Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Федеральное агентство по рыболовству

Трудно передать отчаяние Гермины, когда из глаз её исчезла Матильда, уведённая масонскими тюремщиками. Опустившись на пол в тёмном коридоре, она горько заплакала.

Растерянный и расстроенный маленький грум беспомощно стоял над своей рыдающей госпожой, не зная, как успокоить её. Бедняга не смел даже зажечь потушенного фонаря, опасаясь привлечь внимание масонов светом, который могли заметить в опустелой темнице Матильды, погружённой с удалением пленницы в полный мрак.

Сколько минут прошло таким образом, Гермина не сумела бы сказать, потеряв всякое представление о времени. В её голове кружились и сталкивались смутные мысли и ощущения, поглощаемые возрастающим страхом перед ужасной истиной, готовой раскрыться пониманию несчастной женщины. Сознание того, что лорд Дженнер не мог не знать о присутствии Матильды в подземельях масонского храма, легло невыносимой тяжестью на душу Гермины, разбивая последнюю надежду убедиться в невиновности любимого мужа.

Внезапное прикосновение руки заставило Гермину вздрогнуть. Над ухом её раздался ласковый голос, показавшийся ей странно знакомым:

— Бедная женщина... Собери мужество и шествуй до конца по скорбному пути, предназначенному тебе Господом!

— Чёрный чародей! — чуть не вскрикнула Гермина.

— Тише! — прошептал тот же голос. — Не забудь, что здесь стены имеют уши. Иди вперёд и не бойся. Я не покину вас.

— Отец мой, помоги мне спасти Матильду, — со слезами промолвила Гермина, удерживая морщинистую руку старика.

— Не теряй времени на разговоры, дитя моё, — повелительно прошептал голос. — В дорогу, мальчик, в дорогу. Иди направо и, отсчитав 120 шагов, поверни опять направо. И так пять раз. Когда встретится лестница, иди по ней вверх, пока не услышишь голосов. Тогда найди подвижной камень, — он отворится по первому натиску настолько, чтобы видеть, по второму — чтобы пропустить человека. Ты понял меня, Дим?

— Понял, отец. Не беспокойся, — ответил грум.

— Хорошо. Иди вперёд, но фонаря не зажигай! Береги запас света, он понадобится на обратном пути. Здесь же дорога простая: поворачивать направо в каждый встречный коридор. Миледи будет следовать за тобой, держась за твою куртку. Добрый путь, дочь моя, и не падай духом, не отчаивайся, что бы ты ни увидела.

Затем всё стихло.

Гермина тяжело вздохнула.

— Что ж, пойдем, Дим. Господь не оставит нас, — прошептала она, медленно вставая.

Она чувствовала себя страшно утомлённой, разбитой, и едва передвигала ноги. Пережитое волнение подточило её силы и она с ужасом думала о том, что не сможет уйти далеко. Но, по счастью, долго идти и не нужно было. Скоро до её слуха долетел какой-то неопределённый звук. Она остановилась, прислушиваясь. Сомнения не было. Говорили где-то невдалеке.

— Дим... Ты слышишь? — прошептала молодая женщина.

— Слышу, миледи, — так же тихо ответил негритёнок, протягивая руку, встретившую холодную поверхность гранита.

Очевидно, они были у цели. Гермина услышала в темноте, как рука её путеводителя шарила по стене, отыскивая знакомый механизм. Затем на высоте человеческого роста блеснула узкая полоска света. Гермина уже знала, что это значит. Не колеблясь ни минуты, она собрала остаток сил и добрела до расщелины в стене, к которой прильнула жадными глазами.

Не прошло и получаса после того, как молодые девушки встали из-за стола, а Луиза задремала на кушетке, как дверь роскошной темницы неожиданно и бесшумно растворилась. На пороге её появились два замаскированных человека в странных, чёрных с красным, одеждах.

Матильда медленно поднялась со своего места и остановила презрительный взгляд на этих новых тюремщиках.

— Вы пришли за мной? Я готова, — произнесла она твёрдым голосом.

Один из замаскированных подошёл к спящей Луизе и грубо схватил её за руку, в то время как его спутник произнес глухим, очевидно, умышленно изменённым, голосом, не трогаясь с места:

— Ты остаёшься здесь, девушка. Мы пришли только за одной из вас. Ты будешь ждать новых распоряжений...

— Но почему же? Почему? — вскрикнула, бледнея, Матильда. — Я не хочу разлучаться!

— Это нас не касается, — грубо произнёс второй замаскированный, продолжая трясти руку крепко спящей Луизы. — Нам приказано привести одну пленницу, именно эту белокурую немку. Больше нам ничего не приказано, и мы не можем привести двух девушек вместо одной.

— Но куда вы ведёте эту несчастную? — вскрикнула Матильда, кидаясь к проснувшейся Луизе, которая спокойно и весело поднялась ей на встречу. Обнимая Матильду, девушка прошептала на ухо оставшейся:

— Не волнуйтесь, моя милая барышня. Должно быть, мой таинственный обожатель вернулся. Сейчас я его увижу и потребую прежде всего вашего освобождения.

Матильда крепко обняла несчастную, уходящую на смерть, даже не подозревая этого.

Едва успела затвориться дверь за уходящими, как позади Матильды раздался лёгкий шорох. Пленница вздрогнула, уловив чутким ухом заключённых едва заметный звук.

Шорох повторился, и затем дрожащий женский голос за спиной Матильды прошептал, захлебываясь от волнения:

— Матильда! Скорей поди сюда!

Без звука, без крика удивления пленница вскочила с места.

Большой зеркальный шкаф, по-видимому, вделанный в стену, тихо сдвинулся со своего места, открывая узкую расщелину, в которой стояла маленькая стройная фигурка мальчика.

— Матильда! — прошептал мальчик чуть слышно, протягивая дрожащие руки. — Неужели ты не узнаёшь меня?

— Боже мой! Гермина, ты?.. — одним прыжком очутилась Матильда у стены и бросилась на шею своей освободительнице.

В ту же минуту Дим втолкнул обнявшихся женщин вглубь тёмного коридора. С лёгким шорохом вдвинулся зеркальный шкаф на прежнее место, скрывая вход в подземелье, в котором рыдали, покрывая друг друга поцелуями, несчастные жертвы масонов.

Но долго терять времени было нельзя.

— Миледи! Барышня! — почтительно произнёс грум, зажигая свой фонарик. — Простите, но нам надо спешить отсюда. Вдруг заглянет кто-либо из масонов в эту комнату?

Снова началось путешествие по узким гранитным ходам. Это было лихорадочно поспешное бегство чудесно спасённых. Все они шли, не обмениваясь ни единым словом, почти без мысли, вернее, поглощённые одной мыслью: выбраться на волю из недр страшной горы, глухо рокочущей под ними, над ними и вокруг них.

Сколько минут или часов продолжалось это бегство, никто из спасающихся не смог бы сказать. Они опомнились только тогда, когда увидели при слабом свете фонаря, поставленного их маленьким проводником на гранитный пол, как Дим схватился за голову.

— Что такое?.. Что случилось?..

— О, миледи!.. — начал негритёнок.

— Что такое, Дим? — прошептала Гермина.

Вместо ответа Дим молча поднял дрожащую руку. Шагах в двухстах, на потолке гранитного коридора, ясно вырисовывалось светлое пятно.

— Что это значит? — спросила Матильда. — Откуда этот свет? Грум тяжело вздохнул.

— Ах, милая барышня, это то самое место — отверстие в потолке главного капища, через которое я видел жертвоприношение сатане, — тихо ответил Дим, едва шевеля губами. — Я хотел избавить миледи от этого зрелища и пройти мимо. Но что-то сбило меня с толку. Я пропустил поворот и совсем неожиданно очутился у решётки, сквозь которую видно всё внизу, в капище.

Гермина вздрогнула.

— Ну, что же, — произнесла она решительно. — Сам Бог привёл нас сюда, где я должна узнать правду. Я должна узнать, наконец, находился ли мой муж в числе тюремщиков Матильды!

Тяжкий вздох вырвался из груди дочери маркиза Бессон-де-Риб. Она уже знала истину, но у неё не хватило решимости сказать ужасную правду своей несчастной подруге.

