перед ней наконец появилось ухо Риретты, золотисто-розовое ушко, похожее на леденец. Увидеть его Люлю было не столь приятно, как обычно, ибо она сразу, вслед за этим, услышала голос Риретты. Это был резкий и четкий голос, который Люлю не нравился. “Вы должны уехать с Пьером, моя маленькая Люлю, это единственная разумная вещь, что вам следует сделать”. “Я очень привязана к Риретте, но она слегка раздражает меня, когда бывает такой самоуверенной и приходит в восторг от своих слов. В прошлый раз в “Купель” Риретта с рассудительным и чуть растерянным видом объявила: “Вы не можете оставаться с Анри, потому что не любите его больше, это было бы преступлением”. Она не упускает случая сказать что-нибудь злое про него, и, по-моему, это не слишком любезно с ее стороны, ведь он всегда вел себя с ней безупречно; возможно, я его больше не люблю, но не Риретте говорить мне об этом; у нее всегда все просто и легко: любишь или перестаешь любить, но я не такая простая. Во-первых, я привыкла к дому, а потом я очень его люблю, он ведь мой муж. Мне хотелось бы поколотить ее, и мне всегда хочется больно ее ущипнуть, потому что она такая жирная. “Это было бы преступлением”. Она поднимает руку, и я вижу ее подмышку, мне больше нравится, когда у нее обнаженные руки”. Подмышка. Она раскрывается, словно рот, и Люлю видит розоватую кожу, чуть морщинистую, покрытую вьющимся пушком, похожим на волосы; Пьер называет ее “пухленькой Минервой”, хотя ей это совсем не нравится. Люлю улыбнулась, так как вспомнила о своем младшем брате Роберте, который спросил ее однажды, когда она стояла в комбинации: “Почему у тебя под руками волосы?” — а она ответила: “Это болезнь”. Она очень любила одеваться в присутствии брата, потому что он всегда делал забавные замечания; интересно, где он всего этого набрался. Ему нравилось трогать вещи Люлю, он тщательно складывал ее платья; у него такие проворные руки, в будущем он может стать знаменитым модельером. “Прекрасная профессия, а я буду придумывать для него рисунки тканей. Странно, что ребенок мечтает стать женским портным; будь я мальчиком, я, наверное, захотела бы стать путешественником или актером, но уж никак не портным; он всегда был фантазером, не слишком разговорчивым, но очень целеустремленным; я же хотела бы стать сестрой-монахиней и собирать пожертвования в богатых домах. Я чувствую все большую слабость в глазах, вялость в теле, я засыпаю. Мое красивое бледное лицо под чепцом приобрело бы аристократический вид. Я побываю в сотнях темных прихожих. Но прислуга сразу же включит свет, и я увижу фамильные портреты, бронзовые статуэтки на столиках. И вешалки. Хозяйка выйдет с маленьким блокнотом и пятидесятифранковой банкнотой: “Вот, сестра, возьмите”.— “Благодарю, мадам, Господь да благословит вас. До свидания”. Но, конечно, я не стала бы настоящей сестрой. Изредка в автобусе я подмигну какому-нибудь типу; сперва он будет ошеломлен, затем пойдет за мной, шепча по пути всякие глупости, а я сдам его полицейскому. Деньги от пожертвований я оставлю себе. Что же я на них куплю? ПРОТИВОЯДИЕ. Чушь. Глаза мои расслабляются, и это мне приятно, кажется, будто их смочили водой, а тело мое охвачено сладкой истомой. Прекрасная зеленая тиара с изумрудами и лазуритами”. Тиара крутилась, крутилась и стала ужасной бычьей головой, но Люлю ее не боится, она шепчет: Секурж. Птицы Кантала. Замри”. Длинная красная река тянется через безводные равнины. Люлю думала о своей механической мясорубке, потом о бриолине.
“Это было бы преступлением!” Она вздрогнула и присела на кровати, вглядываясь суровыми глазами в темноту. “Они меня мучают, неужели они не видят этого? Риретта, конечно, делает все с добрыми намерениями, но она, такая рассудительная в отношении других, должна же все-таки понимать, что мне необходимо подумать. Он сказал мне: “Ты придешь!”, глядя на меня пылающими глазами. “Ты придешь в мой дом, я хочу всю тебя”. Я боюсь его глаз, когда он строит из себя гипнотизера, до боли сжимая мне руку; когда я вижу эти его глаза, то всегда вспоминаю, что у него волосатая грудь. Ты придешь, я хочу всю тебя, как можно такое говорить? Я же не собака.
Когда я села, то улыбнулась ему, сменила для него пудру и подвела глаза, потому что так ему нравится, но он ничего не заметил, он не смотрит на мое лицо, а пялится на мои груди; мне хотелось, чтобы они усохли ему назло, хотя груди у меня не такие уж большие, совсем маленькие. “Ты будешь жить на моей вилле в Ницце”. Он сказал, что она белая, с мраморной лестницей и выходит на море и что целый день мы будем ходить совершенно голыми; наверно, ужасно смешно голой подниматься по лестнице; я заставлю его идти впереди, чтобы он не смотрел на меня, иначе я ногой не смогу пошевельнуть, буду стоять как вкопанная и всей душой желать, чтобы он ослеп; впрочем, ничего почти для меня не изменится: когда он рядом, мне кажется, будто я раздета. Он взял меня за руку и со злым выражением лица сказал: “Ты хочешь меня!”, и мне стало страшно, и я ответила: “Да”. — “Я хочу сделать тебя счастливой, мы будем путешествовать на автомобиле, на корабле, мы поедем в Италию, и я дам тебе все, чего ты пожелаешь”. На его вилле почти нет мебели; мы будем спать на матраце на полу. Он хочет, чтобы я спала в его объятиях и чувствовала его запах; мне понравилась бы его грудь, потому что она смуглая и широкая, хотя и волосатая; я хотела бы, чтоб у мужчин не было волос, а у него они черные и мягкие, словно мох, иногда я их глажу, порой же они меня пугают, и я стараюсь отодвинуться от него как можно дальше, но он прижимает меня к себе. Он захочет, чтобы я засыпала в его объятиях, будет крепко сжимать меня в своих руках, а я чувствовать его запах; когда стемнеет, мы услышим шум моря, но он способен разбудить меня среди ночи, если ему вдруг приспичит,— я больше никогда не смогу спать спокойно, разве что во время месячных, потому что тогда он все-таки будет оставлять меня в покое, а ведь, говорят, есть мужчины, что проделывают это с женщинами, у которых недомогания, а после этого у них на животе остается кровь, чужая кровь, и она на простынях, повсюду, о, какая мерзость, и почему так устроено, что у нас есть тела?”
