Глава 4, в которой может показаться, что Жан Вальжан читал Остена Кастильхо
Шаг хромого похож на подмигивание кривого: они не скоро достигают цели. Кроме того, Фошлеван был растерян. Он потратил около четверти часа, чтобы достигнуть садовой сторожки. Козетта уже проснулась. Жан Вальжан усадил ее возле огня. В то мгновение, когда Фошлеван входил в сторожку, Жан Вальжан, указывая ей на висевшую на стене корзинку садовника, говорил: – Слушай меня хорошенько, маленькая моя Козетта. Мы должны уйти из этого дома, но мы опять вернемся сюда, и нам здесь будет очень хорошо. Старичок, который тут живет, вынесет тебя отсюда в этой корзине на своей спине. Ты будешь поджидать меня у одной женщины. Я приду за тобой. Главное, если не хочешь, чтобы Тенардье опять тебя забрала, будь послушна и ничего не говори! Козетта серьезно кивнула головой. На скрип отворяемой Фошлеваном двери Жан Вальжан обернулся. – Ну как? – Все устроено, а толку мало, – ответил Фошлеван. – Мне разрешили привести вас; но прежде чем привести, надо вас отсюда вывести. Вот в чем загвоздка! С малюткой это просто. – Вы унесете ее? – А она будет молчать? – Ручаюсь. – Ну, а как же вы, дядюшка Мадлен? После некоторого молчания, в котором чувствовалось беспокойство, Фошлеван воскликнул: – Да выйдите отсюда той же дорогой, какой вошли! Как и в первый раз, Жан Вальжан коротко ответил: – Невозможно. Фошлеван, обращаясь больше к самому себе, чем к Жану Вальжану, пробурчал: – Еще и другая вещь беспокоит меня. Я ей сказал, что наложу туда земли. Но мне кажется, что земля в гробу вместо тела… – нет, тут не обманешь, ничего не выйдет, она будет передвигаться, пересыпаться. Носильщики это почувствуют. Понимаете, дядюшка Мадлен, начальство непременно догадается. Жан Вальжан пристально поглядел на него и подумал, что он бредит. Фошлеван продолжал: – Но как же вам, дья… шут его возьми, выйти отсюда? Главное, все это надо уладить до завтрашнего дня! Как раз завтра мне велено привести вас. Настоятельница будет ждать. И он объяснил Жану Вальжану, что это было вознаграждением за услугу, которую он, Фошлеван, оказывал общине: что в круг его обязанностей входит участие в похоронах, что он заколачивает гробы и помогает могильщику на кладбище; что умершая сегодня утром монахиня завещала положить ее в гроб, который при жизни служил ей ложем, и похоронить в склепе под алтарем часовни; что это воспрещено полицейскими правилами, но усопшая принадлежала к того рода праведницам, предсмертной просьбе которых перечить нельзя; что поэтому мать-настоятельница и прочие монахини намеревались исполнить волю усопшей; что тем хуже для правительства; что он, Фошлеван, заколотит гроб в келье, поднимет в часовне плиту и опустит усопшую в склеп; что в благодарность настоятельница согласна принять в монастырь его брата садовником, а племянницу воспитанницей; что его брат – это он, г-н Мадлен, а племянница – Козетта; что настоятельница приказала привести к ней брата на следующий день вечером, после мнимых похорон на кладбище; что он не может привести в монастырь г-на Мадлена, если тот уже находится внутри монастыря; что в этом заключается первое затруднение; что, наконец, есть и другое затруднение – пустой гроб. – Какой такой пустой гроб? – спросил Жан Вальжан. – Казенный гроб. – Почему гроб? И почему казенный? – Умирает монахиня. Приходит врач из мэрии, потом он говорит: «Умерла монахиня». Городское начальство присылает гроб. Назавтра оно присылает катафалк и факельщиков, чтобы взять гроб и отвезти его на кладбище. Факельщики придут, поднимут гроб, а внутри – ничего. – Так положите в него что-нибудь. – Покойника? Его у меня нет. – Нет, не покойника. – А кого? – Живого. – Какого живого? – Меня, – сказал Жан Вальжан. Фошлеван вскочил с места так стремительно, словно под его стулом взорвалась петарда. – Вас? – А почему бы нет? И Жан Вальжан улыбнулся одной из своих редких улыбок, походившей на солнечный луч на зимнем небе. – Помните, Фошлеван, вы сказали: «Матушка Распятие скончалась», и я добавил: «А дядюшка Мадлен погребен». Так оно и будет. – Ну, ну, вы шутите, вы это не всерьез говорите! – Очень даже всерьез. Выйти отсюда надо? – Ну конечно. – Говорил я вам, чтобы вы нашли корзину с чехлом и для меня? – Ну, говорили. – Корзина будет сосновая, а чехол из черного сукна. – Во-первых, белого сукна. Монахинь хоронят в белом. – Пусть будет белое. – Вы не похожи на других людей, дядюшка Мадлен. Увидеть, как подобная игра воображения, являющаяся лишь примером дикарской и смелой изобретательности каторги, возникает среди окружающей его мирной обстановки и посягает на то, что он именовал «житьем-бытьем монастырским», было для Фошлевана так же необычайно, как для прохожего увидеть морскую чайку, вылавливающую рыбу из канавы на улице Сен-Дени. Жан Вальжан продолжал: – Все дело в том, чтобы выйти отсюда незамеченным. А это и есть такой способ. Но раньше расскажите мне подробности. Как это происходит? Где гроб? – Пустой гроб? – Да. – Внизу, в комнате, которую называют покойницкой. Он стоит на двух подставках и накрыт погребальным покровом. – Какова длина гроба? – Шесть футов. – А какая она, эта покойницкая? – Это комната в нижнем