Молча и осторожно приблизились наши беглецы к освещённому месту подземного коридора. Через минуту они стояли вокруг небольшого отверстия в полу, заделанного причудливой гранитной резьбой.

Каким образом эта каменная решётка оказалась открытой, осталось тайной “чёрного чародея”. В том же, что масоны не замечали посреди причудливых орнаментов на высоких сводах своего капища небольшого отверстия, проделанного необычайно искусно, как раз между развесистыми капителями мраморных колонн, — не было ничего удивительного.

Те же, кто стоял возле этой решётки, могли свободно видеть почти всю площадь главного капища сатаны. До них совершенно явственно доносились даже слабые звуки, даже голоса тихо разговаривающих между собой жрецов.

Став на колени возле отверстия, Гермина и Матильда наклонились над сквозной решёткой, со страстным любопытством глядя на то, что представлялось их поражённым взорам.

ГЛАВА XXVI. Жертвоприношение сатане

Только тот, кто упорно бился, тщетно пытаясь освободиться от мучительного кошмара, может представить себе положение и чувства молодых женщин, глядевших на жертвоприношения сатане.

Ужасно было это отвратительное зрелище. Ужасно даже тогда, когда глубокая тишина окружает каменных идолов в безлюдном помещении. Вдвойне ужасно, когда отвратительное капище ярко совещается бесчисленными огнями, когда толпа обезумевших богоборцев наполняет его пьяными воплями, когда раздаются святотатственные песни в честь сатаны, а огонь чёрных свечей смешивается с удушливым запахом можжевельника, с воскурениями, одуряющими и возбуждающими все низкие похоти, таящиеся в душе человеческой.

Когда нам, детям XX века, приходится читать описания чудовищных “чёрных месс”, устраивавшихся перед французской революцией, мы недоверчиво качаем головой и говорим: “Какой вздор, какие сказки!”. Мы не можем понять, как могло человечество верить в “подобные глупости”, забавляться такими “нелепыми кощунствами”, принимать участие, хотя бы и косвенное, в таких гнусных преступлениях.

Когда известный французский писатель Гюисманс лет тридцать назад осмелился первый рассказать печатно, что сатанизм существует и в наше время, когда он описал “чёрную мессу”, совершающуюся в Париже в конце XIX века, над ним стали смеяться. Но постепенно страшная истина начала выплывать из мрака тайны, которой окружали её заинтересованные, и грозный призрак сатанизма поднялся, наконец, во весь рост, дерзко угрожая кровавой дланью сияющему кресту Господню.

Теперь уже нельзя сомневаться в существовании обожателей дьявола. Опровергают это лишь масоны и их приспешники, имеющие свои особые причины отвергать очевидность.

Сначала Гермина глазам своим не поверила, рассматривая отвратительные подробности капища сатаны. Склонившимся над решётчатым отверстием в потолке ясно видна была гигантская статуя Люцифера, изображённого в виде чёрного козла с красивым, но злым и насмешливым человеческим лицом. Над высоким лбом его круто подымались большие золотые рога с горящей между ними синим огнем древнееврейской буквой “шин”, — начальной буквы имени великого искусителя: “шатан” (сатана).

Не менее ясно видели невольные зрители адского жертвоприношения и гранитный треугольный камень, лежащий посреди капища, — с выдолбленной на его поверхности фигурой как бы распятого человека и громадным золотым сосудом, стоявшим у нижнего конца треугольного камня там, где оканчивается глубокий жёлоб для стока жертвенной крови.

Торжественное “сатанослужение” уже началось.

По капищу носились клубы зеленовато-жёлтого, сильно пахучего курения, подымающиеся из бесчисленных сосудов, разбросанных повсюду. Одуряющее и возбуждающее благовоние смешивалось с острым запахом больших чёрных свечей, горящих зелёным пламенем в высоких шандалах, изображающих то людей, то животных, в самых неприличных отвратительно-грязных позах.

Бесчисленные лампады, серебряные и золотые, украшенные драгоценными камнями и сверкающие пёстрой эмалью, освещали разноцветными огнями фигуры каменных и металлических истуканов, причудливых чудовищ, каких вызывает из ада бред белой горячки. Но здесь перед этими чудовищными истуканами падали ниц мужчины и женщины, перед ними воздевались руки “молящихся”, им возжигали свечи и кадили каким-то красным дымом из сосудов, от неприличной формы которых краску стыда залила лица честных женщин, ставших случайными зрительницами этих мерзостей.

Гермина крепко сжала руку Матильды. Ей казалось, что она спит и бредит. Широко расширенными, испуганными глазами глядела она на толпу народа, наполнявшую капище. Тут были мужчины и женщины, даже дети, частью наряженные в фантастические костюмы, напоминавшие оперу “Аида” или драму “Соломея”, частью полураздетые или даже совсем обнажённые. И все они, — мужчины, женщины и дети, белые, чёрные и метисы, пели громкий гимн сатане, возмутительные слова которого, полные бешеной ненависти к извечному победителю духа тьмы —Христу Спасителю — явственно долетали до ушей невидимых слушательниц.

— Матильда, Матильда! Что это такое? — шептала, откидываясь назад, Гермина.

Одуряющие запахи проникли в верхний подземный ход, заставляя болезненно биться сердца и кружиться головы.

Гермина снова нагнулась над решёткой. До её слуха донёсся тихий женский голос, показавшийся ей знакомым.

Посреди капища стояла Луиза.

Леди Дженнер, не ожидавшая ничего подобного, не вскрикнула только потому, что рука Матильды быстро легла на её губы. Но взгляд Гермины выразил такой безумный ужас непонимания, что Матильда произнесла едва слышно шёпотом:

— Ради Бога, молчи, Гермина! Не погуби себя и нас. Помни, что один звук может привлечь внимание злодеев и тогда уже ничто нас не спасёт.

Гермина с трудом дышала, силясь побороть волнение.

— Но ведь это Луиза! Моя Луиза! Как она сюда попала? — растерянно повторяла она, не отрывая глаз от страшной сцены, разыгрывавшейся внизу. — В капище? Как она сюда попала?

— Так же, как и я! — ответила Матильда торопливо. — Её похитили так же, как и меня...

Гермина сделала резкое движение, но Матильда снова прошептала:

— Ради Бога, молчи, Мина, если не хочешь погубить всех нас. Её всё равно не спасёшь.

Фигура бедной Луизы была ясно видна наблюдающим сверху. Несчастная девушка была уже “приготовлена” для дьявольского жертвоприношения. Совершенно обнажённая, она была прикрыта громадным пурпурным плащом, расшитым какими-то кабалистическими знаками из чёрного бархата и золота. На распущенные длинные волосы обречённой надет был символический венок из тринадцати ядовитых растений, а в руки вложен букет из семи зелёных веток.

Два жреца сатаны стали возле неё. Лица их не были замаскированы, и в одном из них Матильда узнала одного очень богатого квартерона, просившего её руки года четыре тому назад.

Она тяжело вздохнула, узнавая одного за другим присутствующих сатанистов, которым ещё недавно пожимала руки “в обществе”, считая их своими добрыми знакомыми. С ужасом спрашивала она себя, где же граница распространения отвратительной секты, к которой, казалось, принадлежал весь город? Как Господь терпит существование подобного города?

Как бы в ответ на этот вопрос раздался тихий, но внятный рокот — грозный голос вулкана, предвестника гнева Божия...

А внизу страшная драма шла своим порядком.

“Обречённую” подвели к жертвенному камню, украшенному гирляндами из тех же, посвящённых сатане, цветов и растений, и сдёрнули с неё плащ. Глухой ропот пронёсся по подземному капищу, напоминая рыкание дикого зверя, завидевшего лакомую добычу.

Кровь похолодела в жилах невольных свидетелей этой адской сцены.

Бедную девушку подвели к жертвенному камню.

— Не гляди, Гермина, не гляди! — боязливо прошептала Матильда.

Но несчастная леди Дженнер уже не могла отвернуться от ужасного зрелища, не могла даже закрыть глаз, какой-то непостижимой силой пригвождённых к решётке, сквозь которую ясно видны были мельчайшие подробности адского жертвоприношения.