Люлю открывает глаза; занавески стали красными от света, который проникает с улицы, зеркало отсвечивает красным; Люлю нравится этот красный свет и силуэт кресла, вырисовывающийся на фоне окна. На ручках кресла Анри разложил свои брюки, и подтяжки висят в пустоте. “Надо мне купить ему резинки для подтяжек. Ох! я не могу, не хочу уходить. Он целый день будет меня целовать, и я буду его, буду приносить ему радость, он будет смотреть на меня; он думает: “Это моя радость, я могу трогать ее и тут и там где только ни захочу и могу повторить все сначала когда только ни захочу”. Как в Пор-Ройяле”. Люлю забила ногами по одеялу, она ненавидела Пьера, когда вспоминала о том, что случилось в Пор-Ройяле. Она зашла за изгородь; она думала, что он сидит в авто и изучает карту, и вдруг она его увидела, он крался за ней неслышно, как кошка, он смотрел на нее. Люлю толкнула ногой Анри; этот хоть сейчас проснется. Но Анри тяжело вздохнул, но не проснулся. “Я бы хотела познакомиться с красивым юношей, чистым, как девушка; мы бы не прикасались друг к другу, гуляли бы по берегу моря, держась за руки, а ночью ложились бы в отдельные кровати, как брат и сестра, и говорили бы до утра. А еще лучше, если бы мы жили с Риреттой, это так очаровательно, когда женщины без мужчин; плечи у нее полные и гладкие; как я была несчастна, когда она полюбила Френеля, и меня волновала мысль, что он ласкает ее, медленно водя рукой по плечам и бокам, а она тяжело дышит. Я старалась представить, какое у нее лицо, когда она лежит вот так, совсем нагая, под мужчиной и ощущает руки, которые шарят по ее телу. Я ни за что на свете не дотронулась бы до нее, я не знала бы, что с ней делать, даже пожелай она этого, даже скажи мне: “Я хочу”, я не сумела бы, но если б я была невидимкой, я хотела бы быть рядом, когда с ней делают это, и видеть ее лицо (я удивилась бы, если она выглядела бы как Минерва), и ладонью легко ласкать ее раздвинутые розовые колени, слышать ее стоны”. Люлю с пересохшим горлом издала короткий смешок — и такое иногда лезет в голову. Однажды она представила, что Пьер хотел изнасиловать Риретту. “А я ему помогла, обняв ее. А вчера. У нее горели щеки, мы сидели с ней на диване, прижавшись друг к другу, ноги ее были плотно сдвинуты, мы молчали, мы никогда не скажем об этом”. Анри снова захрапел, и Люлю свистнула. “Я лежу рядом, не могу уснуть, чуть с ума не схожу, а этот болван дрыхнет — и хоть бы хны. Если бы он обнял меня, умолял, если бы говорил: “Ты для меня все, Люлю, я люблю тебя, не уходи!”, я пошла бы на эту жертву, осталась бы, да, осталась с ним на всю жизнь, лишь бы сделать ему приятное”.

II

Риретта села на террасе кафе “Дом” и заказала портвейн. Она чувствовала себя усталой и была сердита на Люлю:
“...Их портвейн отдает пробкой, Люлю все посмеивается надо мной, потому что предпочитает кофе, но нельзя же пить кофе в час аперитива; тут целыми днями пьют кофе или же кофе со сливками, ведь у них нет ни гроша за душой, что, должно быть, очень их злит, а я бы не вынесла, разнесла бы всю их лавочку прямо на глазах у клиентов, они не те люди, с которыми стоит слишком церемониться. Не понимаю, почему она всегда назначает мне свидания на Монпарнасе, в конце концов, ей было бы ничуть не дальше ехать, если б мы встречались в “Кафе де ля Пе” или в “Пам-Пам”, и мне не приходилось бы таскаться с работы в такую даль; слов не нахожу, как меня раздражает видеть все время эти рожи, хотя, как у меня выпадает минутка, я прихожу сюда; здесь, на террасе, еще куда ни шло, но внутри... там пахнет грязным бельем, а я презираю неудачников. Даже на террасе я чувствую себя не в своей тарелке, потому что у меня слишком приличный вид, что должно удивлять прохожих, которые видят меня среди этих небритых мужчин и женщин, выглядящих черт знает как. Они, наверно, думают: “А эта-то чего здесь торчит?” Конечно, я отлично знаю, что летом сюда частенько заглядывают богатые американцы, но, кажется, все они сейчас в Англии, благодаря нашему дорогому правительству, потому и идет так плохо торговля предметами роскоши, ведь я не смогла продать и половины того, что продала в это время в прошлом году, и могу представить, как идут дела у остальных, если я еще лучшая продавщица, как мадам Дюбек сказала, мне жалко крошку Ионель, она совсем не умеет торговать, и, наверное, она не заработала ни гроша сверх зарплаты; когда весь день на ногах, хочется немного отдохнуть в каком-нибудь уютном местечке, где было бы немного шика, немного искусства и хорошо вышколенный персонал; чтобы можно закрыть глаза и забыть обо всем, и чтобы играла тихая музыка, и не так уж дорого ходить время от времени на танцы в “Амбассадер”; а здесь официанты такие нахальные, сразу видно, что они имеют дело со всяким сбродом, кроме маленького брюнета, который меня обслуживает, этот очень мил; Люлю, наверно, нравится видеть себя в окружении всех этих мужчин, а пойти в более шикарное место она бы побоялась, она робеет перед мужчиной с хорошими манерами, поэтому ей не нравился Луи; а тут, по-моему, она чувствует себя непринужденно, ведь здесь бывают такие, кто не носит даже воротничков, все эти бедняки курят трубки и пожирают вас глазами, даже не пытаясь скрыть это, сразу видно, что им не на что взять женщину, а уж этого-то добра здесь, в квартале, хватает, до омерзения; они готовы сожрать вас взглядом, но даже не способны сказать вам вежливо, чего они хотят, повернуть дело так, чтобы сделать вам приятное”.
