Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Десять дней спустя




 

Джози дождалась, пока из маминой спальни перестанут доноситься звуки телевизора – она смотрела ночное шоу Джейя Ленно, а не Дейвида Леттермена,[15] – и повернулась на бок, чтобы смотреть на светящиеся цифры электронного будильника. Когда он показал два часа ночи, она решила, что уже безопасно, отбросила одеяло и встала.

Она знала, как незаметно спуститься вниз. Она уже несколько раз делала это, чтобы встретиться с Мэттом на заднем дворе. Однажды ночью он прислал ей на телефон сообщение «Нужно немедленно встретиться». Она вышла к нему в пижаме, и когда он прикоснулся к ней, ей действительно показалось, что она тает.

На лестнице скрипела только одна ступенька, и Джози предусмотрительно ее перешагнула. Оказавшись внизу, она перебрала стопку дисков, нашла нужный – ей не хотелось, чтобы мама видела, как она его смотрит. Затем включила телевизор, приглушив звук настолько, что пришлось наклоняться к динамикам, чтобы что-то расслышать.

Первой на экране появилась Кортни. Она подняла руку, закрываясь от того, кто снимал. Несмотря на это она смеялась, ее длинные волосы закрывали лицо, как шелковая шаль. За кадром послышался голос Брейди Прайса:

– Скажи что-то для «Девочки отрываются», Кортни.

На мгновение картинка потеряла резкость, а затем появился именинный пирог с надписью «С днем рождения, Джози, Камера обвела лица присутствовавших, включая Хейли Уивер, которая пела для именинницы.

Джози остановила запись. Там были и Кортни, и Хейли, и Мэдди» и Джон, и Дрю. Она прикасалась пальцем ко лбу каждого из них, и каждый раз экран отзывался крошечным электрическим разрядом.

В ее день рождения они ходили на пикник возле пруда Сторз. Ели хот-доги, гамбургеры и сладкую кукурузу. Она забыли кетчуп, и кому-то пришлось ехать обратно в город, в магазин. Кортни подписала открытку: «Лучшие подруги навсегда», хотя Джози знала, что месяцем раньше она написала то же самое в открытке для Мэдди.

К тому времени, когда изображение опять мигнуло и на экране появилось ее собственное лицо, Джози уже плакала. Она знала, что будет дальше, она помнила эту часть. Камера отдалилась, и в кадре появился Мэтт. Его руки обнимали сидевшую у него на коленях Джози. Он был без рубашки, и Джози помнила, какой теплой на ощупь была его кожа, когда он прижимался к ней.

Как можно быть таким живым, а потом вдруг в один момент все останавливается – не только твои сердце и легкие, но и твоя медленная улыбка, когда левый уголок рта поднимался быстрее правого, тембр голоса и привычка дергать себя за волосы, когда делаешь задание по математике?

– Я не могу жить без тебя, – часто говорил Мэтт, и теперь Джози понимала, что ему не придется этого делать.

Джози не могла сдерживать рыдания, поэтому закрыла рот кулаком, чтобы не шуметь. Она смотрела на Мэтта на экране так, как изучают неизвестное животное, словно необходимо запомнить его, а потом рассказать всему миру о своем открытии. Ладонь Мэтта лежала на ее голом животе, а большой палец теребил край верхней части ее купальника. Она смотрела на другую себя, которая, покраснев, оттолкнула его.

– Не здесь, – сказал ее голос, странный голос, который не вызывал у Джози ассоциаций с собственным голосом. Так всегда бывает, когда слышишь себя в записи.

– Тогда давай пойдем в другое место, – сказал Мэтт.

Джози сунула руку под пижамную куртку. Она положила собственную ладонь себе на живот. Она отставила большой палец, как это делал Мэтт, чтобы ладонь повторила линию ее груди. Она попыталась представить, что это он.

Он подарил ей золотой кулон на тот день рождения, и она не снимала его почти шесть месяцев, прошедших с того дня. На записи Джози была с кулоном. Она вспомнила, как смотрела в зеркало, когда Мэтт застегивал его на ее шее, оставив отпечаток своего пальца на обратной стороне. Тогда это показалось ей настолько интимным, что несколько дней она делала все возможное, чтобы этот отпечаток сохранился как можно дольше.

В ту ночь, когда Джози встретилась с Мэттом на собственном заднем дворе, под луной, он смеялся над ее пижамой, украшенной изображениями Нэнси Дрю.

– Что ты делала, когда получила мое сообщение? – спросил он.

– Спала. Зачем тебе понадобилось видеть меня посреди ночи?

– Чтобы точно тебе присниться, – ответил он.

На видео кто-то окликнул Мэтта по имени. Он обернулся, улыбаясь. Джози подумала, что у него зубы, как у волка. Острые, невероятно белые. Он поцеловал Джози в губы.

– Сейчас вернусь, – сказал он.

«Сейчас вернусь».

Она опять нажала паузу, как раз когда Мэтт встал. Затем подняла руку и сорвала кулон с тонкой золотой цепочки. Расстегнув молнию на одной из диванных подушек, она сунула цепочку с кулоном поглубже в середину набивки.

Джози выключила телевизор. Она представила, что Мэтт навсегда останется в таком положении: в нескольких сантиметрах от нее, и она все еще может протянуть руку и удержать его, несмотря на то что DVD-плеер отключится прежде, чем она успеет выйти из комнаты.

 

Лейси знала, что молоко закончилось. В то утро они с Льюисом сидели, как зомби, за кухонным столом, и она завела разговор.

– Я слышала, что опять будет дождь. У нас нет молока. Адвокат Питера звонил?

Лейси убивало то, что она не сможет навестить Питера еще целую неделю – тюремные правила. Ее убивало то, что Льюис и вовсе ни разу не ездил к Питеру. Как она могла заниматься повседневными делами, зная, что ее сын сидит сейчас в камере, меньше чем в двенадцати милях отсюда?

Бывают моменты, когда события твоей жизни становятся цунами: Лейси знала об этом, потому что однажды ее уже накрывало волной горя. Когда такое происходит, ты спустя несколько дней оказываешься неприкаянным на незнакомом берегу. И единственное, что ты можешь делать, – это подниматься вверх по склону, пока у тебя еще есть силы.

Именно поэтому Лейси и оказалась в магазине на заправке, покупая пакет молока, хотя внутренний голос говорил ей забраться под одеяло и уснуть. Это было не так легко, как может показаться: чтобы купить молока, ей пришлось выезжать из гаража сквозь толпу репортеров, которые хлопали по окнам и загораживали дорогу. Она была вынуждена убегать от фургона, который следовал за ней до шоссе. И в результате она расплачивалась за молоко на заправке в Пурмонте, штат Нью Гемпшир, где бывала очень редко.

– Два доллара пятьдесят девять центов, – сказал кассир.

Лейси открыла кошелек и достала три долларовые банкноты. И тут она заметила небольшую написанную от руки табличку. «Фонд помощи жертвам выстрелов в Стерлинг Хай», – прочла она. Рядом стояла пустая банка из-под кофе для пожертвований.

Ее начало трясти.

– Понимаю, – сочувственно сказал кассир, – Такая трагедия.

Сердце Лейси билось так сильно, что, казалось, кассир сейчас услышит.

– Невольно думаешь о родителях, правда? В смысле, как они могли ничего не знать.

Лейси кивнула, боясь, что даже звук ее голоса выдаст, кто она такая. С этим нельзя было не согласиться: разве может быть более ужасный ребенок? Разве может быть более плохая мать?

Легко сказать, что за каждым ужасным ребенком стоят ужасные родители, но как насчет тех, кто сделал все возможное? Как насчет тех – таких, как Лейси, – которые безоглядно любили, яростно оберегали и заботливо лелеяли – и все равно вырастили убийцу?

«Я не знала, – хотела сказать Лейси. – Это не моя вина».

Но она молчала, потому что – если посмотреть правде в глаза – она не была в этом уверена.

Лейси высыпала в жестяную банку все содержимое кошелька, банкноты и монеты. Она молча вышла из магазина, оставив пакет с молоком на прилавке.

У нее ничего внутри не осталось. Она все отдала своему сыну. И это был самый тяжелый удар – неважно, какими яркими мы хотим видеть своих детей, неважно, какими идеальными мы их представляем, они обязательно нас разочаруют. Оказывается, дети похожи на нас больше, чем нам кажется: такие же несовершенные.

