Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Часть II. Дорогая Скотти, в те моменты, когда тебя душит отчаяние, когда тебе кажется, что у тебя ничего не получается и что невозможно ничего сделать




Доверь свою работу кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Дорогая Скотти, в те моменты, когда тебя душит отчаяние, когда тебе кажется, что у тебя ничего не получается и что невозможно ничего сделать, вот знай, дорогая Скотти: только в такие моменты ты по-настоящему идешь вперед.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд (из переписки с дочерью)

 

– Стоишь на берегу и чувствуешь соленый запах ветра, что веет с моря. И веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась…

– Я не был на море…

– Ладно, не заливай! Ни разу не был на море?

– Не довелось. Не был.

– Мы уже постучались на небеса, накачались текилы, буквально проводили себя в последний путь… А ты на море-то не побывал!

– Не успел. Не вышло.

– Не знал, что на небесах никуда без этого? Пойми, на небе только и разговоров что о море.

к/ф «Достучаться до небес»

 

 

– Ты кофе будешь?

– Нет, спасибо. Лучше яблок.

На кухне открыто окно, отсюда не видно набережной. Вместо нее – дома, похожие на цветные кубики, раскиданные по бугристому покрывалу холмов. Я завариваю кофе, его аромат перемешивается с дыханием весны, отчего воздух на кухне светлеет до волшебной прозрачности.

Эта весна пришла как-то неожиданно. Две недели подряд гремели грозы, и ветер сломал немало зонтов. А потом наступил вторник новой, третьей, недели и на небе поселилось настолько щедрое солнце, что пришлось снять с себя пальто и отвезти его в химчистку – ну, перед тем как повесить в шкаф до осени. Потрясающая весна. С запахом обновившегося моря и солнечными лучами сквозь еще молодые листья. Вчера сходили в местный зоопарк, где и животные радовались приходу тепла: пингвины строили свои дома, столетние черепахи целовались, слоны, ожидающие скорого пополнения семейства, поливали друг друга водой.

Я очищаю желтые яблоки от кожуры, нарезаю их дольками, раскладываю солнцем на голубой тарелке. Возвращаюсь на наш балкончик, где сидит Рэ, закинув ноги на перила. Он с довольной миной разглядывает похрапывающего Пако. Я смотрю на эту картину и не могу поверить, что каких-то три месяца назад в этих стенах одиночества было больше, чем в самой дальней пустыне. Это было гордое одиночество, которое выбираешь намеренно, надеясь, что оно поможет расставить мысли по полочкам и отпустить прошлое, которое таскаешь с собой повсюду, как интересную книгу. Обращаешься к ней при каждом удобном случае, надеясь, что скоро она будет дочитана и ты наконец сможешь сделать уверенный шаг в будущее.

Я не ставлю этот метод под сомнение. Я сама так жила и так же надеялась. Но все методы, теории, схемы лишаются актуальности, когда встречаешь… спасителя. Понимающего тебя человека. Того, кто неожиданно приходит в твою жизнь, заполняет ее пустоты своим присутствием. Своей любовью, которая основана не только на дружбе, схожести судеб, но и на том, что трудно объяснить. Притяжении?..

Эй, парень, не грусти, дождь не смоет солнце – у него силенок не хватит. А мы с тобой под Новый год сотрем все старые счета и убежим туда, где речь не та, и счастья перевес, и персики в мае созревают…

Ставлю тарелку с чашкой на стол, напевая ту самую негритянскую песенку – нашу с Пако. Он в полудреме начинает вилять хвостом, я улыбаюсь чуткости пса и вспоминаю день, когда впервые увидела его. Брошенный оттерхаунд трогательно ютился в продуваемом подъезде. В его глазах было то же самое, что и в моих, – отчаянное желание жить дальше, из последних сил. Мы справились.

– Я не грущу, до Нового года еще есть время, и, надеюсь, ты не собираешься убегать? Знай, Север, я тебя не отпущу. Буду сторожить круглосуточно.

– Круглосуточно? Я не против! С твоей работой это будет настоящим чудом.

– Ну, физическое присутствие – это только полдела. Намного важнее привязанность сердца. Это может звучать пафосно, но я действительно так думаю.

– Рэ, знаешь, я стала бояться слов, значащих многое, главное. Мне кажется, чем чаще я их говорю, тем быстрее приближаюсь к потере. Наверное, это следствие пережитых разлук. Но одно знай: я счастлива, что ты рядом.

– И я. Счастлив. С тобой… Получается, теперь ты редко будешь признаваться мне в любви?

– Может быть. Но я буду рядом, буду любить тебя без слов – своим присутствием, своей заботой и прикосновениями.

– Я согласен!

У нас с ним все просто. Мы вместе, и нам хорошо. Пришли друг к другу вовремя: я, запутавшись, билась в сетях неожиданной развязки, а он, изможденный безрадостной жизнью, искал только спокойствия.

– Хорошо, что у нас с Зейнеп не было ребенка. Иначе на любви к нему и держались бы эти отношения. Вот моя сестра – она развелась с мужем, имея пятилетнего сына. Как-то она сказала мне: «Когда-то Пати стал причиной, по которой мы перестали спать в обнимку. Но в последнее время Пати был единственной причиной, по которой мы продолжали спать в одной кровати».

Я крепко обнимаю Рэ и хочу сказать ему, что с каждым днем сильнее погружаюсь в него, хотя думала – больше никогда не полюблю. Сдерживаюсь. Тот самый страх перед громкими словами.

Лучше поцелую.

 

 

На каждую женщину приходится одна всепоглощающая любовь; все, что после нее, – сознательное чувство, когда тебе просто хорошо, что он рядом. И это не тот случай, когда, перебесившись и отчаявшись, ты позволяешь себя любить, а отвечая на его поцелуи, думаешь о другом, кто никогда больше не придет.

Сознательная любовь – это не эгоистическое потребительское отношение. Это то, к чему приходит каждая из нас, когда встречает человека, который не завоевывает красивыми словами и которого не нужно приукрашивать. Вы беретесь за руки и спокойно идете вперед, оставляя за собой былые разочарования и напрасные ожидания. Вы не стираете прошлое, но помещаете его в дальний ящик и делаете шаг навстречу новой жизни. Да, любить можно по-разному. Важнее не бояться, что это может закончиться.

Я для него, как и он для меня, то самое трезвое чувство, к которому мы оба пришли через череду потерь. Он не интересуется подробностями моей истории, я не интересуюсь подробностями его. Мы не вываливаем друг на друга пережитое, не спешим быстро узнать друг друга, мы говорим о том, что было действительно недавно. Не из страха сделать что-то не так, испортить впечатление, разрушить что-то, что пока не окрепло. Из желания соблюсти золотую середину – максимально выровнять движение корабля, придерживаться одного курса и ждать, когда на горизонте появится наше место, где мы сможем пришвартоваться. Не торопиться, но и не медлить – и то и другое может оказаться губительным. Поэтому лучше двигаться осторожно и, главное, в унисон, чтобы сохранить пока еще хрупкое, но такое волшебное ощущение.