Подошел официант:
— Вам только портвейн, мадемуазель?
— Да, пожалуйста. Он добавил любезно:
— Чудесная погода!
— Пора уже,— сказала Риретта.
— Ну да, а ведь казалось, что зима никогда не кончится.
Он ушел, и Риретта проводила его взглядом. “Мне нравится этот парень,— думала она,— он знает свое место, не фамильярен, у него всегда найдется доброе слово для меня, небольшой, но особенный знак внимания”.
Молодой мужчина, худой и сутулый, нагло смотрел на нее; Риретта повела плечами и повернулась к нему спиной. “Если хочешь строить глазки женщинам, надо хотя бы иметь чистое белье. Я так и скажу ему, если он попробует со мной заговорить. Интересно, почему она от него не уходит. Она не хочет огорчать Анри, по-моему, это слишком красиво: женщина не имеет права калечить свою жизнь ради какого-то импотента”. Риретта физически не выносила импотентов. “Она должна уйти, решила она, на карту поставлено ее счастье, я прямо скажу ей, что нельзя играть своим счастьем: Люлю, вы не имеете права играть своим счастьем”. И вовсе ничего я ей не скажу, хватит, сотни раз я твердила ей об этом, человека нельзя сделать счастливым, если он сам этого не хочет”. Риретта ощущала в голове ужасную пустоту, потому что она сильно устала, смотрела на портвейн в бокале, похожий на расплавленную карамель, и какой-то голос в душе повторял ей: “Счастье, счастье”, и это было прекрасное, трогательное и серьезное слово, и она подумала, что, если бы спросили ее мнение на конкурсе газеты “Пари-Суар”, она бы сказала, что это самое красивое слово во французском языке. “Интересно, думал ли кто-нибудь об этом? Они называли “энергия, мужество”, но это потому, что они мужчины, надо было бы, чтоб в конкурсе участвовала и женщина, только женщины могут угадать это слово, и следовало бы учредить две премии, одну для мужчин, и самым красивым словом считать бы Честь, другую для женщин, ее выиграла бы я, назвав слово Счастье; Честь и Счастье ведь рифмуются, это забавно. “Я ей скажу: “Люлю, вы не имеете права упускать свое счастье. Ваша счастье, Люлю, Счастье”. Мне, например, Пьер очень нравится, во-первых, настоящий мужчина, и к тому же умница, что делу не мешает, у него есть деньги, и он будет о ней заботиться. Он из тех мужчин, кто умеет сглаживать маленькие неудобства жизни, это так приятно женщине; мне страшно нравится, когда мужчина умеет себя поставить, это мелочь, но он умеет разговаривать с официантами, с метрдотелями; они его слушаются, и я называю это “иметь характер”. Наверно, именно этого как раз больше всего недостает Анри. И надо же не забывать о здоровье, с таким папашей, какой у нее был, она должна бы строже следить за собой, конечно, это прелестно — быть худенькой и изящной, не знать ни голода, ни сна, спать по четыре часа в сутки и носиться целыми днями по Парижу, пристраивая эти свои эскизы тканей, но это же безумие, ей необходимо соблюдать правильный режим, есть понемногу, кстати, что и мне бы не помешало, но часто и в определенные часы. Будет поздно, когда ее упекут лет на десять в какой-нибудь санаторий”.
Она с недоумением посмотрела на часы на углу бульвара Монпарнас, стрелки которых показывали двадцать минут двенадцатого. “Не понимаю я Люлю, странный у нее характер, я никогда не могла понять, любит она мужчин или они ей противны; но уж Пьером она должна быть довольна, он хотя бы заставит ее забыть о ее прошлогоднем мужике, ее Рабю, которого я называла Ребю1. Воспоминание это ее развеселило, но она сдержала улыбку, так как худой молодой мужчина, не отрываясь, смотрел на нее; она повернула голову, перехватила его взгляд. У Рабю все лицо было усеяно маленькими черными точками, и Люлю доставляло удовольствие удалять их, сдавливая кожу ногтями. “Это омерзительно, но в этом не ее вина, Люлю понятия не имеет, что такое шикарный мужчина, а я обожаю изысканных мужчин прежде всего, они так хороши, добротные вещи мужчин, их рубашки, туфли, роскошные цветастые галстуки, мужчины грубы, если хотите, но зато так приятна их сила, их нежная сила, это как запах их английских сигарет, одеколона, их лица, когда оно гладко выбрито, это не... это не женская кожа, мужская кожа похожа на сафьян, а их сильные руки охватывают вас, вы опускаете голову им на грудь, чувствуете нежный, резкий запах ухоженного мужчины, они нашептывают что-то ласковое; на них хорошие вещи, красивые жесткие туфли из телячьей кожи, они шепчут вам: “Дорогая, милая моя девочка”, и вы чувствуете, что сдаетесь,— Риретта вспомнила Луи, который бросил ее в прошлом году, и сердце у нее сжалось: он был мужчина, который знал себе цену и имел массу маленьких причуд — перстень с печаткой, золотой портсигар, свои мелкие мании...— правда, эти мужчины бывают такими занудными, иногда хуже женщин. Самое лучшее было бы завести мужчину лет сорока, который бы еще следил за собой, с волосами, зачесанными на зад и уже седеющими на висках, подтянутого, широкоплечего, очень спортивного, но знающего жизнь и доброго, потому что он много страдал. Люлю настоящий ребенок, ей повезло еще, что у нее такая подруга, как я, ведь Пьеру все это начинает надоедать, другие на моем месте непременно бы этим воспользовались, ну а я все время советую ему потерпеть, и, когда он бывает слишком нежен со мной, я делаю вид, что ничего не замечаю, завожу разговор о Люлю и всегда нахожу слова, чтобы подчеркнуть ее достоинства, но она не заслуживает своего счастья, она просто его не ценит, я желаю ей пожить немного одной, как я живу после ухода Луи, она бы узнала, каково возвращаться вечером одной, отработав целый день, и находить пустую квартиру, умирая от желания положить голову к кому-нибудь на плечо. Спрашиваешь себя, где находятся силы, чтобы заставить себя подняться на следующее утро, и опять идти на работу, и быть обольстительной и веселой, и заражать мужеством окружающих, тогда как тебе самой хотелось бы лучше умереть, чем продолжать эту жизнь”.