 

Эрвин Пибоди, преподаватель психиатрии в колледже, предложил провести траурную церемонию для всего города в церкви, обшитой белым деревом, в центре Стерлинга. В местной газете напечатали крошечное объявление и раздали листовки в кафе и в банке, но этого оказалось достаточно, чтобы все узнали. К началу собрания, назначенного на семь вечера, машины парковались уже в полумили от церкви; люди, не поместившиеся в церкви, стояли на тротуаре. Представителей прессы, прибывших в огромном количестве, чтобы осветить событие, останавливал батальон полиции Стерлинга.

Селена сильнее прижала ребенка к груди, когда очередная волна горожан пронеслась мимо.

– Ты знал, что так будет? – прошептала она Джордану. Он покачал головой, осматривая толпу. Он узнал некоторых из тех, кто был во время предъявления обвинения, но был и новые лица, и те, которые не имели непосредственного отношения к школе: пожилые люди, студенты колледжа, пары с маленькими детьми. Они пришли из-за волнового эффекта, потому что беда одного человека не может не трогать другого. Эрвин Пибоди сидел рядом с начальником полиции и директором школы Стерлинг Хай.

– Здравствуйте, – сказал он, вставая. – Мы собрали вас здесь сегодня, потому что все еще переживаем. Буквально в один день мир вокруг изменился. У нас, возможно, нет ответов на все вопросы, но нам кажется, что будет лучше, если мы начнем говорить о том, что произошло. И что еще важно, слушать друг друга.

Во втором ряду встал мужчина, держа в руках куртку.

– Я переехал сюда пять лет назад, потому что мы с женой хотели убежать от сумасшедшей жизни Нью-Йорка. Тогда мы только поженились и искали место, где… которое было бы тише и добрее. Когда едешь по улицам Стерлинга, тебе сигналят люди, которых ты знаешь. В банке работники помнят, как тебя зовут. В Америке нет больше таких мест, как это. А теперь… – Он замолчал.

– А теперь и Стерлинг стал другим, – закончил Эрвин. – Я понимаю, как трудно, когда обычное представление о чем-то не соответствует действительности, когда друг рядом с тобой превращается в чудовище.

– Чудовище? – прошептал Джордан Селене.

– Ну а что ему говорить? Что Питер был бомбой замедленного действия? Это их бы всех точно успокоило.

Психиатр обвел взглядом толпу.

– Мне кажется, сам факт того, что мы все собрались здесь сегодня, говорит о том, что Стерлинг изменился. Возможно, он уже никогда не станет таким, каким мы его знали… Нам придется свыкнуться с новой жизнью.

Какая-то женщина подняла руку.

– А что же будет со старшей школой? Нашим детям придется опять туда вернуться?

Эрвин посмотрел на начальника полиции, на директор школы.

– В здании старшей школы все еще ведется следствие, – сказал начальник полиции.

– Мы надеемся закончить учебный год в другом помещении, – добавил директор школы. – Мы ведем переговоры с отделом образования в Лебаноне, чтобы занять там одну из пустующих школ.

Послышался голос другой женщины:

– Но им когда-то все же придется вернуться. Моей дочери всего десять, и она панически боится, что ей придется идти в старшую школу. Она с криками просыпается посреди ночи. Ей кажется, что в темноте кто-то поджидает ее с пистолетом.

– Радуйтесь, что она может видеть кошмары, – ответил мужчина. Он стоял рядом с Джорданом, сложив руки на груди. Его глаза были налиты кровью. – Заходите к ней всегда, когда она плачет, обнимайте и говорите, что защитите ее. Лгите ей, как это делал я.

По церкви покатилось бормотание, словно упавший клубок пряжи. «Это Марк Игнатио. Отец одной из погибших».

Вот так просто Стерлинг разделился на две части, и пропасть между ними была настолько глубокой, что ее еще долгие годы нельзя будет убрать. Жители этого города разделились на тех, кто потерял детей, и тех, у кого еще было о ком беспокоиться.

– Некоторые из вас знали мою дочь Кортни, – сказал Марк, выйдя вперед. – Возможно, она присматривала за вашими детьми. Или подавала вам летом бургеры в кафе. Возможно, вы знали ее только с виду, потому что она была красивой, очень красивой девочкой. – Он повернулся к сидевшим впереди. – Хотите рассказать мне, как привыкнуть к новой жизни, док? У вас язык не повернется сказать, что когда-нибудь станет легче. Что я смогу это пережить. Что я забуду о том, что моя дочь лежит в могиле в то время, как этот психопат жив и здоров. – Неожиданно он повернулся к Джордану. – Как вы можете жить с этим? – спросил он. – Как вы можете спать по ночам, зная, что защищаете этого ублюдка?

Все взгляды повернулись к Джордану. Он почувствовал, как рядом с ним Селена крепче прижала лицо Сэма к своей груди, закрывая ребенка. Джордан открыл рот, собираясь что-то сказать, но не смог подобрать ни одного слова.

Звук тяжелых шагов по проходу отвлек его. Прямо к Марку Игнатио направлялся Патрик Дюшарм.

– Я понимаю вашу боль, – сказал Патрик, глядя в глаза убитому горем мужчине. – И я знаю, что у вас есть полное право прийти сюда и выразить свое горе. Но в нашей стране каждый считается невиновным, пока не будет доказана его вина. Мистер МакАфи просто делает свою работу. – Он положил руку Марку на плечо и уже тише сказал: – Давайте пойдем и выпьем по чашечке кофе.

Когда Патрик вел Марка к выходу, Джордан вспомнил, что хотел сказать:

– Я тоже здесь живу, – начал он.

Марк обернулся.

– Это не надолго.

 

Алекс – это не сокращенно от Александра, как многие полагали. Ее отец просто сделал вид, что у него сын, и дал ей его имя.

После смерти матери от рака груди, Алекс тогда было пять лет ее растил отец. Он не принадлежал к тем отцам, которые учат кататься на велосипеде или швырять камни. Вместо всего этого он учил ее латинским названиям вещей вроде «конституция» «меридиан», объяснял ей содержание Билля о правах. Она использовала учебу, чтобы завоевать его внимание: побеждала в конкурсах по орфографии и географии, училась на «отлично» поступила во все колледжи, в которые подала документы.

Она хотела стать такой, как отец: когда он шел по улице, все владельцы магазинов с благоговением кланялись ему: «Здравствуйте, судья Корниер». Ей хотелось слышать, как меняется голос кассирши, когда она слышала, что в очереди стоит судья Корниер.

И если отец никогда не сажал ее к себе на колени, никогда, не целовал на ночь, никогда не говорил, что любит ее, – что ж, это было частью его характера. От своего отца Алекс узнала, что абсолютно все – в частности, спокойствие, отцовство любовь – можно свести к набору фактов и объяснить, а не переживать. А закон – закон поддерживал систему представлений ее отца. Любое чувство, которое появляется у тебя в зале суда, можно объяснить. То, что ты чувствуешь к своему клиенту на самом деле вовсе не то, что у тебя на сердце, или ты можешь сделать вид, что это не так. И тогда никто не приблизится к тебе настолько, чтобы причинить боль.

У отца Алекс случился удар, когда она была студенткой второго курса юридического факультета. Она сидела на краешке его больничной кровати и говорила отцу, что любит его.

– Ох, Алекс, – вздохнул он. – Давай не будем об этом.

Она не плакала на его похоронах, потому что знала: он хотел бы именно этого.

Хотел ли ее отец, как она сейчас, чтобы их отношения сложились по-другому? Неужели он в конце концов оставил надежду, согласившись на роль учителя для ученицы, а не отца для ребенка? Как долго можно идти по параллельному пути со своим ребенком, прежде чем потеряешь всякую возможность принимать участие в его жизни?

Она прочитала огромное количество страниц в Интернете о горе и его стадиях, она изучила статистику других перестрелок в школах. Она умела всестороннее изучить вопрос, но когда пыталась поговорить с Джози, дочь смотрела на нее так, словно видела впервые. Или просто начинала плакать. Алекс не знала, как вести себя ни в первом, ни во втором случае. Она чувствовала себя беспомощной – и тогда вспоминала, что речь идет не о ней лично, а о Джози, – и появлялось ощущение полного провала.