Она видела, как Луиза опустилась на роковой камень, как отделился один из жрецов и неслышными шагами приблизился к распростёртой жертве, которую удерживали четыре полуобнажённых женщины с сверкающими глазами и бледными лицами вакханок, опьянённых кровью. Она видела, как над распростёртым телом несчастной девушки поднялась рука со сверкающим ножом и как лезвие скрылось в белой груди, из которой фонтаном брызнула алая струя, стекая в широкий золотой сосуд, подставленный отвратительной старухой с лицом ведьмы и глазами голодного волка.

В ту же минуту под звуки чисто дьявольской музыки вокруг жертвенного камня в бешеной пляске закружился адский хоровод жриц сатаны. Всё ускоряющиеся движения обнажённых плясуний скрыли от присутствующих агонию несчастной жертвы, но Гермина смотрела сверху и видела, как поражённая насмерть Луиза судорожно вытянулась и замерла, склонив побледневшую голову на левое плечо, подобно розе, охваченной смертельным морозом.

В то же время лицо жреца, медленно вынимающего жертвенный нож из груди несчастной девушки, выступило из тени колонн, отчасти скрывавших его, и при виде этого красивого молодого лица, обрамлённого чёрными кудрями, леди Дженнер отчаянно вскрикнула:

— Лео! Лео! — и без чувств свалилась на пол. Могучая рука подняла упавшую и тихий, но повелительный голос произнёс:

— Скорее, скорее за мной! Я понесу её. Держитесь друг за друга, чтобы не растеряться в темноте!

— “Чёрный чародей”, — прошептал Дим.

— Отец! — вскрикнула Матильда, хватая руку старика.

— Скорее, скорее! — повторил он, делая резкое движение. В ту же минуту светлое пятно в полу исчезло, сквозная решётка закрылась. Тьма окружила беглецов.

Но чёрный отшельник двигался в этой темноте так же быстро и уверенно, как среди белого дня. При этом его старые руки легко несли бесчувственную леди Дженнер.

Матильда следовала за ним, держась за край его белого плаща и чувствуя, что Дим держится за конец её платья.

Путешествие в глубокой тьме продолжалось не менее часа. Матильда начинала чувствовать утомление, дыхание её становилось прерывистым, и даже маленький негритёнок громко вздохнул раза два.

Старый отшельник понял утомление своих молодых спутников и, не останавливаясь, проговорил:

— Крепитесь, дети мои! Сейчас мы у цели.

Действительно, через четверть часа воздух в подземных галереях, становившийся всё удушливей и горячее, стал заметно охлаждаться. Дышалось легче, чувствовалось как бы дуновение ветерка. Ещё через сотню шагов до слуха Матильды долетел отчаянный женский плач.

— Марта! — вскрикнул Дим. — Она считает нас погибшими. Радостный крик ответил на его возглас.

— Марта, мы здесь! Живы и здоровы! — восторженно вопил Дим, пока чёрный отшельник отодвигал камень, закрывающий выход из подземной галереи.

После восторженной встречи старик проговорил:

— Садитесь на мулов и следуйте за мной!

И снова началось головоломное путешествие по такой крутизне без дорог и тропинок, что надо было удивляться крепости ноги и осторожности шага верховых мулов, не споткнувшихся на этом отчаянном пути.

Молча, твёрдым шагом шёл “чёрный чародей” впереди всадниц, следующих одна за другой: сначала Матильда, затем Гермина, наконец, Марта. А за последней, придерживаясь, по местному обычаю, за хвост её мула, — шёл маленький негритёнок.

Становилось светлее. Солнце, пока ещё скрытое вершинами гор, уже золотило высокие скалы, превращая их гранитные громады в ярко-розовые облака, резко выделяющиеся на ещё тёмном синем небе. Но постепенно эта тёмная синева как бы растворялась в волнах солнечного света. Небо покрывалось пурпурным заревом, отражение которого зажгло зелёные волны океана. Путешественники снова обогнули Лысую гору, но теперь в обратном направлении. Они опять находились прямо над Сен-Пьером, на высоте трехсот саженей над его последними зданиями.

Внезапно “чёрный отшельник” остановился. Матильда радостно вскрикнула, увидев знакомую ей шоссированную дорогу, ведущую в Порт-де-Франс. На этой высоте она не была испорчена обвалами деревьев, и даже вулканического пепла на ней не было.

Выехав на шоссе, “чёрный чародей” остановился.

— Здесь мы можем отдохнуть, — сказал он. — Вы можете даже сойти с сёдел и прилечь немного. Мы в безопасности.

— От чего, отец мой? — робко спросила Матильда. — Неужели масоны будут преследовать нас?

Старик отрицательно покачал головой, задумчиво всматриваясь в роскошную панораму, раскинувшуюся внизу.

Роскошный город сбегал по нижнему склону гор своими прямыми, широкими, но короткими улицами к берегам полукруглого залива, светло-зелёные волны которого оделись сверкающим плащом бриллиантовых искорок, отражая лучи ещё невидимого солнца. Беспредельное небо постепенно теряло огнисто-золотой цвет, окрашиваясь сначала бледно-розовым, затем ярко-пурпурным блеском. Громадное белое пространство вулканического пепла, на котором раскинулся такой же белый город, начало оживать с появлением дневного светила.

Краски быстро сгущались, бледно-розовый цвет становился всё темнее и ярче. Теперь уже небо и земля казались залитыми свежей кровью, а отражающее их безбрежное море, казалось, ласкало берег кровавой волной. Воздух был так прозрачен, что, несмотря на высоту, ясно виднелось начинающееся движение по улицам Сен-Пьера.

Город пробуждался. Жители выходили из домов, разбегаясь по улицам, точно муравьи. На море зашевелились лодки, шныряя между судами. На некоторых из этих судов разводили пары. Белый дымок, выходящий из труб, расплывался розовым облачком в прозрачном воздухе. Вдали, на разных расстояниях, виднелись белые паруса. Точно крылья отдыхающих на волнах морских птиц, скользили они по синей поверхности сверкающего моря. И все они спешили к одной цели: Сен-Пьеру.

Старый отшельник торжественно протянул руку:

— Смотрите, дети мои, на это судно. Вот там, направо, ближе к городу. Это яхта губернатора Мутета. Он спешит в Сен-Пьер из Порт-де-Фраса, спешит на выборы. Я предупреждал вчера его и его молодую жену. Но долг посылает его на смерть. И верная жена сопровождает мужа. “В жизни и в смерти волен Бог”, ответила она при мне, когда муж умолял её остаться. Молитесь за честного человека, дети мои! Да простит Господь его прегрешения вольные и невольные, ради свято исполненного долга!

Старик помолчал и затем вторично протянул руку, указывая вдаль. Там, далеко-далеко на горизонте, виднелась белая точка, не больше голубиного крыла — парус быстро удаляющегося судна.

Старик вздохнул.

— Это последние беглецы из Сен-Пьера, — тихо произнёс он. — Последнее судно, которому удастся уйти из этого залива. Матильда с недоумением взглянула на говорившего.

— Почему, отец мой? Ведь в гавани стоят несколько судов. На двух уже пары разведены. Взгляни, отсюда ясно виден белый дым, подымающийся к небу.

— А ты видела ли когда-нибудь небо такого цвета, дочь моя? — спросил старый негр печально.

Матильда подняла глаза с удивлением, почти со страхом.

— Ты прав, отец мой. Я никогда не видела ничего подобного. Посмотри, Гермина! И небо, и море точно залиты кровью.

Леди Дженнер закрыла лицо руками и с тихим стоном прошептала:

— Не говори о крови, Матильда.

— Возмездие близко, — грустно произнёс старый отшельник. — Взгляните в последний раз на этот великолепный город и попрощайтесь с ним. Гнев Божий неотразим. Карающая рука Господня уже поднята над Сен-Пьером. Невинная кровь, пролитая во славу сатане, вопиет о мщении.

Взгляд старого негра скользнул по роскошному заливу, окаймлённому чуть не на двадцать верст красивыми дачами, громадными фабриками, великолепными зданиями.

В это время солнце победоносно выплыло из-за вершины Лысой горы и затопило небо и море своим горячим ярким светом. Зелёные волны засинели, отливая золотом.

