Политика и мода

Однако в моду эпизодически вмешивается политика, которую испокон веков делали женщины-жены-любовницы-дочери, а представляли мужчины-мужья-любовники-сыновья. Исключительно редкие женщины-правители лишь подтверждают это правило.

Обратим внимание на соотношение женщин и мужчин в политике. Если я не ошибаюсь, правительства самых цивилизованных обществ включают не более 15 % женщин. При этом на высшие посты женщина избирается обычно в том случае, когда государственная экономика и политика приближаются к своему совершенству, то есть к стабильности, которую общество хотело бы сохранить и далее. Иначе бы женщин избирали президентом или премьер-министром и в развивающихся странах. Однако мне такие случаи не известны. С чем же может быть связано это преклонение «общественного сознания» перед мужским умом?

Выше мы уже неоднократно сталкивались с сохраняющей тенденцией женственного сознания. Женщина-хранительница фигурирует практически во всех мифологических и фольклорных традициях. Женщине для продолжения жизни на Земле, для воспитания детей, для ухода за мужьями, наконец, требуются конкретные реальные вещи, которые и дает эта стабильность. Эту-то стабильность социум и хочет сохранить, избирая женщин-правителей.

Мужчины же рассуждают не на уровне реальных вещей и предметов, а на уровне иногда и оторванных от жизни идей, которые, как мы убедились выше, продуцируются их подсознанием, их духом, висящим между небом и землей. И в последнее время эти идеи все чаще и чаще оказывались бездарными и безнадежными.

Не зря же такие сугубо мужские понятия как «нация» или «национальность» все чаще сопрягаются в наших умах с «нацизмом»[cci]. Не зря же Л. Н. Гумилев отказывался всерьез рассматривать это понятие[ccii], а его последователи даже исключили этот термин из гумилевского тезауруса[cciii]. Да, собственно, о какой «чистоте нации», к примеру, в России может идти речь, если только за последние столетия русские женщины рожали детей и от татар, монголов, поляков, шведов, немцев, французов?

«Свежая кровь, — говорят в таких случаях женщины, — дает новую жизнь»… этносу, как добавляют ученые, доказавшие относительность представлений о «нации» [cciv]. Это подтверждают и показательные примеры «от противного» с инцестуозным вырождением замкнутых на себе «наций». Весьма близкой к понятию «наций» оказалась и формально-актуальная (первоначально — чисто мужская) идея национальной одежды на Западе.

Так, цветовая символика в моде, по словам А. С. Мыльникова[ccv]. оказалась одним из типичных образчиков этнической сопряженности народов Центральной Европы первой половины — середины XIX века. Под влиянием распространившихся романтических представлений в ней пытались предметно и наглядно отобразить черты национального характера, якобы неизменного и единого для каждого народа.

Подобные умонастроения способствовали возникновению стереотипов "национального" костюма, строившегося как на стилизации вышедшей к тому времени из повседневного, особенно городского, употребления одежды XV–XVII вв., так и с применением новых деталей, которые должны были демонстрировать этническую специфику (например, польская конфедератка).

Аналогично возникали варианты "австрийского", "венгерского", "польского", "чешского", "словацкого", "хорватского" и даже "славянского" костюмов, отдельные элементы которых (раскраска, вышивки, головные уборы, плащи, накидки и др.) выполняли роль идентифицирующих этнокультурных (точнее говоря, политических) символов.

Как показала, например, М. Моравцова, мода на "чешский" и "славянский" костюмы (между ними часто ставили знак равенства) с началом революционных событий 1848 г. попала в эпицентр общественного внимания. Семиотичность одежды не только понималась, но и сознательно использовалась для выражения свободолюбивых, национально-патриотических устремлений.

М. Моравцова ссылается на одну из статей, помещенных в пражской "Национальной газете" в начале июня, где об этом говорилось со всей определенностью. Анонимный автор ставил национальную одежду в один ряд с языком и обычаями народа. Утратив независимость, писал он, чехи постепенно забыли свою одежду, а с ней и обычаи предков, променяв все это на иноземное. Называя сохранение такого положения национальным предательством, автор призывал чехов через воскрешение "своей" одежды на индивидуальном уровне выразить дух патриотизма. (Вопрос к культурологам: почему нет и не может быть «матриотизма», а есть только «патриотизм»? Хроматизм на этот вопрос отвечает однозначно, и как мы видели выше весьма обоснованно.)

Последнее органически связывалось современниками с идеями славянской солидарности, чему имеется немало подтверждений. Одно из них — литография, выпущенная в честь Славянского съезда, проходившего в Праге в конце мая — начале июня 1848 г. На ней видные его участники изображены в национальных (или под них стилизованных) костюмах. Важное место в подобных случаях принадлежало колористической символике. «Комбинация национальных и славянских цветов, — отмечает М. Моравцова, — принадлежала к числу выразительных черт национальной одежды, как целого, так и отдельных ее предметов. Эти цвета, являясь доминантными, ни в коем случае не были ни единственными, ни исключительными».

При этом обнаруживалась любопытная тенденция к обобщенному восприятию многих символов, имевших ранее локальное, сословное или профессиональное происхождение и распространение. Так, по замечанию А. С. Мыльникова, тирольский мужской костюм (короткие кожаные штаны, жилет, шляпа с пером и т. д.) постепенно сделался символом австрийской народной одежды, хотя и исторически, и практически был ее местной разновидностью.

Сходное возвышение до уровня общеэтнического символа локальных кроев одежды имело место у венгров и славянских народов. В качестве национальных символов в ту же эпоху стали восприниматься и многие образы фольклора, которые, пока они бытовали в живой традиции, таковыми не являлись. Это происходило по мере усиления политического давления на общественное внимание к наследию народно-поэтического творчества, символизация которого проводилась в эпоху становления наций. Вместе с национальным фольклором абсолютизировалась и символика национальной одежды.