Судьба сыграла с Алекс злую шутку: она стала похожа своего отца больше, чем могла предположить. Она чувство ла себя комфортно в зале суда, так, как не чувствовала в стенах собственного дома. Она знала, что сказать ответчику, которого в третий раз судили за управление автомобилем в нетрезвом состоянии, но не могла поддержать и пятиминутного разговора со своим ребенком.

Спустя десять дней после выстрелов в Стерлинг Хай Алекс пришла в комнату Джози. Был полдень, и шторы плотно закрывали окно. Джози спряталась в коконе из одеяла. Несмотря на то что первым желанием было распахнуть �?торы и впустить солнечный свет, Алекс легла на кровать. Она обняла сверток, внутри которого спряталась ее дочь.

– Когда ты была маленькой, – сказала Алекс, – я иногда приходила сюда и спала с тобой.

Одеяло зашевелилось, и показалось лицо Джози. У нее были красные глаза и опухшее лицо.

– Зачем?

Она пожала плечами.

– Я всегда боялась грозы.

– А почему я никогда не видела тебя, когда просыпалась?

– Я всегда возвращалась в свою комнату. Ведь это я должна была быть сильной… Мне не хотелось, чтобы ты думала, что я чего-то боюсь.

– Супермама, – прошептала Джози.

– Но я боюсь потерять тебя, – сказала Алекс. – Я боюсь, что это уже произошло.

Джози некоторое время смотрела на нее.

– Я тоже боюсь потерять себя.

Алекс села и убрала волосы Джози за уши.

– Давай выйдем отсюда, – предложила она.

Джози замерла.

– Я не хочу никуда идти.

– Солнышко, это пойдет тебе на пользу. Это как лечение физическими упражнениями, только для головы. Нужно совершать действия, которые делала каждый день, и тогда снова научишься жить нормальной жизнью.

– Ты не понимаешь…

– Если ты не попытаешься, – сказала она, – это будет значить, что он выиграл.

Джози резко подняла голову. Алекс не нужно было объяснять, кого она имеет в виду.

– Ты догадывалась? – услышала Алекс свой голос.

– О чем?

– Что он может это сделать?

– Мама, я не хочу…

– Я все время вспоминаю, каким он был, когда был маленьким, – сказала Алекс.

Джози покачала головой.

– Прошло слишком много времени, – тихо сказала она. – Люди меняются.

– Я знаю. Но иногда я снова вижу, как он протягивает тебе ружье…

– Мы были маленькими, – перебила ее Джози со слезами на глазах. – Мы были глупыми. – Она с неожиданной поспешностью отбросила одеяло. – Кажется, ты хотела куда-то пойти.

Алекс посмотрела на нее. Адвокат дожал бы свидетеля и добился ответа. Но не мама.

Несколько минут спустя Джози сидела на пассажирском сиденье в машине рядом с Алекс. Она пристегнулась ремнем безопасности, затем расстегнула его и снова застегнула. Алекс смотрела, как она дергает ремень, проверяя, защелкнулся ли замок.

По дороге она говорила о том, что видела: о нарциссах, которые выставили свои храбрые головки сквозь снег на клумбах центральной улицы, о гребцах из команды колледжа, которые тренировались на реке Коннектикуте, а их лодки ломали оставшийся лед. Что, судя по градуснику в машине, на улице больше десяти градусов. Алекс специально поехала по длинной дороге, чтобы не пришлось ехать мимо школы. Только один раз Джози повернула голову, чтобы посмотреть в окно: когда они проезжали мимо отделения полиции.

Алекс свернула на стоянку возле кафе. Было время обеда, улица была заполнена праздными покупателями и занятыми пешеходами, которые несли коробки на почту, разговаривали по мобильному телефону и глазели на витрины магазинов.

– Ну, – произнесла Алекс, поворачиваясь к Джози, – как у нас дела?

Джози посмотрела на свои руки, сложенные на коленях.

– Нормально.

– Все не так плохо, как ты думала, правда?

– Пока нет.

– Моя дочь оптимистка, – улыбнулась ей Алекс. – Хочешь, возьмем на двоих бутерброд с ветчиной и салат?

– Ты ведь даже не посмотрела в меню, – сказала Джози, и они обе вышли из машины.

Вдруг потрепанный автомобиль проехал на красный свет в начале улицы и с ревом промчался мимо.

– Идиот, – пробормотала под нос Алекс, – надо будет проверить номер его машины… – Она осеклась, заметив, что Джози исчезла. – Джози!

И тут Алекс увидела дочь, которая упала на тротуар и вжалась в асфальт. Она была бледная и вся дрожала.

Алекс опустилась на колени рядом с ней.

– Это была машина. Всего лишь машина.

Она помогла Джози подняться с колен. Все вокруг смотрели на них, хотя делали вид, что не обращают внимания.

Алекс закрыла Джози от посторонних глаз. Она опять проиграла. Будучи человеком, известным своими разумными решениями, она вдруг оказалась бессильной. Она вспомнила, как читала в Интернете, что, когда у человека горе, иногда приходится делать шаг вперед и три шага назад. Но почему-то там не говорилось о том, что, если тому, кого ты любишь, больно это и тебя ранит до глубины души.

– Хорошо, – сказала Алекс, обнимая Джози за плечи. – Поехали домой.

 

Патрик жил, ел и спал, думая об этом деле. На работе он был собранным и решительным – в конце концов, он был старшим над этими следователями. Но дома он обдумывал каждый свой шаг. На его холодильнике висели фотографии погибших; на зеркале в ванной он маркером начертил траекторию перемещений Питера в тот день. Он не спал по ночам, составляя список вопросов: что Питер делал дома перед тем, как пойти в школу? Что еще было в его компьютере? Где он научился стрелять? Где он взял оружие? Откуда у него столько ненависти?

Но днем его ждало огромное количество информации, которую нужно было обработать, и еще больше информации, которую предстояло собрать. Сейчас напротив него сидела Джоан МакКейб. На ее слезы ушла последняя упаковка салфеток в отделении, и теперь она мяла в руках бумажное полотенце.

– Простите, – сказала она Патрику. – Мне казалось, что чем больше я буду об этом говорить, тем станет легче.

– Вряд ли так будет, – мягко сказал он. – Я ценю то, что вы выделили время и согласились поговорить со мной о своем брате.

Эд МакКейб был единственным учителем среди погибших. Он преподавал в кабинете на верхнем этаже, на пути к спортзалу. По несчастной случайности он выглянул и попытался помешать происходящему. Судя по школьным записям, МакКейб преподавал у Питера математику в десятом классе. Питер получил «хорошо». Никто не смог вспомнить никаких конфликтов между ними. Большинство учеников не могли даже вспомнить, чтобы Питер ходил на уроки МакКейба.

– Я действительно больше ничего не могу вам рассказать, – сказала Джоан. – Возможно, Филипп что-нибудь вспомнит.

– Ваш муж?

Джоан подняла на него глаза.

– Нет. Это партнер Эда. Патрик откинулся на спинку стула.

– Партнер? В смысле…

– Эд был геем.

Это уже что-то, а может, и нет. По опыту Патрик мог сказать, что Эд, который еще полчаса назад был случайной жертвой, мог оказаться причиной, по которой Питер начал стрелять.

– Никто в школе не знал, – сказала Джоан. – Думаю, он боялся, что это вызовет негативную реакцию. Людям в городе он говорил, что Филипп его старый друг по колледжу.

Еще одной жертвой из тех, кто выжил, была Натали Зленко. Она получила ранение в бок, и ей удалили часть печени. Патрик вспомнил: в списке она значилась как президент клуба геев и лесбиянок в Стерлинг Хай. Она была ранена одной из первых, МакКейб – одним из последних.

Возможно, Питер был гомофобом.

Патрик дал Джоан свою визитку.

– Я бы очень хотел поговорить с Филиппом, – сказал он.

 

Лейси Хьютон поставила на стол чайник с заваркой и тарелку с сельдереем перед Селеной.

– У нас нет молока… я хотела купить, но… – Ее голос затих, и Селена попробовала про себя закончить предложение.

– Я рада, что вы согласились поговорить со мной, – сказала Селена. – Что бы вы ни рассказала мне, мы постараемся использовать это Питеру на пользу.