В городе усилилось движение. Откуда-то донеслись слабые звуки колокола.

— Это аббат Лемерсье служит последнюю обедню, — прошептал старик. — Молитва праведника будет последним напутствием грешникам. Пора, дети мои! Садитесь на мулов. Вам придётся проехать ещё с полчаса по этому шоссе, на левой стороне которого среди густого леса вы увидите маленькую дачку, полускрытую деревьями. Там вас ждут старые любимые друзья. Я же должен вернуться в Сен-Пьер. Мой долг ещё не исполнен. Здесь вы в безопасности! Там, внизу, ждет гибель! Боже вас сохрани спускаться вниз, хотя бы на двадцать шагов! Идите вверх, всё вверх, чтобы избежать гибели, угрожающей гнезду сатанистов, городу, разгневавшему Господа.

— Но что же угрожает Сен-Пьеру? — повторила Матильда.

— Вот что! — чуть слышно произнёс старый негр, протягивая руку туда, где под лучами яркого утреннего солнца нестерпимым блеском сверкал белый вулканический пепел, посреди которого поднималась дымящаяся вершина кратера.

Матильда, Гермина, Зара и Дим сразу повернули головы к вулкану и... вскрикнули.

Перед их глазами из кратера, ясно видного с того места, где остановились беглецы, вырывались громадные клубы белого дыма, поднимаясь в сияющее утреннее небо. Клубы эти вылетали бесшумно и безостановочно, выталкивая и подгоняя друг друга, как бы для того, чтобы возможно скорей покрыть облачной шапкой всю Лысую гору. В две-три минуты вулкан совершенно исчез в море белого тумана, переливающегося всеми оттенками радужно сверкающей перламутровой поверхности. Дрожа, кружась и сталкиваясь, волны этого облачного моря поднимались всё выше и выше, вытягиваясь в гигантский столб белого тумана, раскидывающегося далеко в недосягаемой высоте неба громадным призрачным зонтиком.

Насквозь пронизанный яркими солнечными лучами, этот облачный столб стал кружиться всё быстрей и быстрей, пока перед поражёнными взорами остолбеневших от ужаса Матильды и Гермины из недр белого тумана, как бы освобождаясь, предстала фигура гигантского всадника на белом коне. Задние ноги призрачного коня опирались на жерло вулкана. Передние высоко поднимались в синее небо. А над призрачным конём вырисовывалась фигура призрачного всадника, гигантская тень которого покрыла всю гору, ложась мертвящим покровом на просыпающийся, залитый солнцем город и на сверкающее мириадами бриллиантовых блёсток ярко-синее море.

Не смея перевести дыхания, глядели молодые женщины на страшное видение. Они видели, ясно видели, как призрачный всадник поднял громадную руку, протянувшуюся до самого горизонта, и как в этой руке сверкнуло страшное оружие смерти, облачная коса, отливающая синим блеском воронёной стали.

— Матильда, что это? — задыхаясь от волнения, прошептала Гермина.

Но Матильда не успела ответить.

Призрачная коса шевельнулась в грозно поднятой руке облачного всадника и стала расти... расти... неудержимо расти, охватывая широкий изгиб прекрасного залива, по берегу которого раскинулся пышный город. Над этим городом остановилась призрачная коса смерти, превратившаяся в узкую тучу, резко выделяющуюся на безоблачном синем небе. В минуту потемнела эта странная туча, принимая зловещий чёрный цвет траурного покрова, раскинувшегося над шумным, полным жизни городом. Призрачного всадника уже не было!

— Молитесь! — повелительно произнёс таинственный старик, опускаясь на колени. — Молитесь за умирающих!

Как бы в ответ на эти загадочные слова в городе раздался колокольный звон. Медленно, уныло и торжественно расплывался он в воздухе, чуть слышный и жалобный, как молитва умирающего.

Невольные жгучие слезы наполнили глаза женщин. Мучительное сознание чего-то ужасного и непоправимого сжало их сердца смертельной тоской.

— Господи! Господи! — прошептала Гермина, не замечая слез, струившихся из глаз.

До их слуха резким диссонансом донёсся отдалённый удар большого колокола городской ратуши, ворвавшийся в тихий унылый благовест подобно дикому воплю отчаяния в грустную минуту скорби.

— Половина восьмого, — машинально проговорил Дим, не подозревая ужасного значения этих слов, этого часа.

Чёрный отшельник молился, подняв глаза и руки к небу, молился за умирающих без покаяния.

— Миледи, миледи, смотрите! — не своим голосом крикнула Марта.

Теперь из широко раскрывшегося жерла вулкана вытекла тяжёлая масса чего-то чёрного, клубящегося подобно дыму, колышущегося наподобие морских волн, изборождённого молниями подобно розовой туче. Этот гигантский поток тьмы и огня, для описания которого нет слов на языке человеческом, ринулся с высоты кипящею раскидывающейся массой, закрывая широким траурным веером, покрывая всё на своем пути к морю, через обречённый на гибель город.

Над воздушной чёрной рекой, бесшумно и неудержимо мчавшейся к Сен-Пьеру, реяли молнии всех цветов и всех форм, пронизывая постоянно вспыхивающим электрическим огнем загадочно клубящуюся массу чего-то не имеющего названия, чего-то несущего смерть и разрушение. Громадные огненные пузыри то и дело вздымались на поверхности страшной чёрной реки, рассыпаясь целым дождем характерных зигзагов молнии. И от этих ярких вспышек электрического огня ещё мрачней, черней и грозней становилась загадочная река тяжёлой мглы, мчащаяся с волшебной быстротой сказки прямо на беглецов, застывших в оцепенении.

— Мы погибли! — с ужасом воскликнула Матильда. Но не успел замереть звук её голоса, как чёрная река уже пронеслась под их ногами, уже окутывала громадный город.

Подобно соляным столбам стояли мулы, дрожа всем телом и не смея шевельнуться. Ошеломлённые девушки глядели на страшное зрелище, загадочное в своей грозной ясности.

Они чувствовали странный запах, остающийся в воздухе после электрического разряда страшной силы, но ещё не сознавали того, что случилось. Казалось, обезумев глядели они туда, где минуту назад кипело и колыхалось тяжёлое чёрное море, прорезываемое бесчисленными молниями. Из-под траурного покрова, накинутого всесильной рукой смерти на громадный, полный жизни город, горели, дрожали и рвались к невидимому небу красные языки пламени. Сен-Пьер горел на всём своём протяжении.

Подробности страшной картины скрывала чёрная завеса, раскинутая над городом, отделяя его от видимого мира и покрывая всё вплоть до высоты, на которой стояли наши беглецы, спасённые чудом Божия милосердия.

Старый чародей исчез.

ГЛАВА XXVII. Кара Господня

Страшный крик Гермины не прошёл незамеченным в капище сатаны. Правда, большинство присутствующих, приняв дрожащий голос леди Дженнер за предсмертный стон “жертвы”, не обратили на него особенного внимания. Но лорд Дженнер не ошибся.

Он сразу узнал голос своей жены и задрожал всем телом. Не спрашивая себя о том, как могла Гермина очутиться в этом недоступном для непосвящённого капище сатаны, жрец сделал несколько шагов по направлению к звуку, машинально отыскивая глазами ту, голос которой заставил его забыть и то, где он находится, и то, зачем он здесь находится. Не выпуская из рук своего окровавленного жертвенного ножа, он двигался на голос, позвавший его, двигался настолько бессознательно, что сам чуть не вскрикнул, когда чья-то сильная рука легла на его обнажённое плечо.

Тогда только опомнился Лео и остановился, глядя помутившимися глазами в лицо удерживавшего его старого жреца, который строго произнес:

— Куда ты, брат Ваал Бен?

— Ты слышал? Это был голос моей жены! — растерянно прошептал Лео, дрожащей рукой стирая пот, выступивший на его лбу из-под рогатой шапки жреца сатаны.

Ван-Берс презрительно засмеялся:

— Ты слишком любишь свою жену, сын мой. Я уже дважды предупреждал тебя, и сегодня повторяю то же предостережение в третий и последний раз. Твоя любовь, брат Ваал, принесёт тебе несчастье. Наш великий господин ревнив и мрачен. Он не терпит любви и не допускает соперничества. Сатанисты любить не должны, ибо их сердца всецело отданы великому царю зла.