Часы пробили половину двенадцатого. Риретта думала о счастье, о синей птице, о птице счастья, о вольной, как птица, любви. Она вздрогнула: “Люлю опаздывает на полчаса, это нормально. Она никогда не бросит мужа, на это у нее воли не хватит. Собственно, она живет с Анри только из приличия: она его обманывает, но пока к ней обращаются “мадам”, она думает, что это в порядке вещей. Она рассказывает про него ужасные вещи, но не дай Бог повторить ей все это наутро, она лопнет от возмущения. Я сделала для нее все, что могла, высказала ей все, что хотела ей сказать, тем хуже для нее”,
Такси остановилось перед кафе “Дом”, и из него вылезла Люлю. Она тащила большой чемодан, и выражение лица у нее было каким-то торжественным.
— Я ушла от Анри,— издалека закричала она.
Она подошла, сгибаясь под тяжестью чемодана. Она улыбалась.
— Неужели, Люлю? — спросила с изумлением Риретта.— Не хотите ли вы сказать?..
— Да, все решено,— ответила Люлю,— я его бросила.
Риретта все еще не верила:
— Он знает? Вы ему сказали? Глаза у Люлю помрачнели.
— Еще как сказала! — воскликнула она.
— Вот и хорошо, моя маленькая Люлю!
Риретта не знала, что и думать, но предположила, что в таких обстоятельствах Люлю, по-видимому, необходима поддержка.
— Это отлично,— сказала она,— вы просто молодчина.
Ей хотелось прибавить: вот видите, как все легко, но она сдержалась. Люлю вызывала восхищение: щеки ее раскраснелись, глаза горели. Она села и поставила рядом чемодан. Она была в сером шерстяном пальто с кожаным поясом и светло-желтой водолазке. Она была с непокрытой головой. Риретте не нравилось, когда Люлю выходила на улицу без шляпки; она тотчас поняла, что Люлю охвачена странным смешанным чувством стыда и радости. Люлю всегда вызывала у Риретты такое чувство. “Больше всего в ней мне нравится ее жизнелюбие”,— подумала Риретта.
— Все было сделано в два счета,— сказала Люлю.— Я высказала ему все, что у меня накипело на душе. Он стоял, как чокнутый.
— Я в себя прийти не могу,— сказала Риретта.— Но что это на вас нашло, Люлю, крошка моя? Вчера вечером я бы голову отдала на отсечение, что вы от него не уйдете.
— Это из-за моего братика. Со мной пусть он строит из себя кого угодно, но я не могу терпеть, чтобы он обижал моих родных.
— Но как же все произошло?
— Где же официант? — спросила Люлю, крутясь на стуле.— Официантов в “Дом” никогда не дозовешься. Нас обслуживает вон тот маленький брюнет?
— Да,— подтвердила Риретта.— А знаете ли вы, что я ему нравлюсь?
— Вот как! Отлично, но остерегайтесь смотрительницы в туалете, он все время торчит у нее. Он ухаживает за ней, но, помоему, это лишь предлог, чтобы наблюдать за дамами, которые заходят в кабинки; когда они выходят, он смотрит им прямо в глаза, чтобы вогнать их в краску. Кстати, я вас покину на минутку, мне надо пойти позвонить Пьеру, представляю, как он удивится! Если увидите официанта, закажите мне кофе со сливками; я скоро вернусь и все вам расскажу.
Она встала, прошла несколько шагов и вновь вернулась к Риретте.
— Я ужасно счастлива, Риретта, дорогая моя.
— Милая Люлю,— растрогалась Риретта, беря ее за руки.
Высвободившись, Люлю легкой походкой пересекла террасу.
Риретта смотрела на ее удаляющуюся фигурку. “Я ни за что не подумала бы, что она на это способна. Как она радуется,— думала слегка шокированная Риретта,— что ей удалось бросить мужа. Если бы она слушалась меня, все случилось бы гораздо раньше. Но как бы там ни было, все это благодаря мне, в сущности, я сильно влияю на нее”.
Через несколько минут Люлю вернулась.
— Пьер проглотил язык от удивления,— сказала она.— Он хотел узнать подробности, но я совсем скоро все ему расскажу, я ведь обедаю с ним. Он сказал, что мы, может быть, сможем уехать завтра вечером.
— Как я за вас рада, Люлю,— сказала Риретта.— Ну, рассказывайте скорее. Вы все решили этой ночью?
