Марбургская школа

Основоположником и главой марбургской школы был Герман Коген (1842—1918), ее крупнейшие представи­тели — Пауль Наторп (1854—1924) и Эрнст Касси­рер ¹(1874—1945). Школа возникла в конце XIX в. (условная дата — 1871) и распалась после Первой мировой войны.

Основные труды. Г. Коген: «Кантова теория опыта» (1871), «Вли­яние Канта на немецкую культуру» (1883), «Принцип бесконечно ма­лых и его история» (1883); «Обоснование Кантом эстетики» (1889).

П. Наторп: «Учение Платона об идеях» (1903), «Логические основы точных наук» (1910), «Общая психология» (1912).

Э. Кассирер: «Понятие о субстанции и понятие о функции. Иссле­дование фундаментальных вопросов критики познания» (1910), «По­знание и действительность. Понятие о субстанции и понятие о функ­ции» (1912), «Философия символических форм» (1923—1929).

Философские воззрения. Своей задачей Коген объявил «ревизию Канта», поэтому в магбургской школе прежде всего было отброшено кантовское понятие «вещи-в-себе» как «досадное наследие Средневе­ковья». Но ведь и Бог у Канта, и сам внешний мир, из которого к нам (на наши органы чувств) поступают ощущения, есть трансцендентные сущности, т.е. «вещь-в-себе». И если мы ее выбрасываем из кантовской философии, что же тогда останется? Только человек как субъект позна­ния, сами познавательные способности и процессы. Кант выделял в теоретическом разуме три уровня познания: чувственность, рассудок и разум. Но, отбросив внешний мир как «вещь-в-себе», мы тем самым ме­няем познавательный статус чувственности: она более не дает нам информацию о внешнем мире, соответственно, утрачивает смысл и трансцендентальная апперцепция и многие другие кантовские поня­тия. Кантовское учение о разуме, рождающем три идеи о безусловном (о душе, мире и Боге), также в значительной степени утратило свое

¹ К неокантианцам Кассирер принадлежал только в первый период своего творче­ства, во второй период (примерно с 1920 г.) он разработал оригинальную концепцию философии культуры.

значение. Ведь «мир» и «Бог» — это «вещи-в-себе», а понятие «души» вообще вышло из моды, на его место в эту эпоху было поставлено по­нятие «сознания», а несколько позднее — понятие «психики» (содер­жащей «сознание» и «бессознательное»). Таким образом, практически единственным достойным внимания из кантовских объектов исследо­вания оказался рассудок, являющийся основой теоретического есте­ствознания (см. схему 158).

Схема 158. Кант и марбургская школа: трансцендентные сущности (т.е. находящиеся за пределами сознания)

Впрочем, понятие «сознание», или «мышление», которым в духе вре­мени оперировали неокантианцы, включает не только рассудок, но и некоторые черты кантовского «разума», между ними только не прово­дится теперь строгая разделительная черта. Содержит сознание и чув­ственные впечатления — меняется только их статус. Таким образом, можно сказать, что сознание как объект исследования у неокантиан­цев близко к кантовскому понятию теоретического разума.

Главный упор неокантианцы сделали на кантовской идее о том, что сознание (рассудок-разум) и, соответственно, теоретическое естество-

¹ По Канту, Бог является предметом практического разума, а теоретический разум все­го лишь порождает идею о Боге как безусловной причине всех обусловленных явлений.

знание конструирует «картину мира» («вещь-для-нас» в терминологии Канта) исходя из своих собственных форм и законов, а не природных объектов («вещей-в-себе»). Отсюда Кант делал вывод о нетождествен­ности «вещи-для-нас» и «вещи-в-себе» и непознаваемости последней. Для неокантианцев, отбросивших «вещь-в-себе», этот вывод значения уже не имел. Они сделали акцент на самой идее конструирования сознанием некоторых «картинок», которые наивные люди принимают за «картины мира».

С их точки зрения, процесс познания начинается не с получения ощущений, не с шага «от мира — к субъекту», а с деятельности самого субъекта, ставящего вопросы и отвечающего на них. В субъекте просто присутствует некий массив или общий фон ощущений (непонятного происхождения), которые что-то «лепечут» субъекту. Выделив опреде­ленное ощущение, субъект ставит вопрос: «Что это?» — и, скажем, ут­верждает: «Это — красное». Теперь начинается конструирование «этого» как чего-то устойчивого, т.е. как предмета «функционального единства», возникшего в процессе его определения («Это красное, круг­лое, сладкое, это — яблоко»). Такое «опредмечивание» производится мыслью, сознанием, а вовсе не заложено в ощущениях, которые дают нам только материал для соответствующих операций (схема 159). Важную роль в этой конструирующей деятельности играет язык.