Лорд Дженнер нетерпеливо выдернул свою руку из крепких пальцев старика, вдвойне страшного в расшитом золотом великолепном наряде жреца сатаны, с нагрудником, украшенным тринадцатью драгоценными каббалистическими камнями, и высокой золочёной шапке-тиаре, по сторонам которой возвышались длинные золотые рога, символ “животности”, эмблема сатаны — повелителя животной страсти в человеке.

— Прибереги свои поучения для младших членов нашего общества, — проговорил Лео. — Меня ты не разубедишь. В иерархии я равен тебе и могу делать, что хочу.

— Кроме измены! — многозначительно произнёс старый жрец. — Твоя же любовь к этой женщине так сильна, что начинает грозить нашей безопасности. Ты можешь изменить нам, если она этого захочет. Я уже убеждён в этом, но, к счастью для тебя, я ещё один, пока один. Но и другие могут убедиться в том же, в чём убеждён я, и тогда берегись, брат Ваал Бен. И зачем ты настаивал на отсрочке для... своей родственницы, для этой Матильды? Это опасная женщина, Лео, и я очень сожалею о том, что твоё мнение восторжествовало на последнем заседании, где тебе удалось получить для неё отсрочку. Я уверен, что она ещё наделает нам вреда.

Лорд Дженнер презрительно усмехнулся.

— Хорош враг! Девушка, едва живая от голода и слабости!

Лорд Дженнер ещё не закончил своей фразы, как сквозь беснующуюся толпу обожателей сатаны к ним протискался чёрный редактор Бержерад. На его лице так ясно была написана тревога, что старый жрец шагнул ему навстречу вместе с лордом Дженнером.

В капище началась ужасная церемония раздачи присутствующим жертвенной крови, сопровождаемая, согласно ритуалу люциферианства, отвратительными кощунственными действиями...

“Чёрная месса” является мерзким и святотатственным издевательством над христианским богослужением. Описывать более подробно чудовищные оргии, сопровождающие и заканчивающие жертвоприношение сатане, отказывается перо христианина. Злобная ненависть к Христу Спасителю нашему выказывается люциферианами и каббалис-тами в таких словах, песнях и поступках, что они показались бы горячечным бредом каждому, случайно попавшему на грязное торжество люциферианского ритуала.

Пока отвратительные песнопения раздавались под сводами подземного капища, пока опьянённые примешанной к одурманивающему вину свежей кровью сатанисты вертелись в безумной пляске, с истерическими воплями предаваясь самому гнусному разврату, старый жрец допрашивал Бержерада, принёсшего странную весть об исчезновении оставшейся пленницы.

— Быть не может! — вскрикнул лорд Дженнер. — Ты лжешь! Или сам похитил эту девушку. Я уже заметил твои намерения, почему и не позволил тебе одному посещать пленницу. Теперь ты воспользовался удобным случаем, чтобы добиться своей цели.

Но Бержерад спокойно проговорил:

— Напрасно ты обвиняешь меня, брат Ваал Бен. Если бы я был единственным сторожем этой рыжей красавицы, ваше подозрение ещё могло бы иметь хоть какое-либо основание. Но вы прекрасно знаете, что меня ни на минуту не оставляли наедине с пленницами, и что со мной был Альбин Фоветт.

— Перестаньте! — повелительно произнёс Ван-Берс. — Дело слишком важно для того, чтобы терять драгоценное время на личные счёты. Необходимо сейчас же исследовать все подземные галереи и все закоулки нижнего храма и поставить особо надёжных людей у всех выходов верхнего! Провалиться сквозь землю или улететь по воздуху она не могла!..

Дьявольская оргия была в самом разгаре, когда на середину капища внезапно выбежал человек в закопчённой изорванной одежде, висящей клочьями на его покрытом чёрными пятнами теле, с обожжёнными волосами и следами ожогов на ногах. Это был Альбин Фоветт.

Она упал посредине капища с громким воплем отчаяния.

— Бегите!.. Подземный огонь!.. Раскалённая лава!.. Спасайтесь!

Таким ужасом пронизан был отчаянный голос кричащего, что все присутствующие оцепенели. Сразу опомнившись от адского опьянения, сатанисты окружили тесным кольцом упавшего в изнеможении товарища.

Раздались тревожные, испуганные голоса:

— Какая лава?.. Где?..

Изнемогающий молодой “хранитель тайн” приподнялся на одном колене и, держась руками за каменную ногу одного из идолов, проговорил прерывающимся голосом:

— Раскалённая лава здесь... Она появилась в подземельях храма. Поглядите на мои обожжённые ноги! Я едва успел перегнать огненный поток, еле добежал до следующего этажа и захлопнул железную дверь.

Едва Альбин Фоветт это проговорил, как с двух разных сторон раздались отчаянные крики:

— Спасайтесь! Началось извержение! Лава проникла в подземные этажи храма!

Толпа сатанистов в ужасе заметалась по капищу, в слепом страхе не находя выхода. Обезумевшие люди сталкивались, сбивали друг друга с ног и давили не успевающих подняться. Громадный зал наполнился криками, воплями и проклятиями.

И не успели первые подошедшие к выходу отворить эти двери, как кинулись назад в безумном ужасе. Перед ними, вниз по гранитным ступеням медленно и бесшумно скатывался огненный ручей, распространяя невыносимую жару и удушливый запах горящей серы.

С криком отчаяния отхлынуло стадо сатанистов от страшной двери в противоположный угол, к следующему выходу. Но там раскалённая лава уже проникла в капище, где она медленно расплывалась широким потоком по мраморному полу, тихо двигаясь навстречу двум другим потокам, врывавшимся сквозь обе другие двери.

Между спасением и несчастными злодеями, только что безумно ликовавшими в подземном капище, лежали огненные струи смертельных потоков лавы, всё шире расплывавшихся, всё ближе подползавших к середине капища — туда, где столпились полумёртвые от страха сатанисты.

Медленно, бесшумно и неудержимо двигались страшные огненные ручьи.

Началась невообразимая сцена. Мужчины и женщины, обезумев от ужаса, отчаянно метались, то вскакивая на пьедесталы статуй, чтобы избежать огненного наводнения, то перепрыгивая через один из дымящихся, пышущих пламенем, ручьёв, чтобы натолкнуться на другой такой же. А глубина и ширина огненного потока всё росла и росла. Раскалённая волна поднималась всё выше, настигая бегущих. Воздух подземелья становился невыносимым.

Нет слов для описания ужасающих сцен, творившихся в подземном храме сатаны, где металось стадо обезумевших преступников, преследуемое гневом Господним! Огненная смерть ждала их повсюду. Ещё минута — и горячая лава стала просачиваться сквозь потолок, сбегая дымящимися струйками вниз по мраморным колонам, падая огненными каплями на головы, на руки, на тело обнажённых мужчин и женщин.

Обожатели сатаны очутились в подземном царстве своего повелителя, гранитная статуя которого невозмутимо смотрела на страшные сцены, разыгрывающиеся вокруг её пьедестала.

Вопли эти становились слабей и глуше... Наконец совсем умолкли...

Горящее, шипящее и кипящее озеро расплавленного металла заполнило подземное капище, скрывая гибнувших людей под своими тяжёлыми волнами. Только у жертвенного камня остановился адский поток, как бы не смея покрыть тело невинной жертвы вместе с её убийцами.

Из густой расплавленной массы кое-где ещё поднималась рука, судорожно корчащаяся от адской боли, там и сям ещё слышался предсмертный стон, вырванный нестерпимыми страданиями из хрипящего горла. Затем все стихло...

Широкая пелена пламени поднялась с пола и поползла вверх по гигантской статуе, обвивая её огненными объятиями.

И, раскаляясь в этих объятиях, чудовищная статуя сатаны медленно зарделась! В каменных глазах зажглось пламя призрачной жизни. Каменные губы шевельнулись, раздвинутые сатанинской улыбкой нечеловеческой злобы и нечеловеческого страдания. Из каменной груди вырвался стон, ужасный, потрясающий стон вечно побеждённого, вечно поднимающегося зла, — стон, слившийся с грозным потоком вулкана, исполнителя воли Божией.