Лейси кивнула.

– Все, что угодно, – сказала она. – Спрашивайте, о чем хотите.

– Тогда давайте начнем с самого простого. Где он родился?

– В больнице Дартмон-Хитчкок, – ответила Лейси.

– Роды прошли нормально?

– Абсолютно. Никаких осложнений. – Она слегка улыбнулась. – Я проходила по три мили каждый день, когда была беременна. Льюис боялся, что я рожу прямо на дороге.

– Вы кормили его грудью? У него был хороший аппетит?

– Простите, но я не понимаю, зачем…

– Потому что нам нужно проверить, нет ли нарушений работы мозга, – деловито ответила Селена, – физиологического характера.

– А, – тихо произнесла Лейси. – Да, я кормила его грудью Он всегда был здоровым малышом. Немного мельче остальных – Как он общался в детстве с остальными детьми?

– У него не было много друзей, – ответила Лейси. – Так, как у Джойи.

– Джойи?

– Старший брат Питера. Питер на год младше, и намного спокойнее. Его дразнили из-за роста, и потому что он не был таким спортивным, как Джойи…

– А какие отношения были у Питера с Джойи?

Лейси опустила глаза на свои узловатые пальцы.

– Джойи умер год назад. Погиб в автокатастрофе по вине пьяного водителя.

Селена перестала писать.

– Мне очень жаль.

– Да, – сказала Лейси. – Мне тоже.

Селена незаметно отстранилась. Она знала, что это ненормально, но на случай, если несчастье заразно, она не хотела находиться слишком близко. Она вспомнила о Сэме, которого оставила сегодня утром' спящим в колыбельке. Во сне он сбросил один носок – пальчики на его ножке были персикового цвета, и она еле сдержалась, чтобы не попробовать его карамельную кожу на вкус. Это и есть любовь: ты пожираешь глазами, упиваешься этим зрелищем, поглощаешь его целиком. Ты живешь этой любовью, умираешь от нее, она у тебя в крови.

Она опять повернулась к Лейси.

– Питер дружил с Джойи?

– Питер обожал своего старшего брата.

– Он вам так сказал?

Лейси пожала плечами.

– Ему не нужно было этого говорить. Он ходил на все футбольные игры Джойи и болел за него так же громко, как и все мы. Когда он стал старшеклассником, от него многого ожидали, потому что он был младшим братом Джойи.

А это, поняла Селена, могло стать причиной не только гордости, но и разочарования.

– Как Питер отреагировал на его смерть?

– Он был раздавлен, как и все мы. Много плакал. Сидел в своей комнате.

– Изменились ли ваши отношения после смерти Джоии?

– Думаю, они стали крепче, – ответила Лейси. – Я была потеряна. Питер… он стал для нас опорой.

– А ему было на кого опереться? У него есть близкие друзья?

– Вы имеете в виду девушек?

– Или ребят, – сказала Селена.

– У него такой возраст… Я знаю, что он несколько раз приглашал девочек на свидания, но не думаю, что из этого что-нибудь вышло.

– А какие у него были оценки в школе?

– Он не был круглым отличником, как его брат, – ответила Лейси. – Были четверки, иногда тройки. Мы всегда говорили ему, чтобы он просто делал то, что у него получается.

– У него были проблемы с учебой?

– Нет.

– А после уроков? Чем он занимался? – спросила Селена.

– Слушал музыку. Играл в видеоигры. Как любой подросток.

– Вы когда-нибудь слушали его музыку? Играли в эти игры? Тень улыбки появилась на лице Лейси.

– Я очень старалась этого не делать.

– Вы следили затем, какая информация его интересует в Интернете?

– Мы разрешали ему пользоваться Интернетом только для домашних заданий. Мы много разговаривали о виртуальном общении и о том, насколько опасным может быть Интернет, но у Питера была голова на плечах. Мы… – Она осеклась, отведя глаза. – Мы доверяли ему.

– Вы знали, что он скачивает?

– Нет.

– А насчет оружия? Вы знаете, где он взял оружие?

Лейси глубоко вздохнула.

– Льюис ходит на охоту. Однажды он даже взял Питера с собой, но ему не очень понравилось. Ружья всегда закрыты в шкафчике…

– А Питер знал, где находится ключ?

– Да, – прошептала Лейси.

– А пистолеты?

– У нас в доме их не было. Я даже не представляю, откуда он их взял.

– Вы когда-нибудь проверяли его комнату? Под кроватью в шкафах и так далее?

Лейси посмотрела ей в глаза.

– Мы всегда уважали его право на личное пространство. Мне кажется, что для ребенка важно иметь собственную комнату, и… – Она крепко сжала губы.

– И?

– И бывает, что когда начинаешь искать, – тихо сказала Лейси, – то находишь то, о чем на самом деле лучше не знать.

Селена подалась вперед, облокотившись о собственные колени.

– Когда это случилось, Лейси?

Лейси подошла к окну и отодвинула занавеску.

– Нужно было знать Джойи, чтобы это понять. Он учился в выпускном классе, отличник, спортсмен. А потом, за неделю до выпуска, он погиб. – Ее рука бездумно перебирала ткань занавески. – Кому-то надо было убрать в его комнате, чтобы все упаковать и выбросить то, что мы не хотели хранить. Мне понадобилось время, но в конце концов я это сделала. Я убирала в ящиках комода и нашла наркотики. Немного порошка в обертке от жевательной резинки, ложку и шприц. Я не знала, что это героин, пока не посмотрела в Интернете. Порошок я спустила в унитаз, а шприц выбросила на работе. – Она повернулась к Селене, лицо ее было красным. – Не верится, что я все это вам рассказываю. Я никогда никому не говорила, даже Льюису. Мне не хотелось, чтобы он – чтобы кто-либо – думал плохо о Джози.

Лейси опять села на диван.

– Я специально не заходила в комнату Питера, потому что боялась того, что могу там обнаружить, – призналась она. – Я не представляла, что может быть что-то еще хуже.

– Вы когда-нибудь заходили к нему, когда он был в комнате? Стучались в дверь или заглядывали?

– Конечно. Я заходила пожелать ему спокойной ночи.

– Чем он обычно занимался в это время?

– Сидел за компьютером, – ответила Лейси. – Почти всегда.

– Вы не видели, что было на мониторе?

– Не знаю. Он всегда сворачивал документы.

– Как он вел себя, если вы неожиданно заходили? Казался расстроенным? Раздраженным? Виноватым?

– Почему мне кажется, что вы его осуждаете? – спросила Лейси. – Разве вы не должны быть на его стороне?

Селена стойко выдержала ее взгляд.

– Единственный способ провести тщательное расследование – это узнать от вас факты, миссис Хьютон. Именно этим я и занимаюсь.

– Он был таким же, как и все подростки, – сказала Лейси. – Ему не нравилось, когда я целовала его перед сном. Но он не казался смущенным. Он не вел себя так, словно что-то скрывал от меня. Вы это хотели узнать?

Селена отложила ручку. Если свидетель начинал защищать подозреваемого, значит, пора было заканчивать беседу. Но Лейси уже не могла остановиться.

– Я никогда не подозревала, что у него какие-то проблемы, – согласилась она. – Я не знала, что Питер из-за чего-то переживает. Я не знала, что он хотел себя убить. Я ничего этого не знала. – Она начала плакать. – Все эти семьи, я не знаю что им сказать. Мне бы очень хотелось, чтобы у меня была возможность сказать им, что я тоже потеряла ребенка. Просто я потеряла его уже очень давно.

Селена обняла эту маленькую женщину.

– Это не ваша вина, – сказала она, потому что знала: Лейси Хьютон было необходимо это услышать.

Словно подыгрывая школьному юмору, директор разместил Клуб читателей Библии в соседней комнате рядом с Альянсом геев и лесбиянок. Они собирались по вторникам, в три тридцать в учебных кабинетах номер 233 и 234. Днем в кабинете 233 вел уроки Эд МакКейб. Среди членов Клуба читателей Библии была дочь местного священника по имени Грейс Мурто. Она погибла в коридоре, ведущем к спортзалу, недалеко от фонтана. Председатель Альянса геев и лесбиянок все еще была в больнице: Натали Зленко, школьный фотограф, заявила о своей ориентации после первого курса, когда пришла на собрание клуба в кабинете 233, чтобы проверить, есть ли на планете такие, как она.