– Помнишь тот вечер, когда на тебя напали? Сколько в этом неприятного. Но смотри, как все обернулось в нашу пользу. Хорошо, что в ту ночь я вышел пройтись перед сном и успел к тебе на помощь… Когда тебя, окровавленную, без сознания, вкатывали на носилках в машину, я вдруг понял, что ужасно за тебя боюсь. Будто за эти десять минут, что я был рядом с тобой в ожидании «скорой», во мне что-то изменилось. Раскрылось. Я смотрел на тебя, и по шекам бежали слезы: ведь вот, только что я встретил человека, которого так долго искал. Хотя мы еще даже не говорили, не были знакомы. Необъяснимое чувство.

Я целую его руку, смеюсь и говорю, что дороговато заплатила за встречу с ним – черепно-мозговой травмой, переломом ребра и двумя неделями в больнице. «Иногда я думаю: а что, если бы ты не появился вовремя? Неужели я умерла бы такой глупой смертью? С моего первого дня в Овальном городе я ничего не боялась. Нет, конечно, я соблюдала осторожность. Но чтобы кто-то напал на меня… Когда приезжаешь из мегаполиса, где грабят и убивают чуть ли не каждый час, в маленький город, тебе кажется, что безопаснее, чем здесь, нигде быть не может. Оказывается, это не так».

Рэ крепко обнимает меня, просит сменить тему: «Ты не забыла, что сегодня к семи нас пригласила Начо на кабачковую лазанью? Пора собираться. Ты же знаешь, как она злится, когда опаздывают». Кабачковая лазанья – фирменное блюдо моей подруги-соседки, давней поклонницы Софи Лорен. В одном из интервью актрисы Начо вычитала рецепт и теперь хочет, чтобы и мы попробовали это, как она утверждает, «самое вкусное весеннее блюдо».

Пока Рэ принимает душ, я измеряю температуру. Слава богу, ртутный столбик показывает тридцать шесть и два. Всю прошлую неделю у меня температура была чуть выше тридцати пяти, я с трудом это от него скрывала. Я не стала рассказывать Рэ о болезни. Зачем? Чтобы он переживал, не отходил от моей кровати, жалел меня? А может, я боюсь, что Рэ тоже уйдет, когда узнает? Нет, Север, он не такой.

Я и раньше старалась не думать о болезни, а после встречи с Рэ гоню прочь любые мысли о ней. Я счастлива. Я хочу, чтобы это счастье не покидало меня до последнего вздоха. До последней минуты. С Рэ я ожила. Словно внутри меня кто-то открыл все окна настежь и весенний ветер унес все плохое: застоявшиеся запахи, налет пыли, угнетающую пустоту.

 

 

Мне так спокойно. С тобой и без тебя. Когда ты задерживаешься где-то или уходишь ранним утром за горячим хлебом, а я, проснувшись, не застаю тебя рядом, во мне не поднимается страх, что все происходящее было сном. У нас все настолько осязаемо, что возможность превращения действительности в наваждение исключается. Я хорошо ощущаю почву под ногами и не боюсь упасть, даже если вдруг прыгну с обрыва чувств. Да и это «если» на всякий пожарный – какой бы мощный ветер эмоций ни подталкивал, теперь я уверена, что больше не совершу спонтанных поступков-прыжков.

Теперь крепкие взаимные чувства между мужчиной и женщиной не напоминают мне рекламу апельсинового сока, в натуральность которого я не верю. И пусть в них нет волнующего трепета и горячего круговорота где-то под желудком – этого раньше было с излишком, по горло, да и расчесано до ран. Теперь я переживаю трудности в порядке их поступления. А если их нет – просто радуюсь мелочам, из которых складывается жизнь.

С Рэ я избавилась от одной большой слабости – прежде очень любила перебирать воспоминания. Вот устроюсь поудобнее, закрою глаза и начинаю погружение… Больше никаких сравнений, обращений к развалинам былого. Теперь между мной и прошлым – охраняемая граница. Шрам. Пока воспаленный, горячий, но уже не пульсирующий, как раньше.

Принять прошлое и не ковыряться в нем – этому невозможно научиться на чужом опыте. К миру с прошлым приходишь со временем. Это не война до победного выстрела, а скорее мирное, пусть и медленное, урегулирование конфликта.

Так много «теперь» в моей жизни. Не мимолетная свежесть новых чувств, но неспешное начало, белый лист. Бывает, заглянешь в темное окно проносящегося вагона – и видишь за цветными сплетениями чего-то неизвестного отражение очень близкого человека, от которого все еще многое живо в тебе. Испуганно отшатнешься, оглядишься направо и налево, а потом, вздохнув с облегчением, закрываешь глаза. Ведь это могло быть только твое собственное отражение. И кричишь внутри себя от усталости – нет больше сил жить тобою, уйди же из меня, оставь в покое!

Уязвимость наша исходит только от частого обращения к прошлому и к его героям.

Нужны решительность и способность действовать. Надо твердо сказать себе: все, с меня хватит, перестать топтаться на месте, не обращаться к багажу прошлого, какое-то время вообще не оглядываться назад. Если окончательно решишь покинуть какое-либо место, думай о том, куда держишь курс, а не о том, с чем давно пора было попрощаться.

 

* * *

 

Снова верю в персональных спасителей. В ранней юности я сомневалась в том, что встречу человека, которой соберет меня, распадающуюся на элементы, и крепко обнимет. Ну просто в тот момент я думала, что меня нельзя полюбить такой, какая я есть. Потому что я постоянно разная – сплошные крайности. И каждый, кто мне встречался, влюблялся только в одну из этих разных.

И вот в семнадцать лет вопреки своей недоверчивости я влюбилась в мужчину, который смог подарить мне постоянство. Благодаря ему я стала цельной. Но на втором курсе института мы расстались. Он уехал в другую страну.

Потом был тот, из-за которого по большей части я уехала из Города непогод. Похоже, он появился в моей жизни не с благородной миссией, а для того, чтобы устроить моей вере испытание на прочность. Я не только не выдержала экзамен, но и вовсе потеряла веру. Думала, что все так и закончится – на нем.

Но появился тот, кто, кажется, знает все обо всем, а чего не знает, то чувствует. Рэ вернул меня к жизни – в прямом и переносном смысле. А ведь за неделю до встречи с ним я получила знак о его приближении, но, как всегда, не обратила внимания. Мне же Сулеме говорила, что в квартиру напротив должен въехать «какой-то иностранец». Оказывается, это и был Рэ.

Мой новый сосед, мой новый свет и тот самый личный спаситель. Он полюбил мое настоящее, не заставляя возвращаться в прошлое… Каждая женщина ждет, каждая остро нуждается в мужчине-спасителе. Но далеко не каждая признается в этом вслух.