 

ЭПИЛОГ

Сен-Пьер догорает...

Посреди непроглядной тьмы, которую не в силах разогнать гигантский пожар, пожирающий дворцы и хижины, церкви и театры, сады и бульвары, догорает роскошная столица Мартиники.

Ни звука, ни крика, ни стона, — всё умерло в злосчастном городе. Всё живое убито, уничтожено, съедено непостижимым потоком смерти, залившим город от края до края, с молниеносной быстротой пожрав всё живое.

В какие-нибудь полминуты в Сен-Пьере погибло всё...

Сто тысяч мёртвых. Двадцать верст пылающих развалин. И всё это окутано непроглядной пеленой густого удушливого чёрного тумана.

Посреди пылающих развалин медленно движется высокая белая фигура старого отшельника. Его не останавливает непроглядная тьма, скрывающая солнце, не пугают рушащиеся стены и падающие камни, не останавливают языки пламени, вырывающиеся из страшной темноты.

Загадочный старик идёт среди развалин и пожаров смелым и уверенным шагом, как будто впереди его шествует невидимый небесный путеводитель, направляющий его туда, где стоял когда-то женский монастырь “Милосердной Богородицы”.

Когда-то... Неужели это было только вчера? Казалось, целые века прошли с тех пор, как у этого алтаря раздавались последние молитвенные песнопения, обращённые Пречистой Деве, как с разрушенной колокольни неслись последние звуки благовеста.

Теперь попадали крепкие стены, обуглились вековые деревья, сгорели благоухающие цветки. Всё превратилось в одну бесформенную груду развалин.

Но старый негр спокойно шагает через развалины, пробираясь дальше и дальше — туда, где когда-то стоял алтарь Богородицы.

Он цел и поныне...

Посреди страшного разрушения чудесно уцелела хрупкая мраморная статуя Богоматери с Предвечным Младенцем на руках, а у ног её, охватив руками алтарь — распростёртое тело старого священника, не захотевшего покинуть обречённый город.

Чёрный отшельник благоговейно наклонился над почившим.

Дивно спокойное лицо глядит на него. Кроткая улыбка неземного блаженства замерла на бледных устах. Ни одного волоска белоснежной головы не коснулось пламя. Аббат Лемерсье заснул сном праведника у алтаря Господня, сжимая крест в холодной руке. А вокруг него, окружая алтарь Мадонны, застыли белые неподвижные фигуры монахинь, спокойные и неприкосновенные. Ни одно лицо не искажено страхом смерти, ни одно покрывало не опалено огнём. На всех губах застыла та же таинственная улыбка людей, ожидающих высшего счастья по ту сторону гроба.

Сто тысяч мертвецов были разбросаны по городу в самых причудливых, самых неестественных и странных положениях, с сорванными одеждами и исковерканными членами. В этом же храме нет ни одного тела, внушающего страх или отвращение. Здесь верующие заснули вечным сном “безболезненно, непостыдно, мирно”. Здесь почили истинные христиане, благообразные, спокойные, уверенные в скором воскресении и “в добром ответе на страшном судилище Христовом”.

Старый отшельник вздохнул и, сняв шляпу, трижды поклонился до земли на пороге церкви Христовой. Затем он склонился над телом аббата Лемерсье и, молча поцеловав прозрачную холодную руку мёртвого, неслышными шагами вышел из разрушенного храма.

И снова движется по улице высокая фигура, к белому плащу которой не пристают мириады горящих обрывков, сыплющихся отовсюду. Гранитные осколки, поминутно падающие то направо, то налево от таинственного старика, не задевают путника, хранимого невидимой силой.

Через весь город проходит загадочный странник, находя дорогу среди глубокой темноты пылающего города так же легко и свободно, как среди спокойного белого дня.

Вот и пустынный бульвар у подножия горы. Здесь возвышался величественный храм масонства, скрывающий роскошное капище сатаны.

Но где же он?.. От великолепных громадных зданий, построенных из драгоценных мраморов и гранитов, привезенных из-за моря, не осталось даже стен. Одни обломки. Целое море обломков, посреди которых догорает всё, что может гореть.

И здесь трупы, много трупов. Но какая разница в выражениях лиц и в положении несчастных, погибших здесь! Исковерканные обнажённые фигуры, с искаженными страхом лицами, на которых ясно написана адская мука адского конца и бесконечное отчаяние забывших Бога. Останки людей, которым не на что надеяться и некому молиться в страшную минуту конца. Здесь смерть была безжалостным палачом, она издевалась над своими жертвами. Сорванные одежды, вывалившиеся внутренности, вывороченные члены соединились в одну отвратительную картину.

Не останавливаясь, спешит странник дальше через море обломков, — туда, где обвалившиеся стены главного здания обнаружили широкую внутреннюю лестницу, ведущую в подземное капище сатаны.

Смелой поступью спускается старый отшельник вниз по лестнице, ступеньки которой сравняла ещё не вполне застывшая лава. Но босые ноги старика не чувствуют жара раскалённого металла. Он идёт спокойно и уверенно по мягкой поверхности лавы, как по мягкой прохладной траве, — идёт вниз, в страшное подземелье.

Здесь разрушение достигло крайних пределов. Какая-то тайная сила разбила вдребезги всё, что могло разбиться, а застывшая лава всё скрыла под своим твердеющим покровом. От гигантских статуй сатаны, от драгоценной утвари, от золотых лампад, украшенных самоцветными камнями, не осталось и следа. Всё уже покрыто лавой. Ничего не найдут те, кто явится убирать разлагающиеся между обломками трупы.

Только посреди капища ещё виден треугольный жертвенный камень, на котором лежит обескровленное тело последней невинной жертвы. Поднимающаяся лава остановилась на уровне этого камня, точно не смея коснуться обнажённого тела несчастной страдалицы.

Молча смотрит старый негр на несчастную девушку, набросив свой собственный плащ на её наготу. Из-под этого плаща выбиваются длинные белокурые волосы, которых не коснулось пламя. На белую грудь девушки старик кладет небольшое золотое распятие, снятое со своей груди.

Затем он преклоняет колена и молится долго, горячо, восторженно.

Грозный грохот раздаётся под ногами молящегося. Земля колеблется. Пламя пожаров вспыхивает ярче, высоко поднимаясь в небо, и целый град каменных обломков сыплется на несчастный город. Но старик даже не вздрагивает. Спокойно поднимается он с колен и, кинув последний взгляд на мёртвую девушку, тихо выходит на улицу.

Медленно проходит он по бульвару, поднимаясь в гору посреди страшного разрушения, до границы той смертельной полосы, которую отметила рука огненной смерти, уничтожившей сто тысяч жизней и разрушившей целый город... в несколько секунд.

Сен-Пьер догорает... Ни звука, ни стона... Только треск пылающих зданий нарушает жуткую тишину.

Ни звука на земле... Ни звука на море...

Над заливом, чуть ли не на полверсты вдаль, протянулась та же тёмная пелена горячего тумана, скрывающего всё и вся полупрозрачной чёрной дымкой, точно траурным крепом, накинутым смертью на мёртвый город, на мёртвую гавань.

Проходят часы за часами. Треск пламени становится слабее. Первый голод пожара уже насыщен. Огненные языки спадают, но зато гуще поднимается от догорающих зданий чёрный дым.

И все та же тишина... Глубокая, жуткая тишина смерти, для которой нет имени, которую не нарушает, а только подчёркивает замирающий шум пожаров.

Догорают здания и бульвары, склады и магазины на берегу, догорают суда и пристани на море. Вода соперничает с землёй, окутываясь в чёрную пелену дыма.

Но вот что-то новое. Посреди мёртвой тишины слышится слабый плеск волны. Чёрная дымка тумана всколыхнулась, точно под напором невидимого чудовища.

Медленно движется громадный железный корпус военного корабля, вышедшего из Порт-де-Франса сегодня утром, после того, как оборвалась последняя нить телефонной связи между двумя городами. Броненосец “Сюше” двинулся в Сен-Пьер, чтобы узнать, что там делается, чтобы помогать тем, кому ещё можно помочь.

