Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Глава четвертая




Савелий Сергеевич пристально посмотрел на Майрама.

— Ну, а на сегодня у меня такая задумка: познакомиться с отцом Л1урата! Свозишь?

— Поехали, — Гагаев направился к «Крошке».

— А ничего, что мы нагрянем к нему без предупреждения? — засомневался Степа...

Майрам недоуменно дернул плечом, мол, о чем говорит кинооператор...

...Давно Дзамболат не покидал аула. И не потому, что в свои сто двадцать лет ему было тяжело переносить дорогу, которая хоть и не широка, но ровна, а начиная с Унала сплошь заасфальтирована. И Дзамболат был на редкость крепок, стеснялся этого и нарочито кряхтел и охал, поглядывая на людей исподлобья. Судя по всему, он не устал еще жить. Охотно отзываясь на просьбы аульчан поприсутствовать на свадьбе или кувде, он уверенно садился во главе стола и вел его строго и красиво, как это полагается тамаде, не путая порядок тостов и не нарушая сложного горского этикета. Каждое утро Дзамболат стремился на солнышко. Сядет на низенький табурет посреди двора или на нихасе, выбрав непременно такое место, чтоб крона деревьев не заслоняла солнце, и до вечера греет свои кости — так он это называл. Иногда он снимал мохнатую шапку, и тогда лысина во весь череп тускло сверкала, но чаще сидел, напялив шапку по самые брови.

Все знали, как любопытен Дзамболат, и удивлялись, что последние годы он редко покидал Хохкау. Причина выяснилась, сам как-то признался, что всякий раз, когда н попадал во Владикавказ, ему казалось, будто он видит этот город впервые; его улицы, площади, да и жители стали неузнаваемыми, чужими, "и трудно было свыкнуться с мыслью: исчезло то, что когда-то казалось вечным и незыблемым, и хотя он видел, город становится краше и чище, не мог простить ему этого предательства. Горы, поля, реки остались прежними. И знакомые еще с детства деревья на тех же углах, улицах и площадях шелестели листьями, цвели и плодоносили. По ним Дзамболат порой и узнавал места, где в разное время бывал, наведываясь к своим сыновьям Мурату и Урузмагу.

Город совершил измену по отношению к Дзамболату, хотя он крепко хранил в памяти его черты. Время постаралось стереть, уничтожить приметы старого Владикавказа. Дзамболат жаловался, что после посещения города у него бывает такое ощущение, будто он потерял нечто ценное, весьма необходимое ему. Годы начинали давить на плечи пуще прежнего, усиливалось чувство одиночества. Так и с ним было в тот зимний день, такой яркий от солнца, которое только в горах умеет блестеть до ослепления, — когда получили похоронную с фронта на любимого им внука Дебола.

Нет, не по нутру Дзамболату были поездки в этот знакомый и одновременно незнакомый город. Была и другая причина редких отлучек старца из аула, о которой он предпочитал умалчивать. И не потому, что стыдился своих мыслей, а был убежден, что молодым не понять его опасений. Дзамболат выдумывал разные отговорки, но Майрам знал, что страшит его. Не забыть ему, как уставился старец на цинковый гроб, в котором доставили издалека на родину останки генерала. Гроб Дзамболат видел, а земляка нет: что рассмотришь в глазок, оставленный для последнего взгляда на покойника? И что оттуда видно? Кусочек неба? А Дзамболату по пути на кладбище хотелось бы любоваться всей его голубой ширью, слышать тихий говор огромной толпы сопровождающих его в последний путь людей. Не для того он прожил длинную жизнь, чтоб напоследок быть замурованным в цинке! Дзамболат так тогда и заявил сердито. И отказался от спланированной было поездки в Москву к внуку Хаджумару. С тех пор и появился у него страх умереть вдали от дома. Он не сомневался, что его, как положено по законам предков, привезут и похоронят в родном ауле. Его любимым рассказом была история Давида-Сослана, которого, хотя он и был мужественным полководцем, супругом могущественной грузинской царицы Тамары, осетины не оставили вдали от родины, выкрали с риском для жизни тело, доставили в Осетию и захоронили в родной земле. И сегодня то же самое: родственники и друзья везут издалека своих покойников, каких бы трудностей и расходов это ни стоило...

Знал Дзамболат, что лежать ему в том самом месте, которое он давно облюбовал, да все-таки, покидая аул, волновался. Каждый раз, как у кого-то из выходцев из Хохкау намечался кувд, посылали за старейшим земляком. Но Дзамболату достаточно было заявить, что он чувствует себя неважно, и никто не смел усомниться в этом и тем более упрекнуть старца.

Дзамболат сам не покидал аула, но встречать гостей любил. Что он будет рад Конову и Степе, Майрам не сомневался.

...Дзамболат дремал на солнышке, когда рядом раздался резкий визг тормозов машины, замершей возле хадзара Гагаевых. «Майрам», определил старец, ибо никто так шумно не заявляет о своем прибытии. Сигналы запрещены, так он использует тормоза да шины в качестве шумовых эффектов. Майрам прибыл не один. За его спиной Дзамболат увидел невысокого полного мужчину в очках и тощего, нервно поглядывающего вокруг себя молодого человека.

— Мой дражайший прадед! — весело закричал Майрам. — Принимай в гости КИНО! — и показал поочередно на гостей: — Это режиссер Савелий Сергеевич, а это кинооператор Степа. Приехали в Осетию снимать фильм о твоем сыне Мурате. С тобой хотят поговорить...

Полную свободу дал Майраму Конов — гони куда хочешь, да только не молчи — рассказывай, показывай, знакомь с людьми. И не знал Майрам, то ли он остался таксистом, то ли сделал режиссер все-таки из него гида. Две недели носились по республике. Куда Майрам только ни возил режиссера! Всем родственникам и друзьям представил. И вот теперь привез в Хохкау.

Дзамболат встретил их чинно, усадил сперва за фынг — невысокий треножный столик, на котором через пять минут уже находились традиционный сыр, холодное мясо, чурек, графин с аракой — об этом побеспокоилась жена внука Габо.

— Арака?! — поразился Конов.

— Только для тебя разрешил поставить, — важно заявил Дзамболат и попросил Майрама перевести свои слова. Его сиплый, скрежещущий голос надтреснуто взвился и оборвался невнятным шипением. Майрам, боясь обидеть старца жалостливым взглядом, отвернулся и смотрел в сторону до тех пор, пока Дзамболат не справился с волнением и вновь не заговорил:

— Все сегодня будет так, как бывало шестьдесят лет назад. Сперва мы посидим за фынгом, пока женщины накроют настоящий стол, — так всегда делали в осетинском доме. И чурек испекут, Мурат всегда настаивал, чтоб на столе был чурек. Но есть его я вас не заставляю...

— Есть будем только чурек! — выслушав перевод, немедленно откликнулся Савелий Сергеевич и требовательно поглядел на своих спутников — он был в восторге от того, что Дзамболат демонстрирует им этикет осетин, знакомит с традиционной пищей.

Старец скептически посмотрел на правнука.

— Что вы знаете о нашей жизни? Вы совсем по-другому живете! — голос его опять сорвался. Заметив, что Майрам невольно поморщился при звуках, вырвавшихся из его горла, Дзамболат укоризненно покачал головой. — Вот ты не понимаешь, почему я отказался от операции...

— Не понимаю, — сознался Майрам. — Лучший хирург брался...

— А ты подумай, почему я не разрешил ему ковыряться в моем горле... Сейчас я сижу перед вами человек человеком, хоть голос и плохой. От ветра не шатаюсь, спину не гну, ноги еще ходят. Если народ очень попросит, я и станцевать смогу...

Не веришь? — спросил он, увидев, как усмехнулся Савелий Сергеевич.

Майрам глянул на прадеда. Время испещрило морщинами его лицо и шею, разукрасило нос синими прожилками. Но он по-прежнему был в по-щегольски широких галифе, хромовых сапогах, сверкавших жгучей чернотой, кончики темных усов лихо тянулись в небо... Казалось... прадед не чувствовал тяжести своих лет! Майрам невольно восхищенно причмокнул губами.

Конок и Степа заулыбались. Дзамболат весело засмеялся; подморгнув им, поведал о первой своей встрече с врачами.

— Я им говорю: никогда не болел, сколько помню себя — всегда джигитом был. А они окружили меня в своих белых ха латах, таких белых, что от них глаза болят, и твердят: «Операцию делать надо, а то совсем без голоса останетесь». А я им в ответ: сколько еще проживу? Три года? Пять лет? Я их и так проживу. А сделаете операцию, вложите в горло трубочку, мой Аланчик обязательно окрестит меня, такую возможность ни за что не упустит, начнет, знаете, как меня звать? «Эй, трубка, иди сюда!» И пойдет по всему аулу... У меня столько детей, а у них еще больше своих — всем неприятно будет и обидно за меня...