 

 

Его имя – зеркальное отражение моего. Ревес. Ливанская бабушка назвала его в честь знаменитого революционера, который, несмотря на удары судьбы, не сдавался и боролся за свободу людей. За равенство. Не материальное, когда, по глупой теории, отнимают имущество у богатого для того, чтобы отдать бедному. Он боролся за равенство гражданских возможностей, когда каждый, вне зависимости от статуса, может выбирать, а не покорно склонять голову перед тем, что дают.

«Ревес» переводится как «терпение», «терпимость». Бабушка связывала победы человека с этими качествами. Она говорила, что у всех наступает время, которое нужно переждать, перетерпеть, чтобы избавиться от густого осадка тяжелой судьбы. Мол, только так можно добраться до счастья, легкого пути нет.

Я называю его Рэ. Так к нему с детства обращаются друзья, близкие. У него, так же как и у меня, два имени. В Ливане наличие двух имен у одного человека связывают с наличием двух жизней. Неужели там, на небе, смилуются и дадут мне шанс на вторую жизнь? Хотя – я уже ее проживаю. С ним.

Он приехал сюда писать книгу. По контракту с американским издательством Рэ должен сдать ее к концу лета. «Я сбежал сюда из Токио, там слишком много шума и однотипных лиц. Для предыдущей книги среда большого города вполне подходила. Но для нового романа мне нужен южный колорит, где, в хорошем смысле, сначала скажут, а потом подумают. В этой эмоциональной искренности столько прелести. Подглядел – и в книгу!»

Я – разрушительница его планов. Он надеялся встретить хороший сюжет, а встретил меня. «Книжные мысли ведь подчиняют себе все дела и вообще жизнь автора забирают, пока он пишет. Я встретил тебя в последний вечер своей свободы – с утра следующего дня планировал засесть за книгу. И вдруг ты, девушка с самыми прекрасными веснушками, которые я видел за свои годы. В одной песне на моей родине есть такая строчка: “Порой я думаю, что лучше б тебя и не было, и тут же понимаю, что лучше тебя и нет”…»

У него спутанные кудри цвета кофейной гущи и нос с горбинкой. Он красивый. С ним можно молчать без надобности что-то объяснять, с ним – обязательные ежедневные прогулки по весенним лужам.

«Ага, значит, ваша писательская душа утомилась от меня. Неудивительно! Музы не бывают лысыми и с банданой на голове». Он притягивает меня к себе, сажает на колени и целует в ухо. «Не говори ерунды. Ты наполнила смыслом мое настоящее. Я знаю, звучит банально, но на самом деле так и есть. Да и мне позволительно прибегать к штампу в разговорной речи, ведь я избегал их во всех своих книгах.

Знаешь, здесь, рядом с тобой, я понимаю, что приехал сюда не из-за книги. Скорее бежал от того, что было. Я опустился на свое эмоциональное дно, чтобы оттолкнуться изо всех сил – и вернуться на поверхность, где живительного солнечного света намного больше, чем там, в заводи целого океана отжившего опыта. Ты и есть солнце. Пусть и в бандане».

Смущенно опускаю голову и зарываюсь в его шею, где колючая щетина соседствует с нежной кожей: «Спасибо. На самом деле мы тоже к вам неравнодушны, но стесняемся сказать вслух».

Там, в Токио, он расстался с турчанкой по имени Зейнеп, которой посвятил свои первые три книги. Рассказывает об этом с горечью в голосе. Я не задаю вопросов, не заостряю внимания на непонятных мне деталях. Даже пару раз пытаюсь сменить тему. Не хочу, чтобы ему становилось больно, – я знаю, что это такое. Но Рэ все равно возвращается к своему рассказу. Значит, хочет, чтобы я знала. «Я так и не научился отпускать с улыбкой, хотя такие сцены удаются мне в книгах. В моей реальности одна сплошная тоска… была. До тебя».

Расстаться предложила она. Собрала чемоданы, уехала в Стамбул. Он говорит, что в последнее время это были отношения на грани. Такое изнуряющее состояние, когда двое притягиваются и отталкиваются одновременно. И что с этим делать – непонятно, так как постоянные стычки, непонимание и в то же время взаимное притяжение изводят. В итоге ушла она. «Ей хватило сил поставить точку… Дальше было бы только хуже. Мы бы потеряли уважение к тому хорошему, что было между нами. А это страшнее любого расставания».

Я пока прочла только первую его книгу. Зная его характер, хорошо понимаю, что он пишет о себе. И мне становится неловко от собственной мысли: наверное, многие писатели тоже используют свою личную жизнь – с легкостью пускаются в отношения, чтобы в результате написать об этом. А когда все уже написано – расстаются. Они, как генетики, ставят опыты на животных, чтобы выявить что-то новое. Неужели я такое же подопытное?..

Отгоняю от себя тревожные умозаключения, обнимаю его, закрываю глаза и думаю о том, что будет прямо сейчас. Все-таки мы встретились неспроста. Может, для того, чтобы вылечить друг друга от «вируса жалости к себе»? Или…

 

* * *

 

Вчера Рэ тайком от меня пошел в парикмахерскую, постригся и стал похож на Бродского времен ссылки в Норенской. Мне, ясное дело, это страшно нравится. На фоне моих «отростков» вьющиеся локоны Рэ смотрелись слишком контрастно, а теперь мы наравне – коротко стриженные и счастливые.

Я спрашиваю его: «Как тебя угораздило влюбиться в лысую? Еще никогда в истории лысина не была орудием соблазнения». Он ответил: «В первый раз я посмотрел на тебя снизу вверх. До волос дело не дошло, я остановился на веснушках. Они сразили меня наповал». Как странно, необъяснимо все, что касается любви.

Можно найти своего человека даже в неприятной ситуации – к примеру, в таком инциденте, что случился со мной.

Насколько все же непредсказуема любовь – никогда не знаешь, где и при каких обстоятельствах ее встретишь. Все решается где-то над тобой – и тебе ничего не остается как подчиниться этой вспышке, даже если интуиция твердит, что с этим человеком надолго не получится. Но любовь не всегда дается для продолжения. Она может прийти, научить тебя чему-то важному – и так же непредсказуемо уйти.

Но ни одна любовь не бывает бесследной – вот ее главная особенность. И она делает тебя только лучше, никогда – хуже. Я пишу, ты заглядываешь в дневник за моей спиной и хмыкаешь, целуя в плечо: «Жаль, я не понимаю языка, иначе успел бы прочесть хотя бы одно предложение. Ты пишешь о том, что было, или о том, что будет?»

Люблю вечера солнечного дня, ну как сегодня. Я смотрю на Рэ – на его лице красивые тени темно-желтого цвета. «К чему разделять время на «было», «есть» или «будет»? Одно исходит из другого, меняются лишь декорации и герои. В итоге все в любом случае сливается в одно целое. Да и происходит не зря – вне зависимости от того, плохое или хорошее. Все для чего-то».