С понятным волнением глядела команда “Сюше” в сторону Сен-Пьера, — туда, где через несколько часов должны были показаться белые колокольни и башни городских зданий. Над головами французских матросов расстилалось бездонное синее небо тропиков, вокруг них сверкало и искрилось безбрежное южное море. Дивно прекрасная природа была спокойно-великолепна, как всегда. Ничто не говорило о гибели и о разрушении.

Офицеры и матросы начали забывать страх, охвативший их после того, как телефон принёс из Сен-Пьера последний отчаянный вопль человеческого голоса, заглушённый каким-то непостижимым треском и грохотом.

Это случилось утром 8-го мая в 7 часов 42 минуты.

Теперь было уже за полдень, и команда броненосца, вызвавшегося пройти в Сен-Пьер, успела успокоиться. Командир “Сюше” стоял на мостике с биноклем в руках, офицеры разбрелись по палубе, нетерпеливо посматривая вдаль. До Сен-Пьера оставалось меньше сотни верст, — каких-нибудь два часа хода. Если бы случилось что-либо особенное, если бы началось серьёзное извержение, то что-нибудь да было бы заметно на море или на небе.

Успокоенные подобными рассуждениями беззаботные и жизнерадостные французские моряки начали улыбаться, подтрунивая над “телефонным переполохом”.

Только командир оставался серьёзным. Он то и дело поднимал к глазам большой морской бинокль, озабоченно оглядывая то небо, то море. Его удивляло и беспокоило отсутствие судов на этом пути, соединяющего прибрежные города Мартиники между собой и с различными островами обеих Антильских групп. Обыкновенно на пути между Сен-Пьером и Порт-де-Франсом пароходы или парусные суда встречаются каждые полчаса, а то и чаще. Теперь же — никого. Полная пустыня!

Между тем, бури, вроде как объясняющей это явление, не было ни вчера, ни сегодня. И куда девались почтовые пароходы, обслуживающие обе столицы Мартиники и выходящие из Сен-Пьера два раза в день, утром и вечером? Вышедший вчера вечером очередной почтовый пароход пришёл в Порт-де-Франс в установленное время. Он не принёс с собой никаких особо угрожающих вестей, хотя и высадил несколько десятков беглецов, но к этому все уже привыкли...

С этим-то пароходом, возвращающимся на рассвете в Сен-Пьер, выехал из официальной столицы колонии её губернатор господин Мутетт с женой, спешащий в Сен-Пьер “к выборам”. Теперь он должен был быть близко к цели, и броненосец должен был бы перегнать его у горизонта...

Почему “Сюше” не встретил другого почтового парохода той же линии, отходящего из Сен-Пьера в половине восьмого утра? При этой погоде, при полном отсутствии волнения, этот пароход должен был уже подходить к Порт-де-Франсу. А между тем его не было. Куда же он делся? Прошёл стороной от обычного пути, которым шёл “Сюше”? Но без причины, и притом очень серьёзной, подобное отклонение, значительно удлиняющее путь, никогда не делается. Причин же для изменения курса командир броненосца не мог отыскать ни в безоблачном синем небе, ни в спокойном синем море.

— Лейтенант Андре! — обратился капитан к почтительно стоящему поодаль молодому офицеру. — У вас глаза лучше моих. Взгляните, не увидите ли вы какого-нибудь судна. Меня начинает беспокоить это пустынное море. Не могу понять, куда девались бесчисленные суда, торговые и пассажирские, которые всегда кишат в этих водах.

Лейтенант Андре взбежал на мостик и, взяв протянутый ему командиром бинокль, внимательно оглядел видимое пространство. Оно... было пусто. Ни одного паруса не белело на горизонте, ни одного дымка не виднелось вдали.

— Странно, чрезвычайно странно, — проговорил молодой офицер, возвращая бинокль начальнику. — Не понимаю, что значит эта полная пустынность моря. После бури или в ожидании урагана она была бы понятна. Но при такой прекрасной погоде она совершенно необъяснима.

— Потому-то она меня и пугает, — сквозь зубы вымолвил капитан. — Как знать, какую штуку может выкинуть этот дьявольский вулкан. Чёрт бы его побрал!

Прошло ещё полчаса. До Сен-Пьера оставалось меньше часа хода, когда внезапно раздался голос стоящего на носу дозорного матроса:

— Гей! Судно в виду!

— Где, где? — вскрикнул капитан, поднимая бинокль.

— Направо, на горизонте, — отозвался дозорный.

Командир и офицеры, матросы и кочегары, — всё, что не было пригвождено к месту неумолимой военной дисциплиной, кинулось к борту “Сюше” рассматривать приближающееся судно.

Мало-помалу лица моряков принимали растерянное и обеспокоенное выражение людей, не понимающих смысла того, что видят.

— Что вы думаете об этом судне, лейтенант? — спросил, наконец, командир стоявшего близ него молодого офицера.

Мичман Андре ответил не сразу. Он внимательно оглядывал в бинокль приближающееся на всех парах судно, прежде чем произнёс медленно и нерешительно.

— Я думаю, что с этим судном случилось что-то особенное. Оно идет на всех парах, болтаясь из стороны в сторону, точно подгулявший матрос на берегу. Если я не ошибаюсь, то на руле нет никого. А это, согласитесь, неестественно.

— Эй, дозорный! — крикнул капитан. — Можешь ли ты различить название?

— “Реддем”, Квебекской линии, — ответил матрос.

— Да, это “Реддем”, капитан Фриман, — проговорил, в свою очередь, один из молодых офицеров, не спускавших глаз с быстро приближавшегося парохода. — Я знаю это судно. Оно должно было прийти в Сен-Пьер на рассвете и возвращаться завтра вечером. Не понимаю, каким образом оно очутилось в море сегодня.

Сообщение мичмана Бертье ещё увеличило общее внимание. Да, впрочем, странный вид и загадочное поведение судна должны были поразить каждого моряка. Пароход не мог не видеть броненосца, уже выкинувшего свой флаг, однако с “Реддема” не отвечали на сигнал и не салютовали французскому флагу. Судно продолжало бежать полным ходом прямо на броненосец, рискуя с ним столкнуться.

— Право руля, — крикнул капитан. — Право рули, не то на нас наскочит этот сумасшедший. Чёрт его побери... что с ним случилось?

— Что-то серьёзное, капитан, — заметил лейтенант Андре. — Посмотрите, весь корпус закопчён, как после пожара, а на руле действительно нет рулевого.

— Точно так, — подтвердил мичман Бертье, отличавшийся необычайной силой зрения. — Судно, очевидно, пострадало от огня. Кроме того, на нём нет ни единого живого человека, хотя на палубе лежат какие-то неподвижные фигуры.

— Да вот и сам капитан Фриман! — вскрикнул лейтенант Андре. — Он выходит из машинного трюма. Боже мой, он ранен! Смотрите, смотрите, господа! Его лицо обожжено, руки во что-то завёрнуты!

Оба судна проходили теперь так близко друг от друга, что можно было не только видеть лица находящихся на борту, но даже обменяться несколькими словами.

— Капитан Фриман, что с вами? — крикнули с броненосца.

Высокий плотный человек с богатырской грудью и сверкающими воспалёнными глазами только мотнул головой. Говорить он, очевидно, не мог. Его лицо было кое-как перевязано двумя платками, волосы и борода опалены, на щеках — красные пятна ожогов, обе руки обёрнуты окровавленными тряпками. Жестом отчаяния показал он в сторону Сен-Пьера.

Суда, шедшие полным ходом в разные стороны, быстро потеряли друг друга из виду. Но моряки на “Сюше” стали серьёзны. Сомнения в несчастии уже не было. Но каковы его размеры? Судя по положению несчастного “Реддема”, бегущего без рулевого и команды, подобно призрачному “Летучему Голландцу”, надо было ожидать чего-то необычайного.

Лица офицеров, глядевших вслед исчезающему пароходу, бледнели и хмурились. Капитан нервно шагал по мостику, тщетно отыскивая взором цель своего пути, несчастный Сен-Пьер.

Вот, наконец, и залив, на берегу которого раскинулась гордость и краса Мартиники. Отсюда уже должны быть видны горы, окружающие Сен-Пьер, а в светлую погоду даже и городские здания. Сегодня — ничего подобного!