– Нам нельзя разглашать имена, – голос Натали был настолько тихим, что Патрику пришлось наклониться к самой кровати чтобы расслышать ее. За его спиной зорко следила за происходящим мать Натали. Когда он пришел, чтобы задать Натали несколько вопросов, она сказала, что ему лучше уйти, иначе она вызовет полицию. Ему пришлось напомнить, что он и есть полиция.

– Я не прошу тебя называть имена, – сказал Патрик. – Я просто прошу тебя помочь мне, чтобы я смог помочь жюри понять, почему это произошло.

Натали кивнула. Она закрыла глаза.

– Питер Хьютон, – сказал Патрик. – Он когда-нибудь приходил на ваши собрания?

– Один раз, – сказала Натали.

– Он сказал или сделал что-нибудь такое, что тебе запомнилось?

Он ничего не говорил и не делал, точка. Он появился один раз, и больше не приходил.

– Такое часто бывает?

– Иногда, – ответила Натали, – если человек еще не готов заявить о своей ориентации. А иногда приходят придурки, которые просто хотят узнать, кто гей, чтобы потом издеваться.

– Как ты думаешь, Питер мог принадлежать к какой-нибудь из этих категорий?

Она долго молчала, глаза ее были все еще закрыты. Патрик поднялся, решив, что она уснула.

– Спасибо, – сказал он матери, и тут послышался голос Натали.

– Над Питером издевались задолго до того, как он пришел к нам, – сказала она.

 

Пока Селена разговаривала с Лейси Хьютон, Джордан сидел с Сэмом, а тот никак не хотел засыпать сам. Тем не менее, десятиминутная поездка в машине моментально вырубает ребенка, поэтому Джордан одел сына потеплее и усадил в детское кресло. И только когда начал выезжать со двора, услышал скрежет колес по асфальту: все четыре покрышки были проколоты.

– Черт, – выругался Джордан, когда Сэм опять начал плакать в своем кресле. Он достал ребенка, отнес его обратно в дом и усадил в рюкзак-кенгуру, в котором Селена носила его по дому. А потом позвонил в полицию и сообщил о хулиганстве.

Джордан понял, что у него проблемы, когда дежурный офицер не попросил повторить фамилию – он хорошо ее знал.

– Мы разберемся, – сказал он. – Но сначала нам нужно снять с дерева белку, которая не может сама спуститься.

Трубка умолкла.

Можно ли подать в суд на полицейского, который оказался бесчувственным ублюдком?

Каким-то чудом – вероятно из-за гормонов стресса – Сэм уснул, но испугался и разорался, когда позвонили в дверь. Джордан распахнул дверь и обнаружил там Селену.

– Ты разбудила ребенка, – набросился он на жену, пока она Доставала сына из переноски.

– Значит, не надо было закрывать дверь. Привет, дорогой, – заворковала она. – Папа обижал тебя, пока меня не было?

– Кто-то проколол покрышки на моей машине.

Селена посмотрела на него поверх головы малыша.

– Да, ты точно знаешь, как заводить друзей и оказывать влияние на людей. Давай угадаю – в полиции не очень хотели принимать твое заявление?

– Не очень.

– Думаю, это логично, – сказала Селена. – Ведь ты согласился взяться за это дело.

– А как насчет поддержки?

Селена пожала плечами.

– Этого не было в клятве, которую я давала перед алтарем Если хочешь, чтобы тебя пожалели, это не ко мне.

Джордан запустил руку в волосы.

– Но ты по крайней мере что-нибудь узнала у матери? Например, что Питер был на учете у психиатра?

Она высвободила одну руку из куртки, не выпуская Сэма, затем другую, расстегнула блузку и села на диван, чтобы его покормить.

– Нет. Но у него был брат.

– Правда?

– Ага. Который погиб и который, пока его не сбил пьяный водитель, был сыном американской мечты.

Джордан сел рядом с ней.

– Я могу это использовать…

Селена закатила глаза.

– Ты можешь хоть один раз быть не адвокатом, а просто человеком? Джордан, у этой семьи было такое горе, что шансов оклематься практически не было. Парень стал пороховой бочкой. Родителей волновало только собственное горе, и они все проглядели. Питеру не к кому было обратиться.

Джордан посмотрел на нее, и на его лице заиграла улыбка.

– Отлично, – сказал он. – Наш клиент начинает вызывать сочувствие.

 

Спустя неделю после выстрелов в Стерлинг Хай школа Моунт Лебанон – в прошлом начальная школа, а ныне, после сокращения количества школьников в Лебаноне, административное здание – была готова стать временным домом для старшеклассников, чтобы они могли закончить учебный год.

В тот день, когда уроки должны были возобновиться, в комнату Джози вошла мама.

– Тебе необязательно это делать, – сказала она. – Можешь еще несколько недель побыть дома, если хочешь.

Несколько дней назад пронесся шквал телефонных звонков и паники, когда все ученики получили письмо, где сообщалось, что учеба возобновляется. «Ты будешь возвращаться? – А ты?» Ходили слухи о том, кого мамы не пустили в школу, кого перевели в школу Святой Марии, кто будет преподавать математику вместо мистера МакКейба. Джози не позвонила никому из своих друзей: она боялась услышать их ответы.

Джози не хотелось возвращаться в школу. Она не могла представить, как пройдет по коридору, даже если это будет не коридор в Стерлинг Хай. Она не понимала, чего ожидали от них инспектор по образованию и директор школы, ведь теперь им придется играть роли учеников, потому что настоящие чувства могут просто убить. Но другая часть Джози понимала, что в школу возвращаться необходимо, потому что там ее место. Только ученики Стерлинг Хай могли действительно понять, как это – проснуться и стараться хоть несколько секунд не вспоминать о том, что твоя жизнь уже не такая, какой была прежде. И только они забыли, как легко верилось раньше, что земля под их ногами твердая.

Если ты затерялся в открытом море с тысячей других людей, можно ли считать, что ты заблудился?

– Джози? – услышала она мамин голос.

– Все в порядке, – солгала она.

Мама ушла, а Джози начала складывать книги. Она вдруг вспомнила, что так и не написала контрольную по химии. Катализаторы. Она больше ничего о них не помнила. Но вряд ли у миссис Дюплессирз хватит совести провести контрольную в первый день. Ведь время не стояло в течение этих трех недель, оно полностью изменилось.

Когда она в последний раз шла в школу, то не думала ни о чем особенном. Может, только о контрольной. О Мэтте. Сколько заданий им задали. Короче говоря, о нормальных вещах. Hормальный день. Он ничем не должен был отличаться от остальных учебных дней. И как Джози может знать, что и сегодня все не рухнет, как тогда?

Когда Джози зашла на кухню, мама уже была в костюме, в котором ходила на работу. Это было для нее неожиданностью.

– Ты возвращаешься на работу сегодня?

Мама обернулась, держа в руках лопатку.

– А… – Она запнулась. – Я просто подумала, если ты… ты всегда можешь со мной связаться через помощницу, если что-то случится. Клянусь Богом, Джози, я приеду через десять минут…

Джози опустилась на стул и прикрыла глаза. Почему ей казалось, что независимо от того, дома Джози или нет, мама все равно будет сидеть здесь и ждать ее просто так, на всякий случай. Но видимо, это было глупо с ее стороны. Так никогда не было раньше, так почему же сейчас должно было что-то измениться?

«Потому, – шептал внутренний голос Джози, – что изменилось все остальное».

– Я изменила свое расписание и смогу забрать тебя после школы. Если что-то пойдет не так…

– Да-да. Я позвоню помощнице. Что бы ни случилось.

Мама присела напротив.

– Солнышко, а чего ты ждала?

Джози подняла глаза.

– Ничего. Я перестала ждать уже очень давно. – Она встала. – Твои блинчики горят, – сказала она и поднялась обратно в свою комнату.