Он говорит, что из меня получился бы писатель: «Ты красиво говоришь. И вот даже пишешь. Может, попробуешь?» Нет уж. У меня мысли скачут и мешаются, так ничего путного не изложишь. Сплошные сопливые синусоиды. Моя голова словно блендер: в нее, родимую, загрузили все радостные и печальные переживания, нажали на кнопку, и все измельчилось, перемешалось так, что уже не отличишь важное от не важного.

«Нет, Рэ. На нас двоих хватит одного писателя. Ты лучше иди дописывай главу. Завтра с утра в путь. Желтая деревня заждалась двух сумасшедших туристов!»

 

 

Лето. Лимонно-золотые дни, варенье из белой черешни, бесконечные улицы вкривь и вкось, кирпичные домики с окнами бирюзового цвета, бусы из красного перца сушатся на верандах.

Здесь будто начинается мир, тревоги вынесены за скобки, и я больше не боюсь смотреть в ночные зеркала. Там отныне нет для меня грозных тайн и призраков прошлого – рассадила их по местам, сдала в багаж и, дождавшись свистка состава, отправила под пасмурные своды.

Здесь так много солнца, что в дневное время от жары воздух дрожит у самой брусчатки. Только иногда припускает дождь, но он не страшен – капли большие, теплые, подогретые солнцем. Мой вечер здесь – это ласковый ветерок, белые стены нашего домика, бутылка «Пино Гриджио» и овощи с козьим сыром.

Я счастлива. И дело не в том, что все сложности разрешились. В какой-то мере все запуталось еще больше, но все равно стало легче. С каждым днем эта легкость увеличивается в размерах. Еще полгодика здесь, с ним рядом, – и я стану невесомой.

С утра до шести вечера Рэ пишет книгу, а я, передвигаясь на цыпочках, готовлю что-нибудь вкусненькое, потом иду гулять по улицам, засаженным персиковыми деревьями. Плоды почти созрели, скоро можно будет срывать, наслаждаться вкусом и бархатным ароматом.

Желтая деревня. Мы здесь. Вторая неделя поразительного спокойствия, когда не задумываешься о процессе жизни, а окунаешься в него с головой, не закрывая с непривычки глаза. Как же так, мы ведь привыкли к ежедневной борьбе, к отвоеванным мгновениям счастья. А здесь, вокруг нас с Рэ, даже не мгновения, а целые недели абсолютного счастья. Хоть нарезай ломтиками и подавай ароматным рахат-лукумом.

Вчера перед сном я размечталась: вот бы такое счастье надолго. Я хорошо понимаю, что есть еще и реальность со своими правилами. Но кто нам запрещает продлевать это счастье внутри? Там ведь мы хозяева – никаких часов, будильников, офисов, начальников. Продлевать это внутреннее счастье до тех пор, пока оно снова не сольется с реальностью. От лета до лета. И так всегда, назло холодам.

В Желтой деревне всегда шумно. Но шум не назойливый, в гармонии с течением дня. Здесь все на своих местах. Будто так, как должно быть, хоть мы никогда и не знаем точного расклада. Да здесь как-то и не думается об этом. Просто оглядываемся вокруг и понимаем, что суровость мира не испортила воду местных родников. Здесь слыхом не слыхивали о вывозе токсичных отходов в развивающиеся страны наперекор Базельской конвенции. Или о том, что глобальные темпы роста населения Земли за последние пятьдесят лет сократились вдвое.

Наслаждаясь оранжевой дыней, я наблюдаю за жизнью Желтой деревни. Порой спокойствие человека может заключаться в элементарном незнании.

Мы слишком во многое вникаем, слишком многое пытаемся оправдать и многому стремимся противостоять. Знание не всегда сила. Знание в любом случае утяжеляет, да и не каждый, получивший это знание, может направить его в нужное русло. Чаще мы просто перегружаем себя, наполняемся до предела лишней информацией, чувствуя себя якобы подготовленными к грядущим угрозам, а на деле становимся еще более уязвимыми, беззащитными. Порою нужно чего-то не знать или что-то пропустить, чтобы оставаться счастливым.

Я покупаю домашний лимонад из плодов шиповника у старичка в зеленой рубашке. Здешние пожилые мужчины почему-то носят исключительно зеленые рубашки. Пока он разводит сироп в газированной воде, я ради интереса спрашиваю его о конце света: «Говорят, он совсем скоро. Не боитесь?» Старичок улыбается, качает головой и цепляет на край стакана дольку лайма: «Девочка моя, намного важнее, не настал ли твой внутренний конец света. Света, который горит в тебе».

Мы многое усложняем. То, к чему можно отнестись проще, мы разбираем на части, подкрепляем опасениями, пропитываем эмоциями, а потом носимся с этим грузом, ищем, куда его сбросить или на кого взвалить. Но даже если мир сошел с ума, это еще не повод бросать поводья и оголтело нестись за всеми.

В детстве мама в порыве возмущения часто говорила мне: «Если все начнут прыгать из окон, ты тоже прыгнешь? Отвечай за себя в первую очередь». В Желтой деревне я поняла, как важно оберегать свое – то, что присуще именно мне, то хорошее, что кому-то может показаться глупым. Счастье – это совсем не то, чего мы ждем и получаем в редкие моменты. Счастье – это то в нас, что радуется этим моментам.

 

 

«Я не буду тебе врать, что до конца разлюбил Зейнеп. Знаешь, у мужчин так принято: если мы расстаемся с женщиной, которую любили, мы уже не признам этого вслух. Обходим стороной свои настоящие чувства и говорим только о том, какими мы были разными, и что для того, чтобы окончательно убедиться в этом, понадобилось несколько лет пожить вместе. Не что иное, как ложь, под которой глыба гордости.

В действительности, в глубине души, все иначе, не так эгоистично. Мы тоже тоскуем, тоже мечемся в постели от наплыва воспоминаний. Мы тоже, как и вы, женщины, ищем родное лицо в толпе. Чем отличается женская тоска от мужской? Мы предпочитаем забываться. На пару недель убегаем к “промежуточным” женщинам – они нас целуют, удовлетворяют, помогают забыться. Но в постели мы никогда не смотрим таким женщинам в лицо. Боимся увидеть в них черты той, которую любим по-настоящему. Той, в которой видели мать своих детей.

Я не верю, что любовь забывается. Ее невозможно отпустить. Она подобна голубю в клетке без дверцы – так навсегда и остается там.

В тебе. Однако со временем начинаешь иначе относиться к тому, что было.

Со временем этот голубь в клетке, вскормленный воспоминаниями, становится украшением твоего сада-сердца. Его посещают новые люди, кому-то из них ты показываешь красивую птицу прошлого, а кого-то не пускаешь дальше калитки. Но в итоге непременно найдется тот, кто полюбит тебя вместе с твоими воспоминаниями. И это нельзя назвать милосердием с его стороны. Просто у этого человека есть такой же сад. И такой же голубь в клетке без дверцы.