Какая-то странная мгла носилась над морем, сгущаясь по мере приближения к берегу. Между тем, на небе — ни облачка, на море — штиль, хотя магнитные стрелки компаса вертятся, как “одурелые”.

— Что это значит? — недоумевает капитан и приказывает уменьшить ход.

Броненосец чуть движется, вступив в какую-то мглу, вроде сухого тумана, который быстро сгущается настолько, что стоящие на корме уже не видят капитанского мостика.

— Но ведь мы должны быть в двух-трёх верстах от Сен-Пьера! Куда же делся город? — растерянно говорит командир, приказывая остановиться.

По воде плывут какие-то обломки, вид которых определить невозможно в полной темноте, окружившей “Сюше” колышущейся пеленой.

— Что это падает сверху? — спросил лейтенант Андре, указывая на фуражку молодого франтоватого мичмана.

Тот с недоумением оглядел свой мундир, покрытый каким-то белым налетом.

— Неужели снег?

— Какой вздор! При такой жаре он давно бы растаял.

Теперь только команда замечает невыносимую жару, носящуюся над морем. Но что же это за белая пыль, успевшая уже покрыть палубу “Сюше”?

— Это вулканический пепел, спутник извержения, — тихо произнёс командир, снимая фуражку. Холодный пот выступил на его лбу.

— Вы ничего не замечаете, капитан? — почтительно шепчет лейтенант Андре своему начальнику. — Мне кажется, я слышу запах гари.

— Пожар! — раздается голос дозорного. — Огонь у бакборта!

— Огонь направо! — кричат испуганные голоса. — Огонь налево!

— Огонь впереди! Сен-Пьер горит!

— Весь город в огне...

— Спустите шлюпку, — приказывает командир и бессознательно крестится.

Шлюпку спускают быстрее обыкновенного. Лейтенант Андре садится на руль, испытанные гребцы берутся за весла.

— С Богом! — говорит командир, нагибаясь через борт. И голос его звучит слабо и глухо в чёрной мгле, поглощающей звуки. — Доберитесь до берега и посмотрите, что можно сделать...

Шлюпка тихо удаляется и через минуту тонет в глубокой мгле, сгущающейся к берегу. Броненосец медленно поворачивается в этом непроглядном мраке, сквозь который прорываются красные языки пламени.

Офицеры и матросы на “Сюше” жадно впиваются глазами в эту страшную темноту. Лица бледнеют. На глазах слезы. Сердца сжимает тяжёлое предчувствие чего-то ужасного.

Вокруг медленно подвигающейся шлюпки море исчезает под обломками. Поставленному на носу матросу с багром то и дело приходится отталкивать какие-то доски и брёвна, опрокинувшиеся лодки и сломанные мачты, на которых ещё висят обрывки канатов и парусов, почерневшие от огня, закопчённые дымом.

Внезапно сидящему у руля офицеру чудится что-то на воде, возле самой шлюпки. Не выпуская руля из правой руки, он перегибается через борт, опускает руки в воду и вскрикивает. Вода так горяча, что он почти обжегся.

— Боже мой... Что здесь случилось? — шептал лейтенант Андре, чувствуя, как на голове его шевелятся волосы под фуражкой, сплошь покрытой белым пеплом.

Внезапно яркий свет пронизывает чёрную пелену. Ослепительный столб огня поднимается из моря, освещая на сто шагов в окружности груды обломков, загромождающих гавань Сен-Пьера. Шлюпка в гавани. В этом уже нет сомнения. Там, в каких-нибудь сорока шагах — берег, закрытый всё той же страшной пеленой.

Громадный трансатлантический пароход горит ярким пламенем, освещая, подобно гигантскому факелу, часть берега, по которому рассыпаны неподвижные чёрные фигуры... Это трупы.

Ни единого движения ни на море, ни на берегу. Тут и там живёт и движется только пламя, то вздымаясь огненными языками к чёрному небу, то исчезая во мгле, окутывающей землю и море.

Медленно и осторожно объезжает шлюпка горящий пароход, с трудом пробираясь между обломками пристаней и барок, купален и лодок, парусных яхт и каких-то бесформенных досок, брёвен, обшивок и свай.

При свете пожара ярко блестят золотые буквы на корме горящего парохода “Рорайма”. Это — один из лучших товаро-пассажирских пароходов английской компании “Уайт стар” — “Белая звезда”. Он только вчера вечером пришёл из Америки с грузом хлеба, мяса и керосина. Груз этот ярко горит, распространяя такой страшный жар, что шлюпка принуждена поспешно отойти. Ясно, что на несчастном судне не могло остаться ничего живого.

Осторожно подвигается шлюпка к освещённой горящим пароходом части того, что было когда-то набережной Сен-Пьера.

Но куда же девались доки, магазины, пристани, склады? Кругом — одни развалины, посреди которых то и дело вскидываются догорающие языки огня.

И в этом фантастическом освещении команда шлюпки считает десятки, сотни, тысячи трупов, разбросанных повсюду.

— Назад! — кричит лейтенант хриплым голосом.

Он не сдерживает слез. Но их никто не замечает. Все матросы плачут, как дети, как и их командир. Они видят, что нет ничего живого на этом мёртвом берегу. Нет и быть не может. В этом охваченном огнем пространстве не может дышать ни одно живое существо.

Команда шлюпки чувствует это по себе, начиная задыхаться в насыщенном дымом раскалённом воздухе, как в только что вытопленной, полной угара, печке.

— Назад! — повторил молодой офицер задыхающимся голосом. Шлюпка медленно удаляется от мёртвого берега...

— Сто тысяч мёртвых! — с отчаянием повторяет лейтенант Андре. — Сто тысяч трупов! Целый город! О, Господи, Господи, тяжка карающая десница Твоя!

На набережной Порт-де-Франса толпится всё население. Мужчины, женщины и дети, богатые и бедные, знатные и нищие, — всех сравняло общее беспокойство, общий страх. Все с одинаковым нетерпением ждут известий из Сен-Пьера.

Прошло уже шесть часов с тех пор, как “Сюше” ушёл в море. Он мог бы вернуться через четыре — много пять часов. Волнение и тоска публики неудержимо растёт с каждой пролетающей минутой. Половина седьмого — три четверти — семь. “Сюше” всё нет...

Нет и известий из Сен-Пьера. Ежедневно оттуда приходило десятка по три судов, — от громадных пароходов англо-американских трансатлантических компаний, до простых рыбачьих шхун, развозящих небольшие грузы между прибрежными городами.

Сегодня же ни единого паруса не видно на горизонте. Море точно вымерло. Даже с других островов нет известий. Подводные телеграфные кабели оборваны, телефоны не действуют. Неужели Порт-де-Франс отрезан от всего мира, подобно Сен-Пьеру? Страх и волнение достигает лихорадочного напряжения в громадной толпе, где каждый заражает других своим личным страхом, и сам заражается всеобщим волнением.

Наконец, когда солнце уже склоняется к западу, вдали показывается тёмная громада броненосца.

Это “Сюше” возвращается из Сен-Пьера! Наконец-то...

Толпа всколыхнулась и замерла, не смея крикнуть вопроса, который был у всех на губах.

Тихо, тихо подходит броненосец. На мачте его приспущен французский флаг. Это — знак траура...

— Боже мой, кто же умер? Что случилось? — кричат тысячи голосов, и тысячи рук протягиваются к медленно подходящему броненосцу.

— Что случилось? Что случилось в Сен-Пьере? — повторяет толпа.

Командир медленно всходит на мостик. Лицо его бледно. На руке широкая чёрная повязка.

Сняв шляпу, он говорит медленно, невнятно: впервые в жизни голос старого моряка дрожит.

— Граждане, друзья и братья... Мы были в Сен-Пьере... Его больше нет...

Сразу, точно по команде, падает на колени многотысячная толпа. Головы обнажаются, руки творят крестное знамение и, подобно стону, раздаётся шёпот десятков тысяч голосов: “Сен-Пьер умер! Прости ему Господи!”




<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
ГЛАВА XXV. Освобождение | Исходя из расчетных данных выбираем резистор R4 типа С2-33Н 3 кОм 0,125Вт 5%.

Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 221. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2019 год . (0.066 сек.) русская версия | украинская версия