— Но это же не так, — осмелился прервать его Степа. Дзамболат отмахнулся от его слов.

— Через два дня опять стучусь к врачам в кабинет. Выбрал время, когда все доктора там собрались. Вошел и говорю главному из них: «Выписывай меня, дорогой, надоело дедушке спать одному».

— Так им и сказал? — заулыбался Майрам.

— Так им и сказал! — энергично махнул рукой старец и добавил: — Смеялись, но в тот же день выписали, — вытащив платок из кармана галифе, Дзамболат развернул его во всю ширь моря и провел кончиком по заслезившимся от смеха глазам. — Учись у меня находчивости, Майрам, учись. Уходя, я им сказал: «Не ждите меня больше, белохалатники. — Он явно гордился тем, как дал врачам полный отказ. — И ты, Майрам, не старайся меня уговорить. Ничего у тебя не получится, потому что я видел человека, которому сделали такую же операцию. Храпит своей трубкой — куда там реактивному самолету?! Звук та кой же железный. Первый раз ночью услышал его, думал: воз душная тревога! У нас свои требования к жизни, Майрам. А вы совсем по-другому живете...

После застолья Дзамболат приступил к не раз слышанному Майрамом рассказу о роде Гагаевых.

— Наша фамилия и сейчас не такая уж большая — всего двенадцать дворов. В этом мы не виноваты. Нас осталось мало, потому что свято мы берегли свою честь. Два века не мирились мы с Дудоевыми. Если спросишь меня, из-за чего началась эта кровавая вражда, — не скажу тебе. И отец мой и дед не помнили. И прадед. Хотя из-за нее редкий мужчина нашей фамилии умирал своей смертью. Чуть ли не каждый год стоял плач то у одних ворот, то у других. Каждый год кинжалы обагрялись кровью. Гагаевым неведома была причина вражды, но они знали, что Дудоевы обидели их предков, и кровью смывали, эту обиду...

Всегда, когда Дзамболат или кто другой из родственников: начинал говорить об этой двухвековой вражде, в словах было возмущение этой кровавой местью, но в глубине души они гордились, что их предки не шли на поклон к обидчикам, не мирились, хотя и не знали причины вражды. Вот от каких настоящих горцев идет их род! Вот какие они! И не важно, что дети росли сиротами и сами готовились к насильственной смерти. Это их не трогало, ведь это случилось не с ними, а с теми, от кого они пошли, и чью боль, чьи слезы не ощущали, не видели....

— Когда-то наша фамилия была одной из самых могущественных во всем алагирском ущелье. А теперь я всех мужчин Гагаевых в лицо знаю, — и тут же спохватился и горделиво произнес, — да и Дудоевых сейчас не больше десяти дворов! Вот как жили наши предки, — он всматривался в лицо Майрама, стараясь угадать, проникли ли его слова парню в душу. — Вечно над нами висела опасность получить пулю в лоб, но никого из них нельзя было упрекнуть в трусости и бесчестности. И если хочешь знать, род Дудоевых уже не чистой их крови. У них в одно время вообще не осталось мужчин. И по решению старух к одной из женщин был допущен какой-то странник, от которого и пошли нынешние Дудоевы. А что им оставалось делать? Не погибать же роду! В таких случаях наши законы позволяли это. Кровная месть завершилась тем, что Дудоевы выкрали у нас того грудного мальчишку, что родился после меня, и усыновили его. Волей-неволей и мы стали их родственниками... Так что и наша кровь течет в их жилах. Дед по матери мне рассказывал, будто мальчишку украли не без ведома и не без помощи одной из наших женщин, — задумчиво сказал Дзамболат и неожиданно закончил: — Кто она была, так и не узнали, но она была мудрой. Молодец! — видимо, он по взгляду Май-рама уловил, что тот не ожидал услышать от старца такой похвалы, и в укор парню непримиримо заявил: — Проливать кровь всегда плохо. И тот, кому удается прекратить кровопролитие, — достоин уважения.

Майрам слушал внимательно прадеда. Чудились ему в его рассуждениях какая-то нелогичность, противоречия. Но ему никак не удавалось уловить, что же смущает его, вызывает внутренний протест... Майрам с малых лет привязан к Дзамболату. Посещал ли старец их дом в Орджоникидзе или Майрам оказывался в Хохкау, но правнук не сводил глаз с колоритной фигуры старца. Дзамболат всегда носил черную черкеску с погасшими от времени газырями. Высокий, широкий в плечах, он был узок 13 талии, и черкеска, перехваченная тонким, отделанным тусклым серебром горским поясом, была очень ему к лицу. На людях он появлялся непременно с кинжалом на поясе. Этот кинжал не раз снился Майраму. На ножнах был старинный орнамент, массивная рукоятка играла переливами всех цветов радуги. Малышу очень хотелось увидеть лезвие кинжала, и он всегда с нетерпением ожидал, когда на стол вывалят куски мяса и положат сверху целиком зажаренную голову барана. И всегда с огорчением вздыхал, когда Дзамболат вместо того, чтобы орудовать кинжалом, вытаскивал из кармана охотничий нож и ловко разрезал баранину на куски...

Чем старше становился Майрам, тем больше его занимал прадед. Он хотел понять его. Почему-то Майрам чувствовал себя неловко в его присутствии. Не мог уяснить, в чем причина, отчего у него появляется смутное беспокойство, но подозревал, что это ответная реакция на пренебрежительное, настороженное отношение прадеда к нему. Как-то их побывка в Хохкау затянулась, и Майрама усадили делать домашнее задание. Когда скрипнула дверь, малыш не оглянулся, решив, что это вошла мать, и продолжал корпеть над заданием. Старец, видимо, долго стоял над школьником, всматриваясь в буквы, выползающие из-под пера. Когда Майрам, наконец, оглянулся, лицо у Дзамболата было не то задумчивым, не то хмурым. Мальчик хотел вскочить, но прадед нажал ему на плечо, не позволяя подняться, и медленно возвратился в гостиную. Он не сказал ни одного слова — ни плохого, ни хорошего, а на душе у Майрама осталось беспокойство, смутная тревога. И с тех пор уже многие годы набегает она на Майрама, когда он видит Дзамболата...

Лишь после того, как случилась беда с отцом Майрама Измаилом и его посадили в тюрьму, а Майрам бросил школу и начал работать шофером, чтобы обеспечить семью, ему показалось, что прадед стал с симпатией относиться к нему. Он не мог привести ни одного факта в подтверждение, ни одного слова Дзамболата, который внешне оставался таким же суровым. Но Майрам внутренне ощущал потепление, исходящее от прадеда.

А после рождения первого праправнука Дзамболата, Майрам просто ахнул, увидев прадеда. Оказалось, что он не всегда суров, что умеет и сам радоваться, и дарить улыбки людям. А когда радуется, — годы покидают его, и выясняется, что бодрости в нем немало, да скрывает ее, старается и походкой, и жестами подчеркнуть свои годы, точно боится упреков в мальчишестве. Из-за этого и в кино-то ходит редко, хотя любит его. Если кто-нибудь заглянет в гости к ним, Дзамболат ни за что не останется у телевизора да еще постарается сделать вид, что ящичек его совершенно не интересует, и ему все равно, что там показывают. Махнет рукой в ответ на вопрос, не занят ли он: «Сижу себе, подремываю по-стариковски...» И невдомек гостю, что Дзамболат, неторопливо беседуя, одно ухо направляет в его сторону, а другое навострил туда, откуда доносятся глухие эфирные голоса. А потом, когда гость покинет дом, прадед будет дотошно расспрашивать правнуков о том, что же произошло на экране, что случилось с этим безбородым стариком и его легкомысленной дочерью, которая привела в дом женатого человека...

Смотрит Дзамболат все, что показывают по телевидению: и фильмы, и репортажи, и передачи мод, и футбол, и хоккей, и художественную гимнастику, — и все с одинаковым интересом. Сидит, уронив на костыль сложенные одна на другую руки, и, упершись бородой на них, глаз не сводит с экрана. Огромная шапка отбрасывает на стену замысловатую и неподвижную тень. Ни возня мальчишек, ни лай собаки, доносящийся со двора, не могут его отвлечь. Лишь когда маленький Аланчик, умеющий, как никто другой, повелевать старцем, уронит горячую головку ему на колени и захрапит, Дзамболат отрывается от экрана и зовет сноху...