Она зарылась лицом в подушку. Она не понимала, что с ней происходит. Казалось, словно после случившегося стало две Джози – маленькая девочка, которая надеялась, что все это просто кошмарный сон и что этого никогда не было, и реалистка, которой было все еще так больно, что она набрасывалась на каждого, кто оказывался слишком близко. Проблема была в том, что Джози не знала, кто из этих двоих победит в каждый конкретный момент. Даже ее мама, которая не может вскипятить чайник, сейчас пыталась испечь блины для Джози. Когда она была маленькой, то мечтала жить в таком доме, где мама в первый день учебы готовит полноценный завтрак из яичницы с беконом и сока, чтобы день начался так, как положено, – а не ставит коробку хлопьев на стол и упаковку бумажных салфеток. Что ж, она наконец-то получила то, чего хотела. Маму, которая сидела у ее постели, когда она плакала, маму, которая на некоторое время забросила работу, чтобы хлопотать над дочерью. А что сделала Джози? Она ее оттолкнула. Она говорила между слов: «Тебе всегда было наплевать, что происходит в моей жизни, так не думай, что теперь сможешь все изменить».

Вдруг Джози услышала рев мотора возле дома. «Мэтт», – подумала она прежде, чем успела себя остановить, и тут же ее тело пронзила боль. Почему-то она даже не задумалась о том, как доберется в школу – ее всегда по пути забирал Мэтт. Конечно, ее отвезла бы мама. Но Джози спрашивала себя, почему не подумала об этом раньше. Потому что боялась? Или не хотела?

Из окна своей комнаты она увидела, как из потрепанной машины вылез Дрю Джирард. Когда она спустилась открыть дверь, мама тоже вышла из кухни. В руках она держала индикатор дыма, который выскочил из пластикового зажима на потолке.

Дрю стоял в лучах солнца, прикрыв глаза свободной рукой. Другая рука была в гипсе.

– Надо было позвонить?

– Все в порядке, – сказала Джози. У нее кружилась голова. Она вдруг поняла, что птицы вернулись оттуда, где провели зиму.

Дрю перевел взгляд с Джози на ее маму.

– Я подумал, что тебе, возможно, не с кем будет доехать.

Неожиданно Мэтт тоже оказался рядом с ними, Джози чувствовала его пальцы на своей спине.

– Спасибо, – сказала ее мама, – но сегодня Джози отвезу я.

Чудовище, сидящее внутри Джози, подняло голову.

– Я лучше поеду с Дрю, – сказала она, снимая рюкзак, висевший на перилах. – Увидимся после школы.

Не поворачиваясь, чтобы не увидеть мамино лицо, она по бежала к машине, к сверкающему на солнце убежищу.

Оказавшись внутри, она подождала, пока Дрю включит зажигание и выедет со двора.

– Твои родители тоже такие? – спросила Джози, закрывая глаза, пока машина не выехала на улицу. – Словно ты не умеешь дышать?

Дрю посмотрел на нее.

– Ага.

– Ты с кем-нибудь говорил?

– В смысле с полицией?

Джози покачала головой.

– В смысле из наших.

Он сбросил скорость.

– Я несколько раз навещал в больнице Джона, – сказал Дрю. – Он не помнит, как меня зовут. Он не помнит названия таких вещей, как вилка, расческа, лестница. Я сидел там и говорил о всяких глупостях, вроде того, кто выиграл прошлую игру, а сам все время спрашивал себя, знает ли он, что никогда не сможет ходить. – На светофоре Дрю повернулся к ней. – Почему не я?

– Что?

– Почему повезло именно нам?

Джози не знала, что на это ответить. Она смотрела в окно, делая вид, что заинтересовалась собакой, которая тянула за собой хозяина.

Дрю остановился на стоянке возле школы Моунт Лебанон. Рядом со зданием располагалась игровая площадка – ведь раньше здесь была начальная школа. И хотя здание стало административным, ребята из окрестностей все равно приходили сюда покачаться на качелях и полазать по лесенкам. У главного входа стоял директор школы и группа родителей, которые выкрикивали имена учеников и подбадривали их, когда те заходили внутрь.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал Дрю, перегнулся на заднее сиденье и достал бейсбольную кепку, которую Джози сразу узнала. Вышитая надпись давно уже вытерлась, козырек потрепался и изогнулся, словно нос корабля. Он отдал ее Джози, та осторожно провела пальцем по внутреннему шву.

– Он забыл ее у меня в машине, – объяснил Дрю. – Я хотел отдать ее его родителям… потом. А потом подумал, что, может быть, ты захочешь ее забрать.

Джози кивнула, чувствуя, как горло сдавило от слез.

Дрю прижался лбом к рулю. Джози не сразу поняла, что он тоже плачет.

Она положила ему руку на плечо.

– Спасибо, – с трудом проговорила она и надела кепку Мэтта на голову. Затем открыла дверь, взяла рюкзак, но вместо того, чтобы направиться к школе, она прошла в разбитые ворота на площадку. Остановившись посреди песочницы, она уставилась на отпечатки своих ног, думая, сколько понадобится времени, чтобы ветер и дождь их уничтожили.

 

Алекс дважды просила разрешения выйти, чтобы позвонить Джози на мобильный, хотя знала: Джози выключает его во время занятий. Оба раза она оставила одно и то же сообщение:

«Это я. Просто хотела узнать, как ты держишься».

Алекс попросила свою помощницу, Элеонор, немедленно сообщить, если Джози перезвонит. Даже если она будет занята. Она вернулась к работе с облегчением, но ей приходилось заставлять себя сосредотачиваться на том, что она делала. Ответчица за стойкой заявила, что ничего не понимает в работе юридической системы.

– Я не понимаю, что происходит, – сказала женщина, поворачиваясь к Алекс. – Я уже могу идти?

Прокурор как раз вел перекрестный допрос.

– Для начала почему бы вам не рассказать судье Корниер о том, когда вы были в суде в прошлый раз?

Женщина заколебалась.

– Наверное, когда платила штраф за превышения скорости.

– А еще?

– Не помню, – сказала она.

– Разве у вас сейчас не условный срок? – спросил прокурор.

– А-а, – ответила женщина, – вы об этом.

– За что вы получили условный срок?

– Не помню. – Она посмотрела в потолок и наморщила лоб, пытаясь вспомнить. – Что-то на «п». П…п…п… правонарушение! Именно так.

Прокурор вздохнул.

– Разве речь шла не о фальшивом чеке?

Алекс посмотрела на часы, думая о том, что, избавившись от этой женщины, сможет узнать, не перезванивала ли Джози.

– А слово «подлог» вам о чем-нибудь говорит? – перебила она. – Тоже на «п».

– Как и «подделка», – заметил прокурор.

Женщина с непонимающим видом посмотрела на Алекс.

– Я не помню.

– Объявляю перерыв на один час, – громко сказала Алекс. – Суд возобновит работу в одиннадцать.

Едва закрыв за собой дверь кабинета, Алекс сбросила мантию. Она не давала ей свободно дышать, что было удивительно, потому что обычно именно здесь Алекс чувствовала себя комфортно. Закон представлял собой свод понятных ей правил, код поведения, где определенные действия вели к определенным последствиям. Она не могла сказать то же самое о своей личной лизни, где школа, которая должна быть безопасным местом, вдруг оказывается бойней, а дочь, ее плоть и кровь, становится незнакомкой, которую Алекс теперь не понимает.

Ладно, честно говоря, никогда не понимала.

Она разочарованно встала и направилась к помощнице. Еще до начала суда она дважды вызывала Элеонор в надежде на то, что вместо обычного «да, Ваша честь» помощница отбросит свою чопорность и спросит, как у нее дела, как там Джози. И на какую-то долю секунды она перестанет быть для кого-то судьей, а лишь еще одной насмерть перепуганной матерью.

– Мне нужно покурить, – сказала Алекс – Я иду вниз.

Элеонор подняла глаза.

– Хорошо, Ваша честь.

«Алекс – подумала она. – Алекс, Алекс, Алекс».

Выйдя на улицу, она присела на бетонный блок и закурила. Глубоко затянувшись, она прикрыла глаза.

– Знаете, от этого умирают.

– От старости тоже умирают, – ответила Алекс и, обернувшись, увидела Патрика Дюшарма.

Он поднял лицо к солнцу и прищурился.

– Не думал, что у судьи есть слабости.

– Вы, наверное, думаете, что я сплю за трибуной судьи.

Патрик улыбнулся.

– Ну это было бы просто глупо. Там негде положить матрац. Она протянула пачку.

– Угощайтесь.