— Знаете, я ничего не решала,— скромно возразила Люлю,— все получилось само собой.— Она нервно постучала по столику.— Гарсон, гарсон! Этот официант совсем меня замучил, я хочу кофе со сливками.
Риретта была шокирована: на месте Люлю и в столь серьезных обстоятельствах ей было бы не до кофе со сливками. Люлю, конечно, очень мила, но удивительно, что порой она легкомысленна, как птичка.
— Если бы вы видели рожу Анри! — фыркнула от смеха Люлю.
— Меня беспокоит, что скажет ваша мать,— серьезно сказала Риретта.
— Моя мать? Она будет сча-стли-ва,— с уверенным видом сказала Люлю.— Он был груб с ней, знаете, она им сыта по горло. Всегда упрекал ее за то, что я дурно воспитана, что я такая и сякая, и сразу видно, что воспитание у меня плебейское. Знаете, отчасти я ушла от него и из-за мамы.
— Но что же случилось?
— Что? Он дал пощечину Роберу.
— Значит, Робер был у вас?
— Да, проходил мимо и зашел утром, мама хочет отдать его в ученики Гемпезу. Кажется, я вам об этом говорила. Короче, он пришел, когда мы завтракали, и Анри дал ему пощечину.
— За что? — спросила Риретта с легким раздражением. Она терпеть не могла манеру Люлю бессвязно рассказывать истории.
— Они о чем-то поспорили,— сказала Люлю неопределенно,— а малыш ему не уступил. Он его не испугался. “Старый дурак”,— бросил он ему прямо в лицо. Потому что Анри, естественно, назвал его грубияном, он только и твердит об этом; я со смеху помирала. Тут Анри встал, мы завтракали в студии, и дал Роберу пощечину, за это я бы убила Анри своими руками!
— И вы ушли?
— Ушла,— удивилась Люлю,— куда?
— Я думала, что именно в этот момент вы и ушли. Послушайте, милая моя Люлю, расскажите мне все по порядку, а то я ничего не понимаю. Скажите,— прибавила она, что-то заподозрив,— вы в самом деле ушли от него?
— Ну да, я целый час толкую вам об этом.
— Ладно. Итак, Анри ударил Робера. А дальше?
— Дальше,— сказала Люлю,— я заперла его на балконе, это было очень смешно! Он был еще в пижаме, стучал по стеклу, но боялся разбить его, потому что скупой, как вошь. Я бы на его месте все перебила, даже если б и порезалась до крови. Затем притащились Тексье. И тогда он стал улыбаться мне через дверь, стараясь все выдать за шутку.
Прошел официант; Люлю схватила его за руку:
— Гарсон, ну куда вы пропали? Не затруднит ли вас подать мне кофе со сливками?
Риретта чувствовала себя неловко и заговорщицки, едва заметно улыбнулась официанту, но тот остался серьезно-мрачным и услужливо поклонился, исполненный укоризны. Риретта немного злилась на Люлю: та никогда не умела взять с подчиненными нужный тон, то вела себя слишком фамильярно, то держалась чересчур требовательно и сухо.
Люлю засмеялась.
— Мне смешно, потому что вспомнила Анри в пижаме на балконе, он дрожал от холода. Знаете, как я его там заперла? Он стоял в глубине комнаты, Робер плакал, а он читал ему нотации. Я вышла на балкон и крикнула: “Смотри-ка, Анри, такси сбило цветочницу”. Он подошел и стал рядом со мной: он обожает цветочницу, потому что она швейцарка, и еще ему кажется, что она влюблена в него. “Где? где?” — спрашивал он. Я тихонечко отодвинулась, вошла в комнату и закрыла дверь. И крикнула ему через стекло: “Будешь знать, как издеваться над моим братом”. Больше часа я продержала его на балконе, он смотрел на нас вытаращенными глазами, посинев от злости. Я показывала ему язык и кормила Робера конфетами; потом принесла в студию свои вещи и стала одеваться прямо перед Робером, потому что знала, что Анри этого не выносит: Робер целовал мне руки и шею, как настоящий маленький мужчина, просто прелесть; мы вели себя так, будто Анри вообще нет на свете. Из-за этого я даже умыться забыла.
— А Анри торчал за стеклом. Просто умора,— громко рассмеялась Риретта.
Люлю перестала смеяться.
— Боюсь, как бы он не простудился,— серьезно сказала она,— когда человек в ярости, ему все нипочем.— И, снова повеселев, продолжала: — Он нам грозил кулаками и все время что-то говорил, но я не разобрала и половины. Потом Робер ушел, и тут же позвонили Тексье; я их впустила. Когда Анри увидел их, он расплылся в улыбке, раскланивался с ними на балконе, а я им сказала: “Взгляните на моего мужа, сокровище мое, правда, он похож на рыбку в аквариуме?” Тексье поздоровались с ним через стекло, они были слегка озадачены, но они умеют себя держать.
— Я словно вижу все это,— рассмеялась Риретта.— Ха-ха! Ваш муж на балконе, а Тексье — в студии! — Она повторяла несколько раз: “Ваш муж на балконе, а Тексье — в студии...” Ей хотелось найти смешные и выразительные слова, чтобы описать сцену Люлю, она считала, что у Люлю нет чувства юмора. Но слова не нашлись.
— Я открыла балконную дверь,— сказала Люлю,— и вошел Анри. Он поцеловал меня перед Тексье и назвал маленькой плутовкой. “Маленькая плутовка,— повторил он,— надумала подшутить надо мной”. Я улыбалась, Тексье расплылись в вежливой улыбке, все улыбались. Но когда Тексье ушли, он меня ударил кулаком по уху. Тогда я схватила щетку и огрела его по лицу: разбила ему губы.
— Бедняжка Люлю,— ласково сказала Риретта.