Однажды Майрам слышал сказки, которые Дзамболат рассказывал детям, и поразился: в них действовали и злодеи-ученые, и бизнесмены (и как только он смог выговорить это заморское слово?!), и чапаевцы, носились с шумом самолеты, взрывались атомные бомбы, играли в хоккей наши и канадцы, и чего там только не было, в этих необыкновенных сказках-коктейлях. И все это действовало, боролось, попадало в сказочный заимок, а то и в подземелье, вырывалось из хитроумных сплетений и пут бандитов, уничтожало зло, спасало красавиц, скакало Имеете со сказочными богатырями-нартами на быстромчащихся скакунах. Вот какой забавный налет привносило в сказки ежедневное просиживание старца у голубого экрана....

До чего же он любопытен в свои годы! И как любит новые знакомства! Подолгу сидит с гостями, приехавшими издалека, расспрашивает их дотошно и нудно, слушает с затаенным вниманием, и не уловить, что означают его частые кивки головой... Особая страсть у него к технике, машинам, тракторам, комбайнам. В молодости он не мог пройти мимо огненного коня, Доглядит на него сбоку — и через миг оказывается на нем. Это страстное желание поездить (на чем бы то ни было!) осталось у него до сих пор. Оседлал он и первый трактор, пригнанный Агубе из долины. А после этого и пошло: стоило какой-нибудь невиданной им доселе марки машины появиться в ауле, как Дзамболат оказывался тут же возле нее. И ни разу он не упустил такого случая. Все новые тракторы и комбайны подвергались его настырным набегам. Для этого он отправлялся и в. Нижний аул. Он упорно взбирался в кабину или на площадку и нетерпеливо понукал трактористами и комбайнерами. «Нива» качалась по рытвинам поля, и в такт ей качалась белая борода старца. Степной корабль делал круг по полю, Дзамболат просил остановиться и, кряхтя, с нарочитыми вздохами и охами, ссылаясь на боль в пояснице, сползал на руки ожидавших его сельчан. И не дай аллах, кто-нибудь из не очень почтительных к старцам механизаторов пытался испробовать машину, не пригласив Дзамболата. Жестоко расправлялся он с ними. И речь на кувде посвятит неуважительному и всех его родственников пристыдит... Не постесняется это сделать и при гостях из соседних аулов да еще и в праздник! А бывает, и пригрозит сочинить песню на целую фамилию, которой принадлежит человек сей. И поверьте, в следующий раз, пригнав из города машину, механизатор направит ее не в колхозный парк, а сперва к дому Дзамболата, и слезно станет умолять его испытать машину и высказать свое веское мнение. И Дзамболат, в конце концов, смилостивится и уступит уговорам, но чего это стоит провинившемуся!..

...Прадед неожиданно поморщился, глухо произнес:

— Не знаете вы, молодые, прежней жизни. И счастье это ваше и... беда. Потому как не можете оценить нынешнюю. Да и молодежь пошла совсем не та. А почему? — задал Дзамболат вопрос и сам же живо откликнулся: — Потому что забияка не боится сдачи. Скажите, вы, люди ученые, почему слышим, что там-то кто-то кого-то ударил ножом, там подрались, а?

Савелий Сергеевич как сел напротив старца, так жадно и не сводил с него глаз, только слушал его голос и перевод Май-рама.

— Не знаете? — обрадовался старец и загадочно улыбнулся. — А я вот знаю, — и выждав паузу, заявил: — В мое время каждый осетин был вооружен: на поясе кинжал, пистолет, под буркой винтовка... Попробовал бы кто-нибудь его обидеть. Да ром не прошло бы. Затевать ссору — значило играть не только чужой, но и своей жизнью. И не только своей. Если первая стычка и закончится для тебя хорошо, — все равно всю жизнь должен будешь опасаться кровной мести. И ты, и все твои родственники. И даже те, кто еще не родился! Люди знали это и избегали ссор. Выходит, оружие заставляло всех жить в мире и покое, не вспыхивать гневом по пустякам. Чужой кинжал сдерживал и задиристых. Э-э, в наше время кинжал был родным братом каждому горцу. Но вот люди перестали носить оружие — и появились хулиганы... Опять ты улыбаешься, Май-рам! Неверно говорю, что ли?

Савелию Сергеевичу ничего не стоило опровергнуть доводы прадеда. Печальный опыт человечества свидетельствует о том, что оружие только до поры до времени является сдерживающим тормозом, но если его пускают в ход, то гибнут сотни и тысячи людей... Тоже мне оружие — кинжал! Как сравнить его с сегодняшним, что не разбирает мужчин, женщин, детей, стариков — всем несет гибель... Нет, лучше не иметь оружия под рукой — мало ли какие страсти могут разгореться из-за чепухи?! Вон Гагаевы даже и не помнили, из-за чего возникла кровная месть их с Додоевыми... Да и сам старец верит ли тому, что утверждает?

Видимо, об этом же подумал Майрам. Озорная мысль пришла ему в голову. Вспомнив огромный красавец-кинжал Дзамболата, он спросил невинно:

— Дада, где тот кинжал, что я любил? Почему не с вами? Старец весь раскраснелся от похвалы кинжалу, торжествен но заявил:

— Я его подарил Владимиру Тхапсаеву. Видел я его на сцене. Молодец, джигит! Настоящий нарт! Театр приезжал в аул, и мы после спектакля устроили артистам кувд. Володе понравился мой кинжал, и я преподнес его ему. Снял с пояса и подал на виду у всех. Когда он стал отнекиваться, я сказал: «Возьми, в театре он нужнее!».

— Я видел кинжал на нем, когда он играл Сармата, — сказал Майрам.

— Вот-вот! — удовлетворенно закивал головой Дзамболат. — В театре он нужен. А мне зачем? Сейчас их никто не носит. А там пусть люди видят, какой кинжал был у моего деда, попавший ко мне по наследству, — хотя старец говорил весело, по лицу было видно, что ему жаль и кинжала, и воспоминаний, связанных с ним. — Я с этим кинжалом на всех свадьбах появлялся... — Он вдруг ошеломленно глянул на Майрама, потом на Конова, Степу и погрозил пальцем правнуку: — У-у, хитрец! Знаю, почему спросил меня о кинжале. Смеешься над старостью, Майрам? Мол, слово — одно, а дело — совсем другое? Может, ты и прав: кинжала у меня нет, а чувствую себя спокойно... Раньше так не могло быть...

Старец умолк. Конов и Степа молча ждали рассказа о Мурате. Но Дзамболат подозрительно притих. Майрам искоса поглядел на него. Прадед ссутулился, глаза его поблекли, заскучали, брови нахмурились. Годы будто разом навалились. Чтоб взбодрить его, Майрам прибег к верному, не раз проверенному средству.

— Неужели дядя Мурат, возвратись домой с гражданской войны, в течение семи лет ни словом не обмолвился о своих подвигах? — невинно спросил он.

Дзамболат задорно усмехнулся:

— Вот ты бы на его месте... Впереди себя пустил бы посыльных протрезвонить на весь мир о твоем геройстве, даже если бы ты возвращался домой не с фронта, а с городской ярмарки. Мурат, тот был другой...

Дзамболат прищурился, глянул на солнце, сверкнувшее из-за горных вершин. Он помнит, как тихо и скромно возвратился домой Мурат. Не было ни криков, ни бешеной скачки, ни стрельбы из винтовок в воздух, просыпайтесь, мол, люди, выходите из хадзаров, встречайте — я возвратился. Утром аульчане встали, глянули, а со двора Гагаевых направляется в поле, спокойно вышагивая рядом с отцом и одноногим Урузмагом, Мурат. Стыдясь своих очков, он коротко здоровался с односельчанами и, односложно ответив, что все в порядке, спешил отойти, чтоб не вдаваться в излишние подробности. И через несколько дней во время раздела земли, глядя на громко галдящих, с лихорадочным блеском в глазах аульчан, Мурат дивился, куда девалась с детства воспитываемая сдержанность горцев, и терпеливо ждал, когда и до него дойдет очередь. Напоследок вспомнили и о нем. Ему, неженатому, определили клочок земли на другом берегу речки. Он попросил разрешения использовать участок, который когда-то сами Гагаевы и создали, таская на спине землю в гору, тот самый террасный клочок, из-за которого погиб его брат Шамиль и который, не возьмись за его возделывание похищенная Зарема Дзугова, пропал бы. Мурат знал, что ему ежегодно придется дважды поправлять, а то и вовсе заново выстраивать ограждение, чтобы земля, видя мученья горца, не сбросилась с утеса в речку. Можно было, подобно многим соблазненным легкой жизнью, отправиться на равнину, где Советская власть выделяла беднякам плодородные участки. Но Мурат не пожелал покинуть Хохкау.