Буду честен с тобой: иногда мысленно я переношусь в прошлое. Не потому, что здесь, сегодня, рядом с тобой, мне чего-то не хватает. Ты – другое. Ты – мое осязаемое настоящее. А то, что осталось там, в прошлом, – это подводные течения океанов, которые исподволь меняют ландшафт, но никогда не исчезают. Уверен, у тебя так же.

Я переношусь в дни, когда мы с ней прощались на старом вокзале в центре одного города. Она в чем-то упрекала меня, я что-то ей объяснял со слезами на глазах – не помню уже, какие были слова, вопросы, оправдания. Помню одно: мне безумно хотелось поцеловать ее. В губы, в плечи, которые обгорели на первом июньском солнце. В самый разгар нашего спора она вдруг чуть приспустила рукав блузки и совершенно по-детски сказала: “Черт, посмотри, как я обгорела… Вся красная”. А я посмотрел на ее обожженное плечо и подумал, что вопреки желанию не посмею прижаться к нему губами, лицом. Я всегда носил щетину, которая так колола ее бархатистую кожу.

Почему мы расстались? Слова. Мы, оба эмоциональные и взрывные, столько всего наговорили друг другу, что в итоге не смогли переступить через это сказанное. Оба ведь гордые. Каждый раз, когда хотел позвонить и сказать, как сильно ее люблю, мой порыв останавливали те слова, которые она сказала мне. Я был воспитан в среде абсолютно патриархальной – если мужчина в чем-то не прав, то женщина должна промолчать. Это корни, это мое начало. Моя мама говорит: “Мудрая женщина сначала промолчит, но потом, когда мужчина успокоится, обязательно скажет свое слово и получит то, что хочет”.

Все так странно и изрядно глупо. Неужели слова значат больше, чем чувства? Неужели слова способны разрушить отношения двух любящих людей? Я пытался ее вернуть. В тот день, на вокзале, я говорил о том, как сильно люблю ее. На что она ответила: “Но я тебя уже не люблю. Пойми”. Мне ничего не оставалось, кроме как отпустить. Хотя знаю, что она соврала! Или я сам себя обманываю?..

В одной из прошлых книг я написал о расставании двух людей. Я написал о том, что у этой разлуки не было причины, с их любовью просто-напросто случилась жизнь. Точная формулировка, правда? “С ними случилась жизнь”. Такое часто бывает. Некогда одна дорога двух людей вдруг разделяется на две разные и обрастает высокими стенами. И никто ничего не может с этим поделать.

Любовь не одолеет течения жизни. Может, из-за того, что любовь и есть жизнь?»

 

 

Я слушаю его и понимаю, как сильно мы похожи. Мы не противоположности, которые, как известно, притягиваются. У нас две почти одинаковые истории, слившиеся в одну целую – новую. У нас одинаковые раны, упущения, противостояния. Я разглядываю сонное ночное небо, пытаясь отыскать там ответ: что же нас с Рэ объединило? Сходство взглядов, понятное дело, помогает, но на нем не построишь то, что каждое утро делает счастливой. Когда открываешь глаза, утыкаешься в его руки, теплые, сильные пальцы и понимаешь всю ценность этой награды: с тобой рядом тот, кого хочешь видеть всегда, независимо от того, в каком настроении проснулась. Чего же мы оба так рьяно искали и что наконец нашли друг в друге? Возможно, доверие. Себе, другому, жизненному процессу.

Правда, у моего жизненного процесса наметился приближающийся конец. Но Рэ я об этом не скажу. Пусть ничто не нарушает нашего спокойствия. Мы это заслужили.

 

* * *

 

Есть люди уютные, как дом. Обнимаешь их – и понимаешь: я дома. Ты именно такой. Долгое время в отношениях я чувствовала себя как детдомовская. Пришли, посмотрели, погладили по макушке, но выбрали другого. Или же взяли, но вдруг забыли на шумном перекрестке, как какую-то вещь.

А я вижу, как эти люди с моей надеждой в руках удаляются, теряются в толпе, и даже совсем не сержусь – привыкла оставаться одна. Потом, со временем, перестала уже и ждать, сама кружила в поисках того, кто не то чтобы принял ответственность за меня (не нужно такой щедрости, я сама справлюсь!), а просто был бы рядом. И находила, и любила, и даже счастье наконец пробовала на вкус. А потом теряла и терялась опять.

Рэ появился в моей жизни именно в такой момент, когда я чуть было не перестала верить. Теперь все хорошо. Мы в Желтой деревне. Пока он пишет книгу, я таскаю домой цветные ракушки, отполированные морем. Думаю, те, кто снимет этот домик вслед за нами, найдут еще много сокровищ, запрятанных в разных его уголках.

 

* * *

 

Из-за наступившей внутренней тишины я чаще молчу. Я хочу слушать тебя. Вечерние часы, когда солнце уже не так обжигает, мы проводим на веранде. Я сижу в плетеном подвесном кресле, а ты куришь, присев на перила. За тобой буро-оранжевый закат, напускающий на оливковые рощи загадочный желтый туман. Где-то вдали, у Безмолвной горы, юные пастухи гоняют стадо овец, взволнованно блеющих, жмущихся друг к другу. Рикардо из соседнего дома бранит свою любимую овчарку Дарин, которая с заходом солнца становится активнее, прыгает и заигрывает с пожилым хозяином. Рикардо сердится, когда собака мешает его занятию – вот уже двадцать пять лет он выпиливает на небольшом станке деревянные бруски одинаковой формы, а из них потом собирает мебель на продажу.

Рэ говорит, что скромная Желтая деревня своей деловитой и одновременно размеренной энергетикой напоминает огромный Бангкок. Здесь и там по улицам дети носятся босиком, а куры живут в абсолютной свободе, оставляя яйца где попало. «Такое впечатление, будто Овальный город и Желтая деревня – это два отдельных государства в противоположных концах света. Там, в городе, жизнь тоже яркая, громкая. Но при этом будто иносказательная, с философией, с подтекстом. А здесь – сплошной самотек и все так чистосердечно, открыто, просто и понятно. Север, скажи, тебе где лучше?»

Я хочу ему сказать – везде, только бы рядом с ним, но такой ответ кажется мне слишком банальным, и я только улыбаюсь. Когда знаешь кого-то довольно долго, слова перестают литься рекой, как в первые дни отношений. То, чем хочешь поделиться, часто не выражается словами. Замирает внутри. Не из-за обыденности или разочарований. Настолько проникаешься взглядами и интересами другого, что кажется – нечем больше делиться, все уже и так общее. Да и чувства будто не такие сильные – не вибрируют и не расшатываются, вырываясь искрами эмоций наружу. И тогда начинаешь говорить глазами, руками, прикосновениями. По-моему, лучшего проявления любви не существует.