Но Люлю жестом отвергла всякое сочувствие. Она держалась прямо, с воинственным видом тряся каштановыми кудряшками, глаза ее метали молнии.
— И вот тут мы и объяснились: я вытерла ему губы салфеткой и сказала, что он мне надоел, что я его больше не люблю и ухожу. Он расплакался и сказал, что покончит с собой. Но на меня это уже не действует: вы помните, Риретта, в прошлом году эти его басни о Рейнской области, он каждый день пел все ту же песенку, что, мол, скоро начнется война. Люлю, меня мобилизуют, и я погибну на фронте, ты будешь жалеть обо мне, тебя замучает совесть за все те горести, что ты мне причинила. “Успокойся,— ответила я,— ты импотент и тебя не призовут”. Потом я успокоила его, потому что он сказал, будто запрет меня на ключ в студии, и поклялась ему, что уйду не раньше, чем через месяц. После этого он ушел к себе в кабинет, у него были красные глаза и пластырь на губе — хорош красавчик. Ну а я немного прибралась, поставила разогревать чечевицу на плиту и собрала чемодан. И на кухонном столике оставила ему записку.
— Что же вы ему написали?
— Я написала так,— гордо сказала Люлю,— “Чечевица стоит на плите. Поешь и выключи газ. В холодильнике ветчина. С меня довольно, я ухожу. Прощай!”
Они рассмеялись так громко, что на них оглядывались прохожие. Риретта подумала, что они, должно быть, представляли очаровательное зрелище, и пожалела, что они не сидят на террасе кафе “Вьель” или “Кафе де ля Пе”. Перестав смеяться, они замолчали, и Риретта вдруг поняла, что им больше нечего сказать друг другу. Она была немного разочарована.
— Мне надо бежать,— сказала Люлю, вставая,— в двенадцать у меня встреча с Пьером. Что же мне делать с чемоданом?
— Оставьте его мне,— предложила Риретта,— я отдам его на хранение смотрительнице туалета. И когда я вас снова увижу?
— Я зайду к вам в два часа, мне нужно сделать с вами кучу покупок: я не взяла и половины своих вещей, надо, чтобы Пьер дал мне денег.
Люлю ушла, а Риретта подозвала официанта. Она чувствовала какую-то тяжесть и грусть за обеих. Официант подбежал, Риретта давно уже заметила, что он всегда спешил подойти, когда она звала его.
— С вас пять франков,— сказал он. И немного сухо добавил: — Вам было так весело вдвоем, ваш смех был слышен внизу.
Люлю его обидела, с досадой подумала Риретта. И сказала, покраснев:
— Моя подруга сегодня с утра слегка нервничает.
— Она очаровательна,— с чувством возразил официант.— Благодарю вас, мадемуазель.
Он опустил в карман шесть франков и удалился. Риретта несколько удивилась, но пробило полдень, и она подумала о том, как Анри возвращается домой и находит записку Люлю, и на мгновение ее охватил прилив нежности.
— Я хотела бы, чтобы вы принесли все это завтра днем в отель “Театральный”, улица Вандам,— сказала Люлю кассирше с видом важной дамы. Она повернулась к подруге:
— Вот и все, Риретта, никаких хлопот.
— На чье имя? — спросила кассирша.
— Мадам Люсьена Криспен.
Люлю перекинула пальто через руку и помчалась вниз; она сбежала по главной лестнице универмага “Самаритен”. Риретта, стараясь не отстать, несколько раз чуть не упала, так как не смотрела под ноги,— она не отрывала глаз от танцующей перед ней голубой и канареечно-желтой тоненькой фигурки. “У нее и вправду непристойное тело...” Всякий раз, когда Риретта смотрела на Люлю со спины или в профиль, она поражалась непристойности ее форм, но никак не могла уяснить себе почему; такое создавалось впечатление. “Люлю, гибкая и тонкая, но есть в ней что-то неприличное, хотя я не понимаю что. Наверное, потому, что она всегда старается носить вещи в обтяжку. Она говорит, что стыдится своего зада, и носит юбки, которые вызывающе облегают ягодицы. Зад у нее маленький, это верно, меньше, гораздо меньше, чем у меня, но он больше бросается в глаза. Он круглый под тонкой талией, но хорошо наполняет юбку, можно подумать, что его нарочно в нее вложили; и потом, он такой вертлявый”.
Люлю обернулась, и они улыбнулись друг другу. Риретта думала о нескромном теле своей подруги с каким-то смешанным чувством осуждения и нежности: эти маленькие торчащие груди, гладкая, немного смуглая кожа — если коснуться ее, наверняка покажется, что она резиновая,— эти узкие бедра, высокое дерзкое тело с тонкими конечностями. “Тело негритянки,— думала Риретта,— она похожа на негритянку, танцующую румбу”. Зеркало возле входной двери отразило ее пышные формы. “Я более спортивная,— подумала Риретта, беря Люлю под руку,— она выглядит более эффектно, когда мы в вечерних платьях, но в обнаженном виде я наверняка буду смотреться лучше”. Они с минуту молчали, затем Люлю сказала:
— Пьер был так мил. И вы тоже очень милы, Риретта, я очень благодарна вам обоим.
Она выговорила это с принужденным видом, но Риретта не обратила никакого внимания: Люлю никогда не умела благодарить, она была слишком застенчивой.
— Мне все это надоело,— сказала вдруг Люлю,— хотя мне и необходимо купить бюстгальтер.
— Здесь? — спросила Риретта. Они как раз проходили мимо бельевого магазина.
— Нет. Но я вспомнила об этом, когда его увидела. За бюстгальтерами я пойду к Фишеру.
— На бульвар Монпарнас?! — воскликнула Риретта.— Будьте осторожны, Люлю,— посоветовала она серьезно,— вам не стоит часто бывать на бульваре Монпарнас, особенно в это время. Мы можем встретить Анри, что было бы ужасно неприятно.