Шел уже тысяча девятьсот двадцать седьмой год. Март предвещал теплую весну, но апрель оказался на редкость капризным. После необычайно жарких дней, когда снежные покровы в горах стали исходить шумными ручьями, от обилия которых речка набухла, бурные воды ее захлестывали бревна, переброшенные с берега на берег, и все возвещало о торжестве солнца, вдруг поутру на ущелье опустилось невесть откуда взявшееся белесое покрывало, пошел мелкий дождь, к вечеру превратившийся в снег. Жесткая крупа больно хлестала по лицу брата Мурата, Умара, наводя на него тоску и отчаяние. Жара обманула нетерпеливого горца, и он, не дожидаясь общего решения земляков и традиционного праздника сева, бросился на поле и успел посадить кукурузу на доброй трети площади и теперь с трепетом всматривался в небо, боясь гибели семян. Мурат тоже поднялся на участок. Но не потому, что он тоже поспешил с севом, нет, он не только не поддался соблазну, но и пытался пристыдить брата, остановить его. Привело Мурата сюда желание уточнить, придется ли укреплять каменные ограждения террас, не позволяющие почве соскользнуть вниз с покатой плоскости горы. Он посмотрел на спину Умара, на его опущенные руки, и ему стало очень жаль брата. Но он не успокаивал его, понимая, что словами тут не поможешь. Единственная надежда, что ветер переменится и унесет грозную тучу. ...Снизу, из аула донесся тонкий голос. Мурат всмотрелся в маленькую фигурку. По тому, как неистово махал подросток шапкой, зажатой в кулаке, как от усердия в такт взмахам двигалась его голова, Мурат догадался: это Хаджумар, тринадцатилетний сын Умара. Кто еще может так азартно звать его? В груди Мурата точно прошелестел теплый весенний ветерок. Для всех других — и для взрослых, и для детворы, для горянок — Л1урат был молчаливым бобылем, посуровевшим за годы скитания и пребывания на фронте. Для всех аульчан, но только не для Хаджумара. Племянник знал, какой дядя задушевный и добрый человек. А как рассказывает разные истории! Не удивительно, что Хаджумар стал тенью Мурата, стремясь все время быть рядом с ним. И сейчас, не будь серьезной причины, он полез бы следом за дядей в гору. Хаджумар стоял на берегу реки и отчаянно махал шапкой, прося спуститься. Умар и Мурат переглянулись. Что могло случиться? Мурат перевел взгляд на свой дом и увидел во дворе спешившихся всадников. На головах их тускло поблескивали козырьками милицейские фуражки...

— Пошли, — коротко прокричал Умар и стал спускаться по узкой горной тропинке, с незапамятных времен проложенной горцами меж каменных громад горы.

— Что бы это значило? — думал Мурат, следуя за Умаром. Давно уже никто не приезжал в гости к нему. Он жил, наслаждаясь тишиной гор, отдавая всего себя занятиям, так необходимым в ущелье: обработке земли, сенокосу, пас овец... И рубашка на нем была из домотканого материала, и сапоги на ногах из выделанной самим Муратом кожи... Так было привычней и дешевле. Умар, возвращаясь из города, подолгу чертыхался» рассказывая, как дороги сукно и обувь на базаре...

Кто же мог прибыть? И что их занесло сюда, в поднебесный аул?

Хаджумар встретил отца и дядю возле мостика, сложенного из двух перекинутых через реку обструганных деревьев, возбужденно заговорил:

— Я первым заметил, что к аулу приближаются три всадника. Все вооруженные. Сразу понял, что не к добру. Вас спрашивают, дядя Мурат. Что-то о вашем оружии говорят... Я к деду, а его нет дома, к Урузмагу — тоже нет...

— Помолчи, сын, — оборвал подростка Умар.

Одного из трех пришельцев Мурат узнал — это был Тимур из Нижнего аула, вот уже три года работающий милиционером; и изредка наведывавшийся в Хохкау. Двух других Мурат видел впервые. Тимур явно был не самый главный среди них — и держался он позади, и поглядывал на сослуживцев заискивающе, готовый броситься выполнять любой их приказ. Старшим среди милиционеров был человек со шрамом, пересекавшим лоб и щеку. «Саблей задело», — решил Мурат: шашка выбила бы глаз напрочь. Тимур доложил ему, кивнув на Мурата:.

— Товарищ Коков, это он.

Коков, определив, что старший из братьев Умар, почтительно, но со знанием своего достойного положения поздоровался сперва с ним, а потом повернулся и к Мурату:

— Мы к тебе. По делу.

— Войдемте в дом, — предложил Мурат и крикнул Хаджумару: — Почему поводья не берешь?

— Некогда нам, — покачал головой Коков. — Задание получили — преследовать бандитов. К вам попутно заглянули.

— Говорили, что с бандой полковника Гоева уже покончили, — удивился Умар.

— С ним-то покончено, да остатки банды пробрались в ваше ущелье, — огорчился старший. — И кулачье голову подымает — убийства, диверсии, вредительство...

Вспомнили обо мне, — обрадовался Мурат. — Ну что же, опять сниму со стены винтовку и шашку. Он уже готов был сказать, что через пять минут выступит вместе с ними в погоню...

— Несознательный ты человек, Мурат, — неожиданно заявил Коков. — Можно сказать, сам напрашиваешься на арест.

Он говорил так, будто мог тут же на месте осудить горца, и только снисходительность к человеку, мало что смыслящему в политике и текущем моменте, заставляет его терять время на разговоры. Мурата не столько оскорбили его слова, сколько безразличный, неуважительный тон. Давно не навещавшее чувстве гнева заполнило его нутро.

— А что он такое натворил? — услышал он слова брата.

— Указ об изъятии у населения оружия зачитывали и у вас па сходе. А вот брат твой не сдал ни винтовку, ни пистолет, ни шашку. Так что неси, Мурат, все, что у тебя есть.

Мурат знал, что соседи из-за своих заборов и окон внимательно следят за тем, что происходит в его дворе, ведь по нынешним временам приезд милиции что-то да значит. Обида ли, гнев ли заставили его ответить жестко и непримиримо:

— А вы мне давали мое оружие?! — он недвусмысленно обошел милиционеров, встал между ними и входом в хадзар, положил руку на кинжал. — Хотите быть гостями — вот дверь в мои дом. Не желаете — уходите. Все равно оружие не отдам!..

Хаджумар, блеснув глазенками, присоединился к дяде, готовый по первому его слову броситься на пришельцев. Коков покосился на подростка, устало вздохнул. Шрам на его лице побагровел. Не один раз ему приходилось изымать оружие, и он знает, как горцы привязаны к нему. И этот не хочет понять, что не уйдут милиционеры, не изъяв оружия. Стремясь избежать насилия, Коков произнес мягко:

— Мурат, мы не подозреваем тебя в том, что ты можешь направить оружие против власти и народа. Нам известно со слов Тимура, что ты живешь тихой жизнью. Ну и занимайся своим хозяйством дальше. Зачем тебе оружие? Неровен час, нагрянут бандиты, и оно окажется у них. Так что лучше вручить его нам. Согласно Указу. Добровольно.

— И там, в Указе, сказано, что следует отнимать оружие, преподнесенное в подарок?

— Кх! — недоверчиво хмыкнул Коков. — Дарить может любой.

— А дяде Мурату — командиры! — звонко прокричал Хаджумар.

— Ты-то откуда знаешь про командиров? — оборвал его Коков; он пощелкал кнутом по голенищу сапог, предупредил: — Не испытывай наше терпение, Мурат. Ты ведешь себя так, будто с самим Чапаевым в атаку ходил.

— Не ссорься с властью, брат, — поспешил встать между ними Ум ар. — Покажи надписи. Увидят, от кого подарок, — может, успокоятся...

— Да, да, покажи оружие, — попросил и Тимур, не ожидавший от тихого и рассудительного Мурата такого упрямства.

Мурат вздохнул, нехотя согласился:

— Показать вам оружие я покажу, — и предупредил: — но не отдам! Хаджумар, сними со стены шашку, ту, что справа висит, — и неожиданно расщедрился: — А-а, можешь принести п пистолет, и винтовку.

Милиционеры и Мурат, гневно перестреливаясь взглядами, терпеливо ждали возвращения Хаджумара. Тот вышел, торжественно и бережно держа в одной руке винтовку, в другой — шашку и пистолет. Мурат ловко выхватил шашку, сунул ее под нос старшему:

— Здесь вот чья фамилия? Читай!

— «От командарма Уборевича», — брови Кокова недоверчиво взметнулись вверх; когда же он прочел на пистолете фамилию Буденного, то по-новому взглянул на Мурата. — Да кто ты такой?!