«Я люблю оба этих места, Рэ. Для меня они одно целое… Но прожить я хотела бы здесь. С тобой». Он подходит ко мне, садится рядом, улыбается: «Не знаю, не знаю… А по-моему, ты просто очень любишь персики. Здесь их больше, и, что самое приятное, за них не нужно платить. Я угадал?»

Хорошо, что он есть. Самый милый.

 

 

«Мама говорит, что прежде я был не человеком, а Погодой. Воздушной и изменчивой субстанцией. Я родился весной, когда солнца было удивительно много, стояла жара. Первые дни я спал в комнате с открытым окном, моя кроватка стояла прямо под ним. И каждый раз, когда мама порывалась его закрыть, начинал истошно орать и успокаивался только тогда, когда рама возвращалась в прежнее положение.

Я и потом не позволял закрывать его даже в холодную погоду – бунтовал, пищал, одним словом – протестовал как умел. Когда кроватку переставили в родительскую спальню, отказывался от еды. Ее потом вернули на место. Вот так я и вырос под открытым окном, ни разу не заболев, представляешь?

Я должен был постоянно наблюдать за природой, отмечать ее изменения. Воздух бывает прозрачный и звонкий, а бывает влажный и тяжелый – знаешь отчего? Все эти перемены меня с детства увлекают. Мама даже опасалась, что я стану метеорологом, а это труд странный, для простых людей малопонятный, вроде гаданий.

Что это за профессия? Она хотела видеть меня адвокатом или дипломатом.

А я вырос и стал писателем. Мама сначала огорчалась, а теперь – гордится.

 

* * *

 

Нас было двое в этом мире. Она, молодой врач-педиатр, до позднего вечера бегала по вызовам, чтобы заработать денег. На нас двоих. Прибегала с работы, забирала меня у соседки – азербайджанки Рафиги, кормила, проверяла уроки и обязательно читала мне перед сном, даже когда я уже и сам мог читать. Чаще всего – Туве Янссон, ее тогда начали у нас переводить, и она была очень популярна. Больше всего я любил ее книгу “В конце ноября”. До сих пор помню свою самую любимую строчку: “Чтобы придать очертания большой мечте, нужны пространство и тишина”.

У нас с мамой была одна мечта на двоих. Маленький домик с садом из мандариновых деревьев. Мы даже репетировали нашу мечту. По воскресеньям, когда она была дома, рисовали на бумаге чертеж дома или возились с карликовыми мандариновыми деревцами, которые сажали в горшках. Если была зима, то опрыскивали кроны теплой водой. Если было лето, то выносили деревца на балкон. Они цвели белоснежными цветами с крошечными кувшинчиками посередине.

Я скучал, когда мама куда-то уезжала. Например, в ближайшие селения, когда ее вызывали к больным детям. Денег мать не брала, но зато ее щедро благодарили домашним белым маслом или курами, запеченными в глиняной жаровне. Когда скучал по маме – читал ее дневник. Знал, где она его прятала. Помню одну запись из него, видимо, сделанную по возвращении из очередной поездки: ”Ревес спит и еще не знает, что я приехала. А завтра мы проснемся рядом друг с другом. И он, конечно, раньше меня. И день будет шумным. Устала”.

Я счастлив, что успел купить ей домик с мандариновым садом.

 

* * *

 

Я всегда стремлюсь к тишине. Если вокруг разрушается то, что казалось вечным, а надежда вяло трепыхается на иссохшей земле, мне хочется только туда – в тишину. Не в ту гулкую тишину, которая придет со смертью. Искать такой тишины было бы то же, что прятать голову в песок, когда страхи толкают на побег подальше от самого себя. Я ищу другого – легкого чувства спокойствия, когда находишься в условиях, в которые поставила судьба, признаешь их добровольно и по собственному желанию, но при этом в любой миг можешь изменить орбиту. Например, оказаться у моря, сказать ему «привет, давно не виделись!», даже если волны еще не успели смыть твои недавние следы на песке.

Моя тишина ничего не отнимает, да и не награждает ничем экзотическим. Мне просто хорошо в этом состоянии безмолвия. Нет ни вопросительных, ни даже восклицательных знаков. Только запятые и точки – все, как обычно, имеет начало, продолжение и… конец. Как закономерное завершение витка, предвкушение нового начала и, конечно, продолжение всего хорошего.

Хочешь, скажу, когда была тишина, о которой я говорю? Ну, например, вчера. Мы просидели с тобой четыре часа на веранде, наблюдая, как движется вечернее солнце и по небу разносятся розовые вихри облаков. Сидели до тех пор, пока не замерзли, а когда замерзли, надели ветровки, заварили мандариновый чай и сидели еще, наслаждаясь звездной ночью. Казалось бы, обычная картинка летнего отдыха. Но сколько же в ней того, чем мы будем греться в заснеженные дни!»

 

 

Желтая деревня для меня, как мозаика, – складывается постепенно из разных кусочков улиц, дорог, переездов и, конечно же, людей. И чем больше красок в этой мозаике, тем глубже я в нее погружаюсь. Овальный город был репетицией невероятной красоты – той, что я встретила здесь. Желтая деревня, такая живая, естественная, совсем не похожа на Тоскану или Прованс, где все словно подкрашено для увлекающихся туристов и глянцевых страниц путеводителей.

В Желтой деревне нет ни бедных, ни богатых. Здесь одинаковые кирпичные домики, увитые виноградными лозами. Здесь для определения ценности ни с чем не сравнивают, не интересуются твоей национальностью. Здесь становится понятно, что дом там, где ты. Здесь у всех свое хозяйство, где все процессы подчинены законам природы – сливки густеют натуральным путем, фрукты наливаются в свое время от щедрого солнца и ласковых дождей.

В Желтой деревне меня не покидает ощущение, что последние годы я куда-то бежала второпях и только сейчас стала останавливаться. Шаги замедляются, и я наслаждаюсь окружающим миром – и почти африканским жарким ветром, и запахом горячих скал, и выцветшим небом с ленивыми облаками, и оладьями из шпината.

 

* * *

 

Вокруг так много света, людей, эмоций. Поток повседневных открытий и никаких разочарований. Может, они и есть, просто уже незаметны. Или, скорее, я их не замечаю, оцениваю беглым взглядом какие-то события, но разочарованиями уже не считаю. Так, небольшие колебания с неприятными вибрациями на пару секунд. Ну, как глазные капли: чуть пощиплет – и быстро отпустит. Так и с разочарованиями – я уже настолько хорошо закалилась, что не стану плакать над тем, что обязательно пройдет.

Многое, если не все, попробовано на вкус. Многое, если не все, испытано. Столько горького выпито, столько крепкого выкурено, столько людей меня оставили – и столько моей же рукой удалено из телефонной книжки. Теперь я живу чуть медленнее, но и отважнее – чего бояться, когда большинство страхов за плечами.

