и их скрытых пружин они знают куда больше, нежели ученые. Они знают то, что ученым неведомо, ибо осознают важность и рациональность, свойственную той фантазмати-ческой составляющей, которую позитивная наука сводит к никчемности химер или к простым физическим и физиологическим причинам. Тем самым они являются союзниками психоаналитика, того ученого, который провозглашает, что все проявления духа одинаково важны, что все эти «фантазии», искажения и бессмыслицы глубоко рациональны. Подчеркнем этот важный, подчас недооцениваемый пункт: фрейдовский подход к искусству продиктован отнюдь не стремлением демистифицировать возвышенность поэзии и искусства, сведя их к сексуальной экономике влечений. Не руководит им и желание выставить напоказ крохотный — глупый или грязный — секрет, кроющийся за великим мифом о творении. Фрейд, скорее, требует от искусства и поэзии позитивно засвидетельствовать глубинную рациональность «фантазии», поддержать науку, стремящуюся некоторым образом вернуть фантазию, поэзию и мифологию в сердцевину научной рациональности. Вот почему его декларация тут же сопровождается упреком: поэты и романисты — союзники психоанализа только наполовину, поскольку они недостаточно согласны с рациональностью снов и фантазий. Они недостаточно четко выступают