— У них спроси, — показал рукой на надписи Мурат. — Можешь и у Ворошилова. Мы вместе чай пили после боя.

— Чай?! — поразились милиционеры.

— Дядя Мурат, — радуясь, что все улаживается, прокричал Хаджумар. — Можно я им орден покажу? Боевого Красного Знамени!

Коков вдруг вскинул глаза на Мурата:

— Погоди, погоди, так твоя же фамилия Гагаев! Это не тебя звали «Северным Чапаем»?

— Шутили так, — улыбнулся Мурат. — Федька прозвал...

— Ты жив?! — воскликнул Коков. — Почему же не дал знать о себе?! Почему пропал?!

— Не пропал я, здесь жил, — развел руками Мурат.

— Да знаешь ли ты, что тебе в Архангельской области памятник поставили?! — Коков во все глаза смотрел на горца, небритого, в промокшей черкеске с порванным, неумело заштопанным воротом. Вот он, герой гражданской войны, которого лично знают Ворошилов, Буденный, Уборевич, которому при жизни поставили памятник, потому что в Архангельск по ошибке пошел ответ, что Гагаев не возвратился в Осетию, и там решили, что он, как многие в ту пору, в дороге стал жертвой холеры, вольно гулявшей по измученной земле. А этот человек возвращается в родной аул и, будто не было у него легендарных подвигов, усердно обрабатывает клочок земли, никому не обмолвившись и словом, кем он был и как прославился. Не верится!..

— Это ты участвовал в захвате Царского села? Арестовывал генерала Краснова?

— Было, — кивнул головой Мурат.

— Я же о тебе все знаю! — закричал Коков. — Большое письмо пришло из Архангельска. Сам читал его, сам запросы в районы давал... Мне бы сейчас найти этого работничка из райцентра, что ответ дал, будто Мурат Гагаев на их территории не проживает!? Ты был среди тех, кто усмирял контрреволюционное Быховское восстание, — стал вспоминать Коков, — кто освобождал отряд Финляндской Красной гвардии, обезоруживал польский легион Домбро-Мусницкого, сражался с белофиннами... Что еще я не назвал?

— Всего не упомнишь, — сказал Мурат и тряхнул оружием: — И винтовка метко бьет, и клинок острый... Готов ехать с вами. Возьмете?

— Конечно! — широко заулыбался довольный таким исходом стычки Тимур.

— Отставить! — оборвал его Коков.

Тимур недоуменно переглянулся с Солтаном: никогда не было, чтоб они отказались от добровольных помощников, наоборот, сами обращались к населению оказывать содействие в поимке бандитов. И Мурат обидчиво прищурил глаз. Коков положил ему на плечо ладонь, мягко сказал:

— Не имею права подставлять тебя под пули бандитов. Тебя уже и так один раз похоронили. Дай народу узнать и увидеть тебя.

— Меня не стыдишься, пощади уши моего племянника, — кивнув на Хаджумара, поморщился Мурат. — Что он скажет, если я дома останусь? Кому нужны мои винтовка и шашка с дарственными надписями, если Мурат у домашнего очага отсиживается, когда другие гоняются за бандитами?! Нет, не таким: родила меня мать.

В дороге Коков продолжал расспрашивать Мурата. Тот отнекивался:

— Не помню...

— Надо, надо все помнить! — возразил Коков. — Все яростные атаки и жаркие бои в обороне — зимой и летом, в горах и на равнине, в лесах и на болотах, в жару и холод... Разве можно забыть, как по тебе строчили пулеметы, как рядом взрывались снаряды, взметая землю и снег, сверкали шашки, храпели кони, кричали и стонали люди?.. Нет, человеку, испытавшему это, суждено и жить и дышать им до самой смерти, — он вновь оживился: — Помню, как много в письме рассказывалось о твоих подвигах в тылу белых. И это забыл?

— Нет, не забыл, — усмехнулся Мурат. — Когда англичане и Колчак пошли на соединение друг с другом, я сам попросил, чтоб мой отряд был маленькой собачкой.

— Собачкой? — удивился Коков.

— На медведя никогда не охотился? Одному на него нельзя — он тебя разорвет. С собачкой надо идти. С умной. Ты идешь на медведя — он на тебя идет. Держи кинжал и жди. Медведь к тебе подошел, лапы поднял... И тут собачка — маленькая такая, едва видна — цап его за это место! Медведь о тебе забыл, назад оглядывается. А ты скорее шагни вперед и коли его!..

— Здорово! — засмеялся Тимур.

— А за что тебя трибунал судил? — вспомнил Коков. Мурат поежился, кисло улыбнулся:

— Своевольничал я, хотел сразу всех людей счастьем одарить... — и умолк, ушел в себя; ему от одного упоминания о давнем происшествии стало не по себе...

...Пожилой, недоверчиво косившийся на их винтовки горец заявил, что не встречал ни трех вооруженных людей, ни отряд милиционеров.

— Ты или слепой, или живешь не в этом ауле, — кивнув на раскинувшиеся вдоль крутого берега сакли, нахмурился Коков.

— Здесь я родился, — здесь и умру, — возразил горец. — И на глаза никогда не жаловался.

Коков неожиданно зло и длинно выругался. У крестьянина то ли от страха, то ли от обиды задрожали руки. Чтоб не выдать свое смятение, он торопливо засунул руку за пояс, жалобно произнес:

— Разве вина человека, если он не видит того, чего не было? Зачем ругаться? Или думаешь, вру?

— Верю, верю тебе, — успокоил его Коков, — а ругань моя не в твой адрес. Предназначена тому, кто по десять раз в день меняет свои намерения.

Солтан прыснул в рукав.

— Видишь, и он смеется над тем же человеком, — усмехнулся Коков. — Ну и командиром наградило нас начальство! Из себя он видный, да дела нет. Договорились же ясно и четко, что всем отрядом окружаем лесок на этом, северном склоне горы, а встречу назначили у твоего аула, земляк. А где отряд?

— Может, еще придет, — высказал надежду Тимур.

— Жди! — чертыхался Коков. — Произошло то, что всегда случается с нашим «драгуном»: кто-то по пути сюда что-то ему нашептал, показал другой ориентир, — он и свернул в сторону, — глянув на молчаливо слушавшего его Мурата, Коков резко повернулся к нему на седле. — Он однажды ночью заставил нас окружить Унал, а утром стал обшаривать двор за двором, уверяя, что у него верные сведения и преступники на ночь остановились в ауле. И смех и грех: и бандитов не оказалось, и обыском обидели аульчан. Кое-кому из милиционеров понаставили синяков за то, что заглядывали не на ту половину хадзара. Вот так! — Поежившись, он приподнял воротник шинели, еще глубже втянул шею в плечи. — Апрель, а холод февральский... С неба сыпет не переставая дождь-не дождь, снег-не снег...

— Что же делать будем? — тоскливо спросил Солтан с напускной сонливостью в голосе, намекая на то, что следует дать отбой и спрятаться где-нибудь под крышей.

Словно не уловив намека, Коков раздраженно дернул плечом.

— А что станешь делать? Придется искать отряд.

— Мы ищем отряд или бандитов? — серьезно спросил Мурат.

В его вопросе слышался явный подвох. Не думает ли он, что им вчетвером под силу поиски троих вооруженных до зубов бандитов?

— Лес вон какой, — показал на гору Коков, — его и полком: не охватишь. В стоге сена легче иголку найти...

— А зачем углубляться в лес? — пожал плечами Мурат. — Они же не век собрались сидеть в лесу? Когда-то выползут. Вот и следует устроить засаду там, откуда они выйдут...

— А кто нам укажет такое место? — невольно присвистнул Солтан.

— Верно, кто? — поддержал его Коков. — Они ведь дороги обходят, свои тропинки ткут.

— Они точно в этом лесу? — спросил Мурат.

Коков подробно рассказал, на чем основано такое предположение. В трех высокогорных аулах в течение последнего месяца исчезло несколько баранов. Брали их по одному, поочередно с каждого из этих аулов, в том порядке, в котором они расположены с запада на восток. Если провести через них полукруг, то он примыкает к этому лесу. Где же могут укрываться бандиты, если не в нем?

— Наш аул ближе всего к лесу, — вмешался в их разговор крестьянин, — а ни у кого ни одна овца не пропала!..

— Но и хитрый волк никогда не трогает скотину вблизи своего логова, чтоб не вызвать гнев людей, — возразил Коков..

— Тоже верно, — согласился Тимур.

— Они на конях? — поинтересовался Мурат.

— Скорее даже у каждого по два коня, иначе им бы от нас не уйти, — пояснил Коков.