Таким количеством «уже» в жизни, с одной стороны, гордишься, с другой… Иногда, ночами у окна, я грущу об этом, потому что не выбирала себе этой дороги, этой войны и таких ее последствий. Моя война сама меня выбрала. Насильно надела на меня доспехи, коротко постригла (да что там – совсем лишила волос!) и толкнула в спину боевым порывом – иди, вперед, сражайся! И я сражаюсь. Никаких сожалений. Просто, как я уже сказала, временами грустно. Не больше.

Больших сожалений я себе уже не позволяю. Сейчас выбрала быть счастливой – улыбаться миру и не думать о том, кто ушел, и о тех, кого я пыталась удержать. Это привычка, хорошая привычка – каждый день стремиться быть счастливой. Полюбить нового человека, открыть ему свое сердце и отдавать то хорошее, что есть во мне. Карусель новых стремлений: я уже другая, меня не узнать, похудела, пью чай без сахара, выбираю удобные сандалии и яркие рубашки.

Но временами, незаметно для окружающих, все-таки схожу с этой карусели. Отбегаю подальше, смотрю со стороны на новую жизнь со мной в главной роли. И я хотела бы, чтобы тот, кто остался там, в прошлом, тоже ее увидел. Вот, посмотри, я не погибла без тебя, стала сильнее и осанку теперь держу не только на фотографиях. Ведь он был недоволен, что я горблюсь, что я не такая грациозная, как девушка его друга. Выпрямилась.

…И вот я смотрю на себя со стороны и плачу. Знаешь почему? Оплакиваю себя умершую – ту мягкосердечную девушку, растворяющуюся в любви. К кому-то, ко всему миру. Я оплакиваю отсутствие возможности стать прежней – такой же стеснительной, верной и… глупой. Теперь все новое.

Вытираю слезы рукавом – все это ни к чему. Я не скучаю по прошлому, просто оно мне дорого. Иногда. Очень и очень редко. И уж точно из-за этой временной слабости я не откажусь от себя теперешней. Да и нет никакой возможности возвращаться назад. Просто той, прежней, меня больше нет.

Ее нет нигде на земле. Значит, возвращаться не в кого. Некуда.

 

 

Я дышу. Я сейчас открыта всем ветрам, любящая, приятно встревоженная, отошедшая от борьбы с самой собой. Рэ работает над книгой, а я, потушив баклажаны со стручковой фасолью, спускаюсь к морю. В утреннее время берег пуст, лишь чайки, смешно переваливаясь, бегают по горячему песку от волны к волне, наслаждаются безлюдьем. Лазурная морская гладь до самого горизонта, и такое ощущение, что я всегда была здесь и что это единственное лето из всех возможных.

Сажусь на песок, укрываюсь от солнца под большой желтой шляпой, закрываю глаза и щиплю себя за ногу. Мне трудно поверить, что это происходит со мной. Мне трудно поверить, что еще полгода назад я покидала безжалостные больничные коридоры с диагнозом, больше похожим на приговор. Сейчас я чувствую себя так хорошо, что уже сомневаюсь в компетентности врачей, – может, нет никакой болезни, может, все это не про меня?..

Я будто вернулась в свое тело, на которое последние несколько лет смотрела со стороны безучастным взглядом. Такие перемены за столь короткий срок. А ведь совсем недавно пыталась жить с отключенным сердцем. Ну, это когда устаешь чувствовать – и плохое, и даже хорошее. Когда случается переизбыток абсолютно всего и кажется: еще чуть-чуть – и сердце остановится за ненадобностью. Тогда единственное решение – отключить его самостоятельно.

Будто отсоединяешь провода, и первое время так хорошо… Больше не суетишься в погоне за счастьем, не стремишься достичь побыстрее то одного, то другого, не торопишься получить, встретить, начать или завершить что-то. Не огорчаешься из-за задержек и отсрочек. Внутри все стихает, разглаживается, затухает. И ты, словно некогда теплый дом, холодеешь, пустеешь и только несешь в себе скорбную память о покинувших эти стены жильцах.

Так может продолжаться долго – месяцы, несколько лет. Но потом, когда звенящая пустота в тебе вытеснит все остальное, оставив только былые рефлексы, ты вдруг падаешь на пыльный пол, обнимаешь колени и плачешь. Плачешь навзрыд оттого, что больше не можешь так жить. Без чувств, без сердца, без переживаний, пусть и грустных. Включу сердце, пока не поздно! И пусть оно погибнет от разрыва тревог и сомнений, но я хочу слышать его удары. Ведь в каждом из них – я. Со всем, что было и будет.

Это все мое. Плохое или хорошее – не важно.

 

* * *

 

После обеда Рэ засел обсуждать по скайпу со своим редактором концепцию очередной книги, а я не хочу мешать, лучше погуляю по берегу. Сегодня невероятно жарко, дома сидеть невозможно, тянет к прохладе, свободному дыханию вне каменных стен. Я пребываю в гармонии с этим летом. Хотя долгое время не любила пору накаленной солнцем земли. Может, оттого, что в Городе непогод оно было редким гостем.

Летом на меня всегда резко обрушивалось огромное количество проблем, случалось обострение всего того, что постепенно накапливалось в течение года. И поэтому каждый раз с приближением июня меня охватывал страх. Старалась на три месяца максимально уйти в тень – никаких планов, мероприятий, поездок. В последнее время брала отпуск, уезжала к бабушке на дачу и старалась прожить совершенно неприметную жизнь.

Сейчас все иначе. Мы с летом ладим. Оно не душит меня неприятными событиями, а я больше не боюсь ничего начинать. У меня уже есть новое начало – Рэ, Пако и маленький мир с друзьями, садами из персиковых деревьев и морем до горизонта.

Те, кто начинает новый день со встречи с морем, не могут быть злыми или несчастными. И какое это море – летнее или зимнее, – не имеет значения. Когда видишь, как просыпается солнце, как мягко потягивается вода, жмурясь от первых лучей, понимаешь, что совершенно не важно, на чем спать, что у тебя есть и куда нужно спешить после того, как проснешься. Главное – дождаться утра, чтобы открыть глаза и обнять взглядом море.

Я счастлива, что эта возможность у меня есть. Я счастлива, что нашла наконец-то свое место, свою географическую отметку, которую не хочется менять. Теперь у меня есть свой город и даже своя маленькая деревня. Помню, раньше, приезжая в какой-нибудь новый город, я первым делом задавала себе вопрос: а хотела бы я здесь жить? Ответ, как правило, был отрицательный. И пусть это был самый цветущий город с богатой историей и развитой инфраструктурой – для меня эти детали никогда не были важнее голоса сердца. Именно оно должно было сказать: «Север, вот оно – твое место». Я меняла направления, часовые пояса и полушария, но при этом чувствовала, что мой город где-то терпеливо ждет меня. А я ищу его. И вот отыскала. Мы вместе.