– Если вы хотите предложить мне взятку, то есть способы поинтереснее.

Алекс почувствовала, как лицо заливает краска. Видимо, она его неправильно поняла. Разве он мог сказать такое судье?

– Если вы не курите, то зачем вышли сюда?

– За солнечным светом. Когда мне целыми днями приходится торчать в зале суда, это плохо влияет на мой фен-шуй.

– У людей нет фен-шуй. Фен-шуй есть у помещений.

– Вы это точно знаете?

Алекс засомневалась.

– Ну, не знаю.

– Понятно. – Он повернулся к ней, и она впервые заметила светлую прядь в его волосах, прямо надо лбом. – Вы меня разглядываете.

Алекс сразу же отвела глаза.

– Все в порядке, – сказал Патрик, смеясь. – Это альбинизм.

– Альбинизм?

– Ну да. Знаете, белая кожа, белые волосы. У меня только полоса, как у скунса. Не хватило одного гена, чтобы быть похожим на крол�?ка. – Его взгляд посерьезнел. – Как Джози?

Она хотела было окружить себя китайской стеной, сказав, что не собирается обсуждать с ним ничего, что касается дела, которое она будет рассматривать. Но Патрик Дюшарм сделал то, чего так хотелось Алекс, – он отнесся к ней, как к обычному человеку, а не публичной фигуре.

– Вернулась в школу, – поделилась Алекс.

– Знаю. Я ее видел.

– Вы… Вы там были?

Патрик пожал плечами.

– Да. На всякий случай.

– Что-то случилось?

– Нет, – ответил он. – Все было… обычно.

Это слово повисло между ними. Ничего уже не будет так, как обычно, и они оба это знали. Можно склеить осколки, но если ты сделал это сам, то в глубине души всегда будешь знать, что вещь уже не целая.

– Эй, – Патрик положил руку ей на плечо. – Вы в порядке? Она с ужасом поняла, что плачет. Вытерев глаза, она отстранилась.

– Со мной все в порядке, – сказала она, проклиная Патрика за этот разговор.

Он открыл рот, словно собирался что-то сказать, но тут же закрыл.

– Тогда оставляю вас наедине с вашими слабостями, – сказал он и вошел в здание.

Уже вернувшись в свой кабинет, Алекс вспомнила, что детектив говорил о слабостях во множественном числе: он поймал ее не только с сигаретой, но и на лжи.

 

Появились новые правила: все двери, кроме главного входа, после начала уроков закрывались, несмотря на то что какой-нибудь ученик с оружием мог уже быть внутри. С рюкзаками в класс больше не пускали, хотя оружие можно спрятать под курткой, или в маленькой сумке, или даже в застегнутой на молнию папке для бумаг. Все – и учителя, и ученики – носили на шее удостоверения. Полагалось, что так будет видно, кто. есть, а кого нет, но Джози не могла избавиться от мысли, что таким образом в следующий раз можно будет легко определить личность убитых.

На линейке директор подошел к микрофону и поприветствовал всех в Стерлинг Хай, хотя они вернулись и не в Стерлинг Хай. Потом объявил минуту молчания.

В то время, как остальные ребята во время минуты молчания опустили головы, Джози посмотрела вокруг. Она была не единственной, кто не молился. Некоторые ученики обменивались записками. Несколько человек слушали плеер. Какой-то мальчик списывал домашнее задание по математике.

Боятся ли они, как и она, поминать погибших, чтобы не чувствовать себя еще более виноватыми?

Джози повернулась и ударилась коленом о парту. Парты и стулья в этой временной школе были для младших школьников, а не для беженцев-подростков. В результате, никто не помещался. Колени Джози были на уровне подбородка. Некоторые ребята не смогли даже сесть за парту, им приходилось писать, держа тетрадки на коленях.

«Я как Алиса в Стране чудес, – подумала Джози. – Смотрите, как я падаю».

 

Джордан подождал, пока его клиент сядет напротив него за столом в тюремной комнате свиданий.

– Расскажи мне о своем брате, Питер, – попросил он.

Он внимательно следил за лицом Питера и заметил тень разочарования, когда тот понял: Джордан опять раскопал то, что Питер надеялся скрыть.

– Что именно? – спросил Питер.

– Вы дружили?

– Я его не убивал, если вы об этом.

– Нет, не об этом, – пожал плечами Джордан. – я удивлен, что ты раньше о нем не упоминал.

Питер посмотрел на него.

– Когда, например? Когда мне нельзя было и рта раскрыть на предъявлении обвинения? Или тогда, когда вы пришли сюда и заявили, что ваше дело говорить, а мое – слушать?

– Каким он был?

– Послушайте. Джойи умер, и вам это, разумеется, известно. Поэтому мне не понятно, каким образом разговор о нем может мне помочь.

– Что с ним случилось? – настаивал Джордан.

Питер царапал ногтем металлическую обивку стола.

– Этого золотого мальчика-отличника переехал пьяный водитель.

– С этим тяжело смириться, – осторожно сказал Джордан.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, твой брат был идеальным парнем, правильно? Одного этого уже достаточно. А после смерти он вообще превратился в святого.

Джордан специально сказал это, чтобы удостовериться, что Питер заглотнул наживку, и, конечно же, лицо парня изменилось.

– С этим невозможно смириться, – горячо проговорил Питер. – Невозможно сравниться.

Джордан постучал карандашом по своему портфелю. Была ли причиной ярости Питера ревность или одиночество? Или это массовое убийство было способом привлечь внимание наконец-то к себе, а не к Джойи? Как построить защиту так, чтобы действия Питера говорили о его отчаянии, а не о желании превзойти славу брата?

– Ты скучаешь по нему? – спросил Джордан.

Питер ухмыльнулся.

– Мой брат, – сказал он. – Мой брат, капитан бейсбольной команды. Мой брат, который занял первое место на олимпиаде штата по французскому языку. Мой брат, который дружил с директором школы. Мой брат, мой непревзойденный брат, высаживал меня из машины за полмили от ворот школы, чтобы никто не видел, как он едет со мной в машине.

– Почему?

– Разве вы еще не поняли, что дружба со мной не приводит ни к чему хорошему?

Джордан вспомнил о своих проколотых шинах.

– Джойи не заступался, когда над тобой издевались?

– Шутите? Именно Джойи это все и начал.

– Как?

Питер подошел к окну маленькой комнаты. Его шея покрылась красными пятнами, словно воспоминания были выжжены на коже.

– Он говорил ребятам, что меня усыновили. Что меня родила шлюха-наркоманка, и поэтому у меня не все в порядке с головой. Иногда он делал это прямо при мне, и если я злился и начинал на него орать, он смеялся и давал мне пинка под зад, а потом оглядывался на своих друзей, словно то, как он себя вел, доказывало, что он говорит правду. Так скучаю ли я по нему? – повторил Питер и повернулся к Джордану. – Я рад, что он умер.

Джордана было нелегко удивить, и все же Питеру уже несколько раз удалось его шокировать. Питер просто был тем, чем становится человек, если оставить одни голые эмоции и отбросить социальный договор. Если тебе больно – плачь. Если тебя одолевает ярость – нападай.

Если надеешься – готовься к разочарованиям.

– Питер, – тихо проговорил Джордан, – ты хотел их убить?

И тут же Джордан начал проклинать себя за то, что задал вопрос, который никогда не задаст ни один адвокат, тем самым заставляя Питера признаться в умышленности своих действий. Но вместо ответа Питер задал ему не менее каверзный вопрос.

– Ну а вы что бы сделали? – спросил он.

 

Джордан впихнул еще немного ванильного пудинга Сэму в рот а потом облизал ложку.

– Это не тебе, – сказала Селена.

– На этот раз вкусно. Это не то гороховое дерьмо, которым ты его кормишь.

– Ну прости меня за то, что я хорошая мать.

Селена взяла влажное полотенце и вытерла рот Сэма, а затем проделала то же самое с Джорданом, который тут же отстранился.

– Я в полной растерянности, – сказал он. – Я не могу вызвать сочувствие к Питеру по поводу смерти его брата, потому что он ненавидел Джойи. Я даже не могу выстроить нормальную линию защиты, разве что попробовать сослаться на его невменяемость, но это будет невозможно доказать. У обвинения горы улик, говорящих о спланированном убийстве.