— Это лучше, — сам себе сказал Мурат.

— Что — лучше? — не понял Коков.

— Что у них есть кони...

Милиционеры и крестьянин молча уставились на Мурата. Коков нахмурил брови; кажется, он догадался, на что намекает Северный Чапай. Но он не успел и слова молвить, как Мурат приступил к расспросам горца:

— Значит ты отсюда родом?

— Да, — кивнул головой крестьянин.

— Ив лесу бывал?

— Бывал.

— А звать тебя как?

— Керим я...

— Скажи, дорогой Керим, в этом лесу много родников?

— В лесу? — он задумался. — Сам ни одного не видал и не помню, чтоб кто-то из земляков наткнулся на него... Но наверняка сказать не могу...

— Сами уточним, — сказал Мурат и задал очередной вопрос. — А по ту сторону горы река имеется?

— Это уж точно знаю: нет там реки! Только после ливня поток сбегает, и опять кругом сушь.

— Спасибо, уважаемый Керим, ты нам здорово помог, — пожал крестьянину руку Мурат.

— Я всегда рад помочь добрым людям, — гордо кивнул головой горец и, прижав ладонь к груди, неторопливо, с чувством собственного достоинства повернулся и пошел в сторону аула.

— И чем он тебе помог? — недоумевая, Коков пожал плечами. — Бестолковый человек.

— Он обременен другими заботами, — возразил Мурат. — Твои дела для него так же странны, как его заботы — для тебя. И он сейчас идет и думает о том, как бестолковы мы...

...Уточнить, есть ли в лесу родник, Мурату удалось легко. Милиционерам он запретил показываться вблизи леса. Сам безоружный, сел на коня, не взял ни винтовку, ни шашку. Только кинжал прихватил. Лес тянулся по берегу версты четыре. Мурат двигался по дороге вдоль реки параллельно лесу. Глядя на него, можно было подумать, что горец едет по своим нехитрым будничным делам или к другу-кунаку. Конь шел медленно, Мурат ни разу его не пришпорил. Всадник то и дело позевывал: ни дать ни взять горец, который вчера долго сидел на кувде, изрядно попивая араку и вдоволь закусывая мясом и сыром. И невдомек было, что он внимательно всматривался в тот берег, боясь прозевать любой ручеек, стекающий с лесистого склона горы... Добравшись до места, напротив которого лес внезапно убегал вверх, всадник вдруг о чем-то вспомнил, стал торопливо шарить по карманам. Он явно что-то забыл, без чего дальнейший путь становился бессмысленным. Огорченный, он повернул коня в обратном направлении и в сердцах огрел его плетью так, что тот стремглав поскакал к аулу...

Взбешенное от столь непривычного с ним обращения животное в несколько минут вынесло всадника к обрыву, в низине которого жались к лошадям посиневшие от холода милиционеры. Лошади, фыркая, тянулись к редкой прошлогодней травке, притаившейся меж камней... Мурат, довольный проведенным осмотром, спрыгнул на землю, поискал в кармане трубку, набил ее табаком, раскурил и только после этого произнес:

— В этом лесу бандиты или нет, покажет сегодняшняя ночь.

— Вы уже назначили им место встречи? — усмехнулся Солтан.

— Да, — серьезно подтвердил Мурат, — теперь я знаю два места, куда они ночью спустятся. Нельзя им не спуститься: коней поить нужно. Да и самим без воды как обойтись? Для спуска удобны только две ложбины, но одна из них совсем без следов. Наша беда в том, что подобраться к водопою трудно. Днем дорога ими наверняка просматривается. Ночью же из-под ног побегут камни. Да и пересечь в такой холод бурные воды Ардона — сложно...

— Какой же выход? — спросил Коков.

— От леса до воды метров сорок. И если учитывать, что им придется карабкаться вверх, то ясно: времени у нас достаточно, чтоб перестрелять их, если не сдадутся и попробуют бежать...

— Но как мы увидим их в темноте? — поинтересовался Тимур.

— Есть старинный способ, — кивнув милиционеру, мол, дельный вопрос задал, Мурат продолжил, — но придется идти в аул и просить там арбу с сеном...

— Возьмем. Под расписку, — успокоил Коков и улыбнулся. — На слово арбу не доверят...

***

...Им понадобилось четыре часа на то, чтобы приготовиться тс ночной засаде. В первых трех хадзарах, во дворах которых находились арбы, хозяева наотрез отказались их дать. Первый заявил, что сам собирается сегодня же отправиться в долину, второй сослался на неисправность, третий — конопатый горец — возмутился.

— Расписка? Зачем она мне? По судам ходить с ней? Мне еще этого не достает! Хватит с меня и других забот. Хотите получить арбу с сеном — платите и за арбу и за сено! Сполна!

— Враг ты! — обиженный его недоверием рассвирепел Коков. — Из тебя так и прет старорежимная гниль. А того не желаешь понять, что мы спасаем тебя от бандитов! Завтра нагрянут — за помощью к нам прибежишь, я уж тогда тебе кое-что напомню...

— Ко мне бандиты?! — изумился конопатый. — Да в своем ли ты уме? Что они у меня в доме найдут? Раньше — могли, а сейчас? Всего, всего, что было, не стало. Благодаря таким вот как ты начальникам. Так что бандиты теперь мне не страшны.. Приедут — сам распахну ворота: пусть поищут богатство..

— Коня угонят, — предостерег Тимур.

— Коня? — задохнулся от смеха конопатый. — Три года как продал его... Чтоб вам не достался!

— Так зачем же тебе арба? — еще сильнее разгневался Коков.

— А пусть стоит, — наслаждался его бешенством хозяин дома. — Моя арба: хочу даю, хочу — нет... Теперь тебе и продавать не стану...

— Ах ты подлец! — рука Кокова привычно рванула из ножен шашку. — Издеваться над народной властью?!

Солтан и Тимур успели перехватить руку, повисли на плечах командира...

Когда они тесной группкой, успокаивая на ходу Кокова, направились вдоль выстроившихся хадзаров аула, Мурат решительно произнес:

— В следующем доме я буду говорить...

Приметив арбу за забором, Мурат энергично постучал по калитке. Хозяином хадзара оказался Керим. Увидев его, вынырнувшего из низеньких дверей, Коков огорченно чертыхнулся, а Мурат, наоборот, широко улыбнулся и, сделав вид, будто они именно его и искали, обрадовано сказал:

— Уважаемый Керим, боялся, что не окажешься ты дома...

— Я же домой шел, — польщенный таким вниманием, горец бросился открывать калитку.

— Спасибо за данные о лесе — верными оказались.

— Я тот лес еще в детстве облазил, — довольно улыбнулся Керим. — И зверей не боялся...

Жил он бедно. Арба была, пожалуй, его единственным богатством. Но без нее было не обойтись, и Мурат сказал:

— Опять твоя помощь понадобилась... Ты уж извини, Керим, больше в вашем ауле нет у нас знакомых.

 

— Чего уж там, — добродушно махнул рукой крестьянин. — Все, что смогу, сделаю для тебя, дорогой...

— Арба твоя нужна.

— Вот эта? — Керим сделал щедрый жест рукой. — Пожалуйста!

— Она может пострадать, — предупредил Мурат.

— А-а! О чем разговор?! Новую сделаю. На что руки нам, если арбу не сделают?

— Нам и сено нужно. Не позволишь ли заполнить арбу?

— Вон сено, — показал крестьянин на полуразвалившийся сарай и направился туда, подхватив на ходу вилы, прислоненные к стене, с силой воткнул их в скирду. — Сейчас накидаю.

Мурату и милиционерам было неловко стоять в стороне и смотреть, как Керим расторопно укладывает в арбу сено.

— А других вил у тебя нет? — нетерпеливо спросил Мурат.

— Э-э, отстань, — шутливо замахнулся на них вилами крестьянин. — Гостю в доме осетина не положено работать... Через три минуты арба будет полна сена...

Коков обернулся к милиционерам:

— Чего стоите? Сходите за лошадьми и одну запрягите в арбу... Твою, Тимур...

— Погодите, — вмешался Мурат. — Наших лошадей нельзя. Вдруг они все здесь уже изучили и знают, у кого какая лошадь. Никого из нас не должны видеть на арбе. Попросим нашего друга Керима доставить арбу на место. Естественно, у тебя, дорогой, должна быть запряжена твоя собственная лошадь. Остановишь арбу напротив того места, где удобный спуск из леса к водопою. Не волнуйся, Керим, ничего с тобой не случится. Мы с Тимуром будем рядом — спрячемся в сене. Вы, товарищ Коков, и Солтан, с приближением темноты проберетесь к нам и заляжете слева, там достаточно камней, они вас прикроют. Никаких действий никому не предпринимать, пока я не скомандую. Ясно?