этаже; в ней есть окно с решеткой, которое выходит в сад и закрывается снаружи ставнями, да двое дверей – одна в монастырь, другая – в церковь. – В какую церковь? – В церковь, что на этой улице, в общую церковь. – У вас есть ключи от этих двух дверей? – Нет. У меня ключ от двери, ведущей в монастырь; а ключ от двери в церковь у привратника. – А когда привратник отворяет эту дверь? – Когда приходят факельщики за гробом. Как вынесут гроб, так сейчас дверь и запирается. – А кто заколачивает гроб? – Я. – Кто накладывает погребальный покров? – Я. – Вы бываете один в это время? – Никто, кроме врача, не может войти в покойницкую. Это даже на стене написано. – Могли бы вы сегодня ночью, когда все в обители уснут, спрятать меня в этой комнате? – Нет. Но я могу вас спрятать в темной маленькой каморке рядом с покойницкой, я там держу мои инструменты для погребения, я за ней присматриваю, и у меня есть ключ от нее. – В котором часу приедет завтра катафалк за гробом? – В три часа пополудни. Хоронят на кладбище Вожирар, когда свечереет. Кладбище довольно далеко отсюда. – Я спрячусь в вашей каморке с инструментами на всю ночь и на все утро. Но как быть с едой? Ведь я проголодаюсь. – Я принесу вам что-нибудь. – Вы могли бы прийти заколотить меня в гроб часа в два ночи. Фошлеван отшатнулся и хрустнул пальцами. – Это невозможно! – Ба! Трудно ли взять молоток и вбить несколько гвоздей в доски! То, что Фошлевану казалось неслыханным, для Жана Вальжана было, повторяем, делом простым. Ему приходилось проскальзывать в любые щели. Кто бывал в тюрьме, познал искусство уменьшаться в соответствии с выходом, ведущим на волю. Заключенный так же неизбежно приходит к попытке бегства, как больной к кризису, который исцеляет его или губит. Исчезновение – это выздоровление. А на что только не решаются, лишь бы выздороветь! Дать себя заколотить в ящик и унести, как тюк с товаром, лежать в такой коробке долгое время, находить воздух там, где его нет, часами сберегать дыхание, уметь задыхаться, не умирая, – вот один из мрачных талантов Жана Вальжана. Впрочем, эта уловка каторжника – гроб, в который ложится живое существо, – была также и уловкой короля. Если верить монаху Остену Кастильхо, то к такому способу, желая в последний раз повидать г-жу Пломб, прибегнул после своего отречения Карл Пятый, чтобы ввести ее в монастырь святого Юста и затем вывести оттуда. Придя немного в себя, Фошлеван воскликнул: – Но как же вы будете дышать там? – Уж как-нибудь буду. – В этом ящике! Только подумаю об этом, и я уже задыхаюсь. – У вас, конечно, найдется буравчик, вы просверлите около моего рта несколько дырочек, а верхнюю доску приколотите не слишком плотно. – Ладно. Ну, а если вам случится кашлянуть или чихнуть? – Тот, кто спасается бегством, не кашляет и не чихает. И Жан Вальжан добавил: – Дедушка Фошлеван, необходимо решиться: дать себя захватить здесь, или выехать отсюда на погребальных дрогах. Всем известна повадка кошек останавливаться у приотворенной двери и прохаживаться меж ее двух створок. Кто из нас не говорил кошке: «Ну, входи же!» Есть люди, которые, попав в неопределенное положение, так же склонны колебаться между двумя решениями, рискуя быть раздавленными судьбой, внезапно закрывающей для них всякий выход. Слишком осторожные, при всех их кошачьих свойствах и именно благодаря им, иногда подвергаются большей опасности, чем смельчаки. Фошлеван и был человеком такого нерешительного склада. Однако, вопреки его воле, хладнокровие Жана Вальжана покоряло его. Он пробормотал: – И вправду, другого тут средства не найдешь. Жан Вальжан продолжал: – Одно только меня беспокоит, как все это пройдет на кладбище. – А вот это меня как раз и не тревожит! – воскликнул Фошлеван. – Если вы уверены в том, что выберетесь живым из гроба, то я уверен, что вытащу вас из ямы. Могильщик тамошний – пьяница. Это мой приятель, дядюшка Метьен. Старый пропойца. Мертвец у могильщика в яме, а сам могильщик у меня в кармане. Я вам объясню, как оно все будет. На кладбище мы приедем незадолго до сумерек, за три четверти часа до закрытия кладбищенских ворот. Похоронные дроги доедут до могилы. Я пойду следом; это моя обязанность. У меня с собой будут молоток, долото, клещи. Дроги останавливаются, факельщики обвязывают ваш гроб веревкой и спускают в могилу. Священник читает молитву, крестится, брызгает святой водой – и поминай как звали. Мы остаемся вдвоем с дядюшкой Метьеном. Повторяю, он мой приятель. Одно из двух: или он уже будет пьян, или он еще не будет пьян. Если он не пьян, то я говорю ему: «Идем выпьем по стаканчику, пока не заперли «Спелую айву». Я его увожу, угощаю, – а дядюшку Метьена напоить недолго, он и так-то всегда под мухой, – потом укладываю его под стол, забираю его пропуск на кладбище и возвращаюсь один. Тогда вы уже имеете дело только со мной. Ну, а если он будет уже пьян, то я скажу ему: «Ступай себе, я сам все за тебя сделаю». Он уходит, а я вытаскиваю вас из ямы. Жан Вальжан протянул ему руку, Фошлеван схватил ее с трогательной сердечностью крестьянина. – Договорились, дедушка Фошлеван. Все будет хорошо! «Только бы прошло гладко, – подумал Фошлеван. – А вдруг какая беда стрясется!»
|