— Анри? — спросила Люлю, пожав плечами.— Да нет, почему же?
Негодование красной краской залило щеки и лоб Риретты.
— Вы не меняетесь, милая моя Люлю, если вам что-то не по душе, вы это отрицаете — просто и ясно.
Вы хотите пойти к Фишеру и уверяете меня, что Анри по бульвару Монпарнас не ходит. Вы отлично знаете, что он всегда проходит там в шесть часов, это его путь. Ведь вы сами мне говорили: он поднимается по улице Ренн и ждет автобуса на углу бульвара Раскай.
— Во-первых, сейчас только пять,— возразила Люлю,— а во-вторых, он, наверно, не пошел на службу: после того, что я ему написала, он должен был лечь спать.
— Но, Люлю,— сказала вдруг Риретта,— есть другой Фишер, как вам известно, рядом с Опера, на улице дю Катр-Септамбр.
— Да,— согласилась Люлю как-то вяло,— но туда идти надо.
— Ах! Вы мне нравитесь, моя крошка! Надо идти! Да ведь это в двух шагах, гораздо ближе, чем Монпарнас.
— Мне не нравится их товар.
Риретта с насмешкой подумала, что во всех магазинах Фишера продается одно и то же. Но у Люлю бывали приступы непонятного упрямства; Анри явно был именно тем человеком, с кем ей меньше всего хотелось бы сейчас встретиться, но, казалось, она нарочно стремилась попасться ему под ноги.
— Ну что ж,— снисходительно сказала она,— пойдемте на Монпарнас, впрочем, Анри такой высокий, что мы заметим его раньше, чем он нас.
— Ну и что из того, если он нам встретится? — спросила Люлю.— Встретимся, и все тут. Он нас не съест.
Люлю настояла, чтобы идти до Монпарнаса пешком, сказала, что ей нужно подышать свежим воздухом. Они прошли по улице де Сень, затем по улице Одеон и улице де Вожирар. Риретта расхваливала Пьера и доказывала Люлю, как безупречно он вел себя в этом деле.
— Как я люблю Париж, как я буду скучать по нему!
— Молчите, Люлю. Когда я думаю, что вам выпало счастье поехать в Ниццу, я не понимаю сожалений о Париже.
Люлю не ответила; она оглядывалась по сторонам с каким-то печальным и чего-то ищущим видом.
Выходя от Фишера, они услышали, что пробило шесть часов. Риретта взяла Люлю за локоть и хотела поскорее увести ее отсюда. Но Люлю остановилась возле цветочного магазина Баумана.
— Взгляните на эти азалии, моя милая Риретта. Будь у меня красивая гостиная, я бы всю ее заставила ими.
— Я не очень люблю цветы в горшках,— заметила Риретта.
Она была в отчаянии. Повернув голову в сторону улицы Ренн, она, естественно, через мгновение увидела перед собой высокую, нелепую фигуру Анри. Он был без шляпы, в спортивном твидовом пиджаке каштанового цвета. Риретта ненавидела этот цвет.
— Вот он, Люлю, собственной персоной,— быстро прошептала она.
— Где? Где? — спрашивала Люлю.
Она была взволнована не меньше Риретты.
— Позади нас, на той стороне. Бежим, и не оборачивайтесь.
И все же Люлю оглянулась.
— Я его вижу,— сказала она.
Риретта попробовала увлечь ее за собой, но Люлю словно окаменела и, не отрываясь, смотрела на Анри. Наконец она прошептала:
— По-моему, он нас заметил. Она выглядела испуганной и, как-то сразу подчинившись Риретте, послушно позволила увести себя.
— Только ради Бога, Люлю, не оглядывайтесь больше,— сказала Риретта, слегка задыхаясь.— Мы свернем в ближайшую улицу направо, в улицу Деламбр.
Они шли очень быстро, то и дело толкая прохожих. Временами Риретте приходилось тащить за собой Люлю, но иногда та сама тянула вперед Риретту. Не успев еще дойти до угла улицы Деламбр, Риретта вдруг заметила позади Люлю большую коричневую тень; она поняла, что это Анри, и задрожала от гнева. Люлю шла с опущенными глазами, вид у нее был отрешенный и упрямый. “Теперь она жалеет о своей неосторожности, но слишком поздно — и тем хуже для нее”.
Они ускорили шаг: Анри молча шел за ними. Они прошли улицу Деламбр и продолжали идти в сторону Обсерватории. Риретта слышала скрип туфель Анри; слышно было также что-то вроде хрипа, легкого и размеренного, сопровождавшего их шаги,— это было дыхание Анри (Анри всегда дышал шумно, но никогда не дышал так громко; наверно, он бежал, чтобы нагнать их, или сильно разволновался).
“Надо сделать вид, будто его здесь нет,— подумала Риретта.— Притвориться, будто мы его не замечаем”. Но она не могла сдержаться и украдкой наблюдала за ним. Он был белым, как полотно, а веки его были опущены так низко, что глаза казались почти закрытыми. “Он похож на лунатика”,— не без страха подумала Риретта. Губы у Анри тряслись, и маленький, наполовину отклеившийся кусочек розового пластыря на нижней губе дрожал тоже. И еще дыхание, размеренные хриплые вздохи, которые заканчивались теперь тонким гнусавым присвистом. Риретте стало не по себе; Анри она не боялась, но болезнь и страсть всегда ее чуть пугали. Наконец Анри медленно, не глядя, вытянул руку и схватил Люлю за руку. Скривив рот, словно собираясь заплакать, та высвободилась, вся дрожа.
— Пфуух! — выдохнул Анри.
У Риретты появилось безумное желание остановиться: в боку у нее кололо, в ушах гудело. Но Люлю почти бежала; у нее тоже был вид лунатика. Риретте показалось, что если она отпустит руку Люлю и остановится, то эти двое будут продолжать бежать рядом, закрыв глаза, немые, бледные как мертвецы.