Тимур и Солтан переглянулись. Вроде у них есть свой командир. Как он посмотрит на то, что приказы стал отдавать Мурат? Коков хмуро глядел куда-то вдаль. И ему было не по «себе от того, что он как бы передавал своих подчиненных в руки нестроевого человека и сам оказывался в роли рядового милиционера. Но он пересилил себя и твердо произнес:

— Мне нравится твой план, Северный Чапай, — он подчеркнул его партизанскую кличку, как бы говоря этим, что только прежние подвиги Мурата заставляют его смирить свое честолюбие. — Ты его придумал, ты и командуй. Но и ответственность за исход операции полностью на тебе, — он обернулся к крестьянину. — Ты доставишь арбу на нужное место?

Хозяин охотно согласился. Через полчаса колеса арбы застучали по дороге. Керим оказался человеком смекалистым, с выдумкой. Услышав за спиной шепот Мурата: «Через десяток: метров остановись», — он дернул лошадь вправо, чтоб со стороны леса впечатление было такое, будто правое колесо затрещало и ободок отскочил.

— О-о, аллах! — громко застонал, зажаловался на свою судьбу Керим. — Тпру, черт! Опять то же самое колесо! — спрыгнув на землю, он забегал возле него, попытался приподнять арбу, так что она заходила из стороны в сторону. Потом постоял, задумчиво и огорченно поглядывая на колесо, и, вздохнув, отпряг лошадь, сел на нее и поскакал назад, к аулу...

— Молодец, Керим! — восхитился Мурат, прикинув, что теперь, при нынешнем положении арбы, не придется тратить драгоценные секунды на то, чтобы повернуть ее задом к обрыву, — и спросил Тимура: — Не мерзнешь?

— Сбоку поддувает, — признался тот.

— Можешь подтянуть к себе бурку. Но осторожно, без рывков — из лесу могут следить... Приподними сено рукой...

Погода была мерзкой. Сырость, окутавшая ущелье, проникала и сквозь толщу сена. Капли, похожие на мокрые снежинки, тяжко опускались на землю. Бурка Мурата не могла укрыть разом двоих. Мешковина, которой Керим заботливо устлал дно арбы, отдавала холодом.

— Нам еще ничего, — прошептал Тимур, — Кокову и Солтану под открытым небом тяжелее придется.

— И в лесу не укрыться от сырости, — напомнил Мурат в тихо засмеялся. — Пусть тебя это утешает...

Когда стало смеркаться, послышался топот. Он с каждой, секундой становился все громче и громче.

— Знакомый конь, — забеспокоился Мурат и осторожно раз двинул перед глазами сено.

Конь поравнялся с арбой и промчался мимо. Мурат успел разглядеть и лошадь, и всадника.

— Вот бесенок! — рассердился он. — И кто его пустил сюда?!

— Кто это? — поинтересовался Тимур.

— Племянник мой, Хаджумар. Со второй моей винтовкой прискакал. Помогать нам... — он сердился, но в голосе его поневоле звучала горделивая нотка, вот, мол, какой у меня племянник. — Почему Коков не перехватил его у аула? Почему разрешил сюда скакать!

— Может, не успел остановить?

— Должен был успеть, — отрезал Мурат. — Такие нелепости могут только насторожить бандитов и провалить засаду.

Минут через десять опять послышался топот коня. Хаджумар возвращался. Мурат посильнее раздвинул сено и увидел племянника, который свесившись с седла, всматривался в следы на дороге. Дядя, поняв, что Хаджумар скакал по следам его коня, невольно улыбнулся. Он наверняка доехал до того места, где утром Мурат остановился и сделал вид, будто забыл что-то дома... Увидев, что следы пошли назад, племянник по; вернул лошадь. Молодец! Хорошо научился читать следы... Теперь конь шел не так быстро... Ну, скачи, Хаджумар, скачи в аул. Следы доведут тебя до Кокова, и он перехватит тебя, задаст тебе жару, чтоб без спроса не лез в мужские дела. Скачи же, скачи... Мурат с облегчением вздохнул, когда вдали стих цокот копыт... Хороший, смелый командир растет, — с гордостью подумал Мурат. — Но за этот случай я его хорошенько отругаю...

Дядя угадал: Хаджумар и в самом деле без спроса взял коня и отправился вслед за ними. Он пытался пересилить свое желание, но сама мысль, что там, в горах, сейчас произойдет бой с бандитами, а он, Хаджумар, не увидит, как будут они схвачены, была нестерпимой. Он наяву бредил подвигами Мурата, он так мечтал поскорее вырасти и совершить героический поступок, о котором говорил бы весь аул, — теперь что же, должен смиренно сидеть дома и ждать, когда появится дядя Мурат? Хаджумар опять, затаив дыхание, будет слушать его очередной рассказ вместо того, чтобы увидеть собственными глазами то, что произойдет в горах, а, может быть, если посчастливится, и самому принять участие в схватке с бандитами. Обидно! Другие там рискуют жизнью, идут под огонь, — а он? Он ведь не маленький, ему скоро четырнадцать лет. Он умеет стрелять, совершать стремительные перебежки на десять-пятнадцать метров, как учил дядя, у него зоркий глаз, крепкая память, он воспитал в себе умение замечать все обычное и необычное. Он убежден, что не струсит под дулом врага. И он должен отсиживаться дома, словно девятилетний братик Абхаз?! Куда это годится? Там дяде Мурату, возможно, понадобится помощь, а племянника рядом не окажется. Вдруг дядю ранят? Тот будет истекать кровью, его надо вытащить из-под огня, перевязать рану. И это должен сделать он, его любимый племянник, которого дядя учит военным хитростям и закалке!..

И Хаджумар, убедив себя в правильности намерений, уже не колеблясь, запряг коня отца, и на вопрос Абхаза, с интересом следившего за его действиями: «Ты куда?», — жестко, ответил: «Нужно», — отбив у брата желание дальше расспрашивать. Уловив момент, он нырнул в комнату Мурата и снял со стены винтовку. Дядя прятал от чужих глаз патроны, но Хаджумар знал, где их искать — в старом хурджине, что уже много лет лежит под кроватью.

И вот Хаджумар уже скачет, подгоняя коня. Неважно, что подросток весь окоченел, ветерок вкупе с мелкой капелью пронизывает его до косточек, — впопыхах Хаджумар не подумал о том, что следует прихватить бурку отца, а возвращаться с пути — плохая примета. Но он выдержит и прискачет в самый раз, когда дяде и милиционерам нужна будет подмога, с ходу вступит в бой, и бандиты сдадутся...

Он скакал, не спуская глаз с дороги. Он хорошо знал след, оставляемый подковой, прибитой к правой передней ноге дядиного Орла, — окантовка подковы была слегка смята внутрь... Хаджумар уверенно догонял их. В ауле он не оглядывался по сторонам, поэтому и не заметил коней дяди и милиционеров, привязанных в маленьком дворе Керима. Хаджумар видел перед собой след, ведущий в горы, и не думал о том, что дядя мог возвратиться в аул. И он проделал весь путь Мурата до того самого места, где дядя завернул Орла обратно.

Заметил ли Хаджумар арбу с сеном? Конечно. Еще удивился, чего она стоит поперек дороги. Но ему некогда было раздумывать об этом, ведь он догонял дядю. Он доскакал до аула. След привел его к одному, потом ко второму, третьему хадзару и, наконец, в четвертом дворе он увидел Орла и коней милиционеров. Хаджумар не стал стучать в калитку. Протянув руку через каменный забор, он откинул щеколду и, убедившись, что во дворе нет собаки, направился в дом.

Увидев Хаджумара, Коков ничуть не удивился, погладил усы, сощурил веки и холодно спросил:

— Ты чего здесь?

Хаджумар поискал глазами дядю, взгляд его попеременно упирался в Кокова, в хозяина дома, в Солтана...

— Я к дяде Мурату. Где он?

— К нему сейчас нельзя, — оборвал его Коков и насмешливо спросил: — А винтовку зачем прихватил? Не задумал ли ты в одиночку бандитов перебить?

— Я — к дяде, — упрямо повторил Хаджумар.

— Я вот сейчас реквизирую винтовку, хоть на ней и дарственная надпись, а самого отправлю домой, — пригрозил командир.

Солтан, увидев, как покраснел от досады подросток, пожалел его и обратился к Кокову:

— А может, он побудет с лошадьми в лощине, пока мы в засаде? — и кивнул на Керима. — Зачем в такую погоду вытаскивать из дому старика?