Селена повернулась к нему.

– Ты же понимаешь, в чем проблема?

– В чем?

– Ты считаешь его виновным.

– О чем ты говоришь? Девяносто девять процентов моих клиентов виновны, но это никогда не мешало мне добиваться оправдательных приговоров.

– Правильно. Но в глубине души ты не хочешь, чтобы Питера Хьютона оправдали.

Джордан нахмурился.

– Это ерунда.

– Это правда. Ты боишься таких, как он.

– Он ребенок…

–…который напугал тебя, совсем немного. Потому что он не захотел больше сидеть и терпеть, пока остальные будут гадить ему на голову, как всегда бывает.

Джордан посмотрел ей в глаза.

– То, что он застрелил десять человек, не делает его героем, Селена.

– Делает, для миллионов других ребят, которые жалеют, что у них самих не хватило смелости это сделать, – жестко сказала она.

– Отлично. Можешь открывать фан-клуб Питера Хьютона.

– Я не оправдываю его действия, Джордан. Но я понимаю, как он до этого дошел. Ты родился счастливчиком. Вот скажи честно, ты когда-нибудь был не в элитной группе? В школе, в суде или где-то еще? Люди знают тебя, люди хотят быть такими, как ты. Перед тобой открыт зеленый коридор, и ты даже не подозреваешь, что есть люди, которым приходится идти другим путем.

Джордан скрестил руки на груди.

– Ты снова начинаешь разговор о своей африканской гордости? Потому что, честно говоря…

– Ты никогда не видел людей, которые переходят на другую сторону улицы только потому, что ты черный. На тебя никогда не смотрели с отвращением, потому что ты держишь на руках ребенка, забыв надеть обручальное кольцо. Когда хочешь что-то сделать – кричать, говорить, что они идиоты, – но не можешь. Когда все от тебя отворачиваются, становишься бессильным, Джордан. И ты начинаешь привыкать к тому, что мир именно такой, потому что кажется, что выхода нет.

Джордан ухмыльнулся.

– Последняя фраза из моей речи по делу Риккобоно.

– Женщины, которую избивал муж? – пожала плечами Селена. – Даже если и так, она точно описывает ситуацию.

Вдруг Джордан встрепенулся. Он встал, схватил свою жену и расцеловал.

– Какая ты умница, черт возьми.

– Не буду спорить, но все же объясни почему.

– Синдром жертвы домашнего насилия. Это может сработать. Женщины, которых избивает муж, живут в постоянном страхе. В конце концов, чувствуя постоянную угрозу, они совершают действия, искренне считая, что действуют в целях самообороны. Даже если муж в этот момент крепко спит. Это точно описывает состояние Питера.

– Не хотелось бы тебя разочаровывать, – заметила Селена, – но Питер не женщина, и у него нет мужа.

– Это не важно. Это расстройство психики из-за посттравматического стресса. Когда эти женщины срываются и стреляют в своих мужей или отрезают им члены, они не думают о последствиях… только о том, чтобы остановить насилие. Имен об этом Питер все время говорит: он просто хотел, чтобы все прекратилось. И это даже лучше, потому что мне не придется оспаривать обычное возражение обвинения, что женщина уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что она делает, когда берет нож или пистолет. Питер ребенок. Он по определению не понимает, что делает.

Чудовища не появляются ниоткуда. Домохозяйка не превратится в убийцу, если ее никто не заставит. В этом случае монстра создает муж. А в случае Питера это была вся школа Стерлинг Хай. Его били и дразнили, толкали и щипали, делали все, чтобы поставить на место. Именно благодаря своим мучителям Питер научился давать отпор.

Сэм начал капризничать в детском стульчике. Селена взяла его на руки.

– Никто раньше этого не делал, – сказала она. – Синдрома жертвы издевательств не существует.

Джордан взял баночку Сэма с ванильным кремом и выгреб остатки пальцем.

– Теперь существует, – сказал он, и съел остатки лакомства.

Патрик сидел за компьютером в темном кабинете и щелкал курсором по игре, созданной Питером.

Вначале нужно выбрать героя – одного из троих ребят: победителя конкурса по орфографии, математического гения или компьютерного червя. Один был низкий и худой с прыщавым лицом. Другой в очках. А третий очень толстый.

Оружия у тебя нет. Вместо этого нужно заходить в разные комнаты в школе и пользоваться своей сообразительностью: в учительской была водка, чтобы сделать ручные гранаты, в котельной была базука, в кабинете химии – кислота. В кабинете английского – тяжелые книги. В кабинете математики были циркуль и металлическая линейка, которыми можно было заколоть или зарубить. Из шнуров в компьютерном классе можно было сделать удавку. В мастерской лежала циркулярная пила. В кабинете домоводства можно было взять блендер и вязальные спицы. А в кабинете изобразительного искусства была печь для обжигания глины. Можно было комбинировать материалы для создания оружия комбинированного назначения: горящие пули – из базуки и водки, кинжалы с кислотой – из реактивов и циркулей, капканы – из кабеля и толстых книг.

Курсор Патрика двигался по коридорам и вверх по лестницам, мимо шкафчиков в комнату сторожа. Поворачивая за виртуальный угол, он вдруг понял, что уже ходил по этой карте раньше. Это был план школы Стерлинг Хай.

Цель игры заключалась в преследовании спортсменов, громил и популярных ребят. Каждый стоил определенное количество очков. Убив двоих за раз, ты утраивал количество очков. Хотя тебя тоже могли ранить. Могли ударить сзади, толкнуть об стену или закрыть в шкафчике.

Набрав 100 000 очков, ты получал пистолет, а 500 000 – автомат. После миллиона очков появлялось атомное оружие.

Патрик увидел, как распахнулась виртуальная дверь.

– Стоять, – закричали колонки, и на экран высыпали полицейские из группы быстрого реагирования. Он поудобнее расположил руку над клавишами стрелок: уже дважды он доходил до этого места, и либо убивали его, либо он заканчивал жизнь самоубийством – а это значило проиграть.

Но на этот раз он успел поднять виртуальный автомат и только смотрел, как полицейские падают в ярко-красных кровавых брызгах.

На экране появилась надпись: «Поздравляем вы выиграли КРОВАВЫЕ ПРЯТКИ. Хотите сыграть еще раз?»

 

На десятый день после стрельбы в Стерлинг Хай Джордан сидел в своей машине на стоянке возле здания районного суда. Как он и ожидал, повсюду стояли белые фургоны телевизионщиков. Их спутниковые антенны были направлены в небо, словно огромные подсолнухи. Он барабанил пальцами по рулю в такт музыке, которая прекрасно справлялась со своей функцией – успокаивала Сэма.

Селена уже незаметно проникла в здание суда Никто из корреспондентов не догадался, что она каким-то образом причастна к этому слушанию. Когда она опять появилась рядом с машиной. Джордан вышел и взял протянутый ему женой лист бумаги.

– Прекрасно, – сказал он.

– Пока. – Она нагнулась и отстегнула Сэма a Джордан направился к зданию суда. Стоило одному репортеру его заметить, как сработал эффект домино – прожекторы зажигались, словно фейерверки, перед его лицом появились микрофоны. Отстраняя их вытянутой рукой и бормоча: «Без комментариев», он вошел внутрь.

Питера уже поместили в камеру содержания, где он ждал когда его отведут в зал суда. Когда Джордан вошел в камеру, Питер ходил по маленькому кругу и говорил сам с собой.

– Сегодня все решится, – сказал Питер, немного нервничая и чуть задыхаясь.

– Странно, что ты это говоришь, – заметил Джордан. – Ты помнишь, почему мы сегодня здесь?

– Это какой-то тест?

Джордан молча смотрел на него.

– Сегодня предварительное слушание, – ответил на свой вопрос Питер. – Вы мне так сказали на прошлой неделе.

– Да, но я тебе не сказал, что мы от него откажемся.

– Откажемся? – переспросил Питер. – Что это значит.

– Это значит, что мы сбрасываем карты до первого хода, – объяснил Джордан. Он отдал Питеру бумагу, которую Селена вручила ему у машины. – Подпиши.

Питер покачал головой.

– Я хочу другого адвоката.







Дата добавления: 2015-08-17; просмотров: 148. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2019 год . (0.11 сек.) русская версия | украинская версия