— Пошли домой,— сказал Анри странным хриплым голосом.
Люлю не ответила. Анри повторил тем же монотонным, хриплым голосом.
— Ты моя жена. Пошли домой.
— Вы же видите, что она не хочет возвращаться,— процедила Риретта сквозь зубы.— Оставьте ее в покое. Он, казалось, ее не слышал и повторял:
— Я твой муж, я требую, чтобы ты пошла со мной.
— Я прошу вас оставить ее в покое,— резким тоном потребовала Риретта пронзительно,— вы ничего не добьетесь, если будете приставать к ней, проваливайте отсюда.
Он повернул к Риретте удивленное лицо.
— Это моя жена,— сказал он,— она принадлежит мне. Я хочу, чтобы она пошла домой.
Он взял Люлю за руку, но на этот раз она не отдернула руки.
— Уходите! — воскликнула Риретта.
— Я никуда не уйду, я пойду за ней повсюду, я хочу, чтобы она вернулась домой.
Он говорил с трудом. Но вдруг, состроив гримасу и обнажив зубы, он закричал изо всех сил:
— Ты принадлежишь мне!
Люди со смехом оборачивались. Анри тряс Люлю за руку и рычал как зверь, оскалив зубы. На счастье, мимо проезжало свободное такси. Риретта махнула рукой, и такси остановилось. Анри тоже остановился. Люлю хотела идти дальше, но они оба крепко держали ее за руки.
— Вы должны понять,— объясняла Риретта, таща Люлю к шоссе,— что не вернете ее этим насилием.
— Оставьте ее, оставьте мою жену,— кричал Анри и тянул ее к себе. Люлю обмякла, словно мешок с бельем.
— Вы садитесь или нет? — нетерпеливо крикнул водитель.
Отпустив Люлю, Риретта обрушила град ударов по рукам Анри. Но он, казалось, их не чувствовал. Однако отпустил руку Люлю и уставился на Риретту тупым взглядом. Риретта тоже смотрела на него. Она никак не могла собраться с мыслями, ее охватывало чувство необыкновенного отвращения. Несколько секунд они стояли так, глядя друг другу в глаза и тяжело дыша. Затем Риретта пришла в себя, обхватила Люлю за талию и потащила ее к такси.
— Куда ехать? — спросил водитель.
Анри пошел следом, хотел сесть с ними. Но Риретта со всей силой оттолкнула его и быстро захлопнула дверь.
— Прошу вас, поезжайте скорее,— попросила она водителя.— Адрес мы скажем потом.
Такси тронулось, и Риретта, расслабившись, откинулась на заднее сиденье. “Как все было пошло”,— подумала она. Она ненавидела Люлю.
—Куда вы хотите поехать, милая Люлю? — нежно спросила она.
Люлю молчала. Риретта обняла ее и ласково говорила:
— Вы должны сказать мне. Хотите, я отвезу вас к Пьеру?
Люлю сделала движение, которое Риретта приняла за согласие. Она наклонилась вперед:
— Улица де Мессин, одиннадцать.
Когда Риретта опять повернулась к Люлю, та как-то странно на нее смотрела.
— Что-нибудь...— начала было Риретта.
— Я ненавижу вас,— закричала Люлю,— ненавижу Пьера, ненавижу Анри. Что вы ко мне привязались? Вы меня замучили.
Она вдруг замолчала, и лицо ее исказилось.
— Поплачьте,— со спокойным достоинством сказала Риретта,— поплачьте, и вам станет легче.
Люлю, согнувшись пополам, зарыдала. Риретта обвила ее руками и прижала к себе. Время от времени она поглаживала ее волосы. Но в душе она чувствовала лишь холод и презрение. Когда такси становилось, Люлю уже успокоилась. Она вытерла глаза и напудрилась.
— Извините меня,— ласково попросила она,— это все нервы. Мне было невыносимо видеть его в таком состоянии, к тому же он сделал мне больно.
— Он был похож на орангутанга,— сказала успокоившаяся Риретта. Люлю улыбнулась.
— Когда я вас снова увижу? — спросила Риретта.
— О, я думаю, что завтра. Вы знаете, Пьер не может взять меня к себе из-за своей матери. Я сейчас в отеле “Театральный”. Приходите рано утром, часов в десять, если сможете, потому что затем я должна пойти к маме.
Она была мертвенно-бледной, и Риретта с грустью подумала о том, что Люлю так легко может сломаться.
— Постарайтесь вечером как следует отдохнуть,— попросила она.
— Я страшно устала,— сказала Люлю,— я надеюсь, что Пьер не задержит меня, хотя он никогда не понимает таких вещей.
Оставшись в такси, Риретта поехала к себе домой. На мгновенье она подумала, не пойти ли ей в кино, но настроение было не то. Она бросила шляпку на стул и шагнула к окну. Но кровать влекла ее к себе, такая белая, мягкая и свежая в своей непостижимой таинственности. Броситься в нее и почувствовать ласковое прикосновение подушки к пылающим щекам. “Я сильная, я все сделала для Люлю, а сейчас я совсем одна, и никто мне не поможет”. Ей стало себя так жалко, что она ощутила, как рыдания подступают к горлу. “Они уедут в Ниццу, и я их больше не увижу. Я устроила их счастье, но они и не вспомнят обо мне. А я останусь здесь, буду работать по восемь часов в день, продавая фальшивый жемчуг у Бурма”. Когда первые слезы скатились по ее щекам, она мягко опустилась на свою кровать. “В Ниццу, в Ниццу,— повторяла она, горько плача,— к солнцу, на Ривьеру...”

III




<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
В гостиной Фрейдов, в тот же день. | Сентябрь 1885 года.

Дата добавления: 2015-10-15; просмотров: 164. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.007 сек.) русская версия | украинская версия