Хаджумар с надеждой посмотрел на командира. Коков испытующе уставился на подростка.

— Тебе коней можно доверить?

— Конечно! — мгновенно закричал Хаджумар. — Я к коням такой заботливый... Они со мной не пропадут! — Он бросил благодарный взгляд на Солтана. — Спросите у дяди Мурата.

— Я разрешу тебе остаться, если ты обещаешь мне обойтись без баловства, — произнес Коков. — Здесь может произойти настоящий бой, со стрельбой и смертью.

«Настоящий бой! — эхом отозвалось в груди Хаджумара. — Со стрельбой!» Он чуть не задохнулся от волнения.

— Коней нежелательно оставлять в ауле, — продолжал Коков. — Они могут понадобиться там. Кто знает, как развернутся события? Их нужно держать наготове и поблизости. Мы присмотрели одну лощину, ты будешь там с лошадьми. Будешь до тех пор, пока я не позову. Только по моему приказу пригонишь к нам лошадей. Ясно? Чтоб не высовываться из лощины... Не то ненароком и пуля задеть может...

***

...Небо, кажется, смилостивилось над людьми и перестало сыпать мерзкую крупу. Но на смену ей пришел пропитанный холодом ледников туман. Покров его был такой густой, что вытяни руку — и пальцев не видать. Коков решил не ждать ночи, справедливо рассудив, что туманом могут воспользоваться и; бандиты. Выехав из аула, Коков, Солтан и Хаджумар медленно, стараясь не сбиться с дороги, строго соблюдая приказ не переговариваться, направились к лощине. Через час они добрались до нее и, спустившись вниз, проехали еще с версту. Наконец, Коков прошептал:

— Кажется, здесь...

Снизив голос до шепота, он опять подробно объяснил Хаджумару, что следует делать. Лошадей он должен вывести и доставить к ним только по сигналу Кокова, причем, не задерживаться. Когда начнется перестрелка, ни в коем случае не появляться наверху. Что бы ни случилось, сидеть в лощине к Ждать сигнала...

— И не трусь, — прошептал он напоследок. — Мы будем метрах в ста отсюда. Дай-ка сюда винтовку! Ни к чему она тебе. — Командир и Солтан тенью скользнули наверх и растаяли в тумане...

Наступила ночь. Хаджумар зябко кутался в черкеску, обхватывая руками плечи, прижимался к теплому боку лошади, но скрыться от холода было невозможно. Он нетерпеливо ждал, вслушиваясь в темноту; кроме шума реки, которая отсюда под холодными объятиями тумана казалась кроткой, никаких других звуков не доносилось до лощины. Ему мерещилось, что там уже произошли главные события. Разве обязательно должна быть стрельба? Может, в ход пошли кинжалы? Обидно было, что ему дали такое мелкое поручение — стеречь лошадей. И почему я должен торчать в лощине? Что случится, если я тоже буду наверху? Отсюда можно и не услышать сигнала... Так Хаджумар убеждал самого себя в необходимости подняться из лощины на дорогу. И, как и в Хохкау, убедить себя было нетрудно.

Хаджумар вскарабкался на дорогу; и отсюда тоже ничего не было ни видно, ни слышно. И тогда медленно, шаг за шагом он стал передвигаться туда, где лежали в засаде его дядя и милиционеры. Он понимал, что поступает нехорошо, ослушавшись приказа, что ему нельзя удаляться от лощины, но ноги сами вели его вперед. У подростка не было сил себя удержать. И, когда начались главные события, он видел все отчетливо и ясно...

Сперва где-то впереди раздался шум скатывающихся под чьей-то тяжестью камней. Спустя еще минуту, метрах в двадцати от Хаджумара вспыхнул огонек. Маленький, от спички. Тут же от него вверх побежали огненные струйки. Послышался осторожный скрип колес арбы, шепот Мурата:

— Помоги, Тимур. Толкай же!..

Скрежет превратился в перестук колес. Огонь быстро разгорался, и стало видно, что это горит сено на арбе. Держась за оглоблю, Мурат и Тимур толкали арбу к обрыву. Колеса достигли края дороги, на миг замерли над пропастью и легко двинулись в темноту. Мурат и Тимур отпустили оглоблю, бросились в разные стороны, упали на землю, защелкали затворами винтовок. На все ущелье разнесся грохот. Горящая арба катилась по крутому склону к речке. Сено с каждой секундой все сильнее разгоралось. В отсветах огня Хаджумар увидел на том берегу Ардона замершие от неожиданности фигуры людей. Кони стояли по колено в воде и лили, когда на них обрушилось это огненное чудовище; оторвавшись от воды, испуганно дрожа, они вытянули шеи и задрожали, завидев приближающийся ком пламени.

Людей было трое. Один из них с кастрюлей в руках сидел на корточках возле самой воды. Другой — огромного роста, — расстегнув ворот рубашки, собирался снять ее и умыться, несмотря на холод. Третий, с винтовкой на коленях, сидел на камне...

Раздался выстрел. Пуля выбила из рук первого кастрюлю. Она бултыхнулась в воду, зазвенела по камням. Бандит от неожиданности отшатнулся и, не удержавшись на ногах, уселся на зад.

— Сдавайтесь! — раздался по ущелью громкий крик Кокова. — Вы окружены!..

Выстрел словно снял оцепенение и с людей, и с животных. Вдруг все разом метнулись кто куда. Лошади, высоко вскидывая ноги, брыкаясь, повернули к берегу и стали карабкаться вверх. Самая резвая из них по кромке воды понеслась мима бандита, собиравшегося умываться, и он, спрятавшись за круп, побежал вдоль берега. Того, что сидел, точно смыло с камня, и уже через секунду он открыл огонь... Бывалый, — подумал о нем Мурат, — юнкер или офицер.

Бандит, упустивший кастрюлю, упал на бок и потянулся к винтовке, лежавшей у самой воды. Потянулся, но не добрался. Пуля пригвоздила его голову к земле. Бежавший под прикрытием лошади метнулся за скалу. И оттуда раздались выстрелы...

— Успел винтовку схватить, гад! — выругался Коков и опять закричал: — Сдавайтесь! Вам не уйти!

Над головой Хаджумара прожужжала пуля. Подросток плюхнулся на землю, но вытянул шею, стараясь не упустить малейшей подробности из разворачивающегося перед ним боя.

— Сдавайтесь! — закричали Тимур и Солтан.

В ответ раздавались выстрелы. Четыре лошади вскарабкались наверх и исчезли в густой чаще леса. Пятая же — спасительница здоровяка-бандита — все дальше уносилась по берегу реки...

— Надо было сразу всех перебить, — ругался Коков и обрушился на Солтана, находившегося от него метрах в пяти: — Тот, что за скалой, был твой. Почему не стрелял?

— Так вы же велели стрелять только, если сдаваться не будут, — оправдывался Солтан.

— Они не собираются сдаваться, — произнес Мурат и напомнил: — Минуты три, не более, — и сено все сгорит. В темноте они могут удрать в лес...

— Жаль! — вырвалось у Кокова. — Так удачно вышли на них — и упустить?! Не-ет!.. Не позволю!..

— Выход один: перебежками приблизиться к самой реке и бить в упор, — предложил Мурат. — За пару минут можно достичь реки.

— Идет! — согласился Коков и приказал: — Приготовиться к перебежкам. Очередность...

— Первым я, — произнес Мурат.

— Вторым — Тимур, третьим — Солтан, я — четвертым, — продолжил Коков. — И дальше в том же порядке. Прикрыть огнем. Вперед, Мурат!

Мурат приподнялся и прыгнул в обрыв. Хаджумар видел, как он сперва пополз по склону, потом несколько раз перевернулся, пока не достиг низины. Милиционеры стреляли по камню и скале, чтобы не позволить бандитам вести прицельный огонь по Гагаеву. Теперь открыл огонь и Мурат, а перебежку совершил Тимур. Так, поддерживая друг друга, они приблизились к самому берегу. Мурат бежал не напрямик, а сдвигаясь вправо. И Хаджумару стало ясно для чего: чтоб можно было достать пулей укрывшегося за камнем бандита.

Арба горела, как факел. Мурат сделал еще один бросок, лег у самой реки, вскинул винтовку и выстрелил. Из-за камня послышался стон...

— Ты у меня на виду, — закричал Мурат. — Бросай винтовку, чтоб не получить в лоб.

Из-за камня показалась рука и выбросила к самой реке винтовку.

— Выходи, — приказал Мурат.

— Не могу, — простонал бандит, — ты мне ногу прострелил...







Дата добавления: 2015-08-29; просмотров: 167. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.071 сек.) русская версия | украинская версия