Вчера я спросила у Рэ: «Почему никто, кого я спрашиваю о любимом городе, не называет тот город, в котором родился и живет?» Он не сразу ответил. «Не знаю, милая… Быть может, нас всех разбросали по миру и перемешали в нем для того, чтобы каждый сам искал свое место. Сердцем».

 

 

Сейчас мне хорошо, и именно тогда, когда мне становится хорошо, я задумываюсь, почему не смогла обрести эту легкость «до». Неужели я должна была так много растерять, пережить, похоронить, прежде чем спокойно вдохнуть и так же свободно выдохнуть? Наверное, так всегда – долбишься головой о стену, и именно в тот момент, когда совсем отчаешься и смиришься, на тебя тонкой струйкой начинает сыпаться крошка расшатанных кирпичей. Открывается путь, выход, тоннель – каждый по-разному это называет, но в тот самый момент все одинаково воспринимают как спасение. Кто-то в пережитых сложностях видит плату за будущие награды, а кто-то списывает все на судьбу со словами «значит, так должно было быть».

Я смотрю с веранды на сидящего в гостиной Рэ, его сосредоточенный на ноутбуке взгляд, кудри, небрежно спадающие на лоб, шрам над губой, которого обычно не видно за щетиной, – и понимаю, зачем были необходимы эти преграды. Чтобы осознать, нужно ли мне по-настоящему то, что сейчас у меня есть. То, что сейчас окружает меня. Я всегда хотела такого спокойствия, такого мягкого ветерка из приоткрытой форточки, такого молчаливого мужчину с красивыми руками. И такую веру в завтрашний день, особенно если он может стать последним.

 

* * *

 

Теплый тихий вечер, и такое ощущение, будто вся Вселенная смотрит на нас с любовью. Такое оно прекрасное, наше лето. И мы поселимся в нем, пожалуй, когда умрем вместе, от старости…

Постелили большое одеяло на веранде, набросали подушек, я положила голову ему на живот, а он перебирает мои волосы. Удивительно, они уже успели отрасти до симпатичного каре. Благодаря смеси из масел грецкого ореха и миндаля – я втираю ее по утрам, буквально на два часа, а потом смываю, перед походом на пляж. Мне нравится запах кожи Рэ, немного влажный, но при этом теплый. Он пахнет… солнцем после дождя. Вот, да! Я целую его крупные пальцы, с легкой порослью и немного неаккуратно подрезанными ногтями. Целую – и еще раз убеждаюсь в том, что люблю настроение этого мужчины, каким бы оно ни было.

Он не меняет своих решений. Он переменчив в настроениях, похожих на незаметные подводные течения, – ты не почувствуешь изменения, пока глубоко не нырнешь. Но Рэ старается ничем не выдавать свою эмоциональность – из-за приобретенных страхов.

«В прошлых отношениях мне трудно было скрывать свою переменчивость. Не позволять себе дождей, прятать тучи, улыбаться, играть независимость от пасмурных циклонов. А ведь это очень важно – прочувствовать и принять погоду друг друга. У всех она разная. Один живет в вечной осени с равномерными и безучастными дождями, другой – в одухотворяющей весне, где после дождливого дня непременно наступает солнечный. Важно не заставлять ближнего быть тем, кем ты хочешь его видеть. Не упрекать. Все равно он останется собой, вернется в свою погоду, пусть и самую холодную на планете. Лучше с самого начала принять погоду любимого человека, ее светлые качества, показать ему лучшие качества своей и создать один на двоих общий климат».

Он понимает и даже предсказывает мое самочувствие. За все это время мы настолько синхронизировались друг с другом, слились в один циклон, что настроение Рэ часто точно отражает мое состояние. Но я стараюсь много об этом не думать, чтобы не гордиться, а просто быть рядом. Уважая свободу друг друга. Радуя друг друга, не ожидая ответного жеста.

Быть может, кто-то скажет, что в одиночестве можно быть более свободным, честным и смелым, – тот, кто приспособился к жизни в самом холодном месте и даже приучился улыбаться. Но все это не имеет ничего общего с переполняющим счастьем взаимной, сознательно взращенной любви. Когда совпадают все бугорки и ямки, продлевают друг друга все линии и формы. И с чем сравнить чувство одновременно обжигающего и прохладного трепета внутри, когда любимый порывисто обнимает тебя у порога со словами «как же долго тебя не было»… Хотя прошло каких-то десять минут, пока ты сбегала за домашним вишневым джемом в магазинчик у мельницы.

Если бы раньше кто-то рассказал мне такую летнюю сказку, я бы точно не поверила. Но счастье просто случается, веришь в него или нет. Случается даже с рыжими девушками.

 

 

«Несчастная любовь – это как… боль в горле. Вполне совместимая с жизнью, просто неприятно, но и не думать о ней невозможно. Помогает ненадолго чай с лимоном и медом, а еще – время и молчание. Когда говоришь, только больнее становится – даже дыхание перехватывает. Поэтому лучше сесть и записать. С каждой буквой наболевшее становится отболевшим. Правда, сразу этого не почувствовать – эффект наступает чуть позже».

Она наливает мне капучино из кофемашины и улыбается, посыпая пышную молочную пенку молотой корицей. «Сколько лет здесь живу, но так и не приучилась варить кофе в турке. Приехала сюда вместе со своей кофемашиной. У нас с ней давняя любовь, я ее выиграла в телеконкурсе. Готова просто делать кофе и не пить – потому что столько не влезет, – только ради того, чтобы видеть эту густую молочную пенку».

Ее зовут Панда. Она переехала сюда из Болгарии. Там, в Поморье, она прожила шесть лет, а потом решила вдруг «мне пора дальше» и приехала сюда. В маленькую «персиковую» деревушку, где ее все принимают за свою. Панда – брюнетка с белой кожей. По ее виду никогда не скажешь, что она из северного города, где снега больше, чем солнца.

Я не спрашиваю ее настоящего имени, но спрашиваю: почему именно Панда? «Этому несколько причин, как-нибудь расскажу подробно. Но Панда – очень мое, мой характер и моя любовь к бамбуку, его прямым и строгим силуэтам. Недавно мне друг из Баку прислал вырезку из какой-то энциклопедии, характеристику панд. Ну, понимаешь – точно про меня, как индивидуальный гороскоп. Там, например, написано, что панды незлобивые и дружелюбные, но могут вести себя агрессивно, если что-то или кто-то вторгается в их личное пространство».

Мы познакомились с ней на рынке, у овощной лавки. Я хотела купить кабачков и, пытаясь вспомнить, как они называются на английском, нечаянно назвала их русским словом. «Привет, соотечественница! Не теряйся, они поймут, если скажешь цуккини. А еще проще – указать на них пальцем». Я обернулась и сразу почувствовала – родная, своя. И прямолинейная. Она легко общается с местным народом, резво отшучивается, обнимает старушек, которые называют ее дочерью. Здесь она чувствует себя так свободно, будто она из этих краев. Будто она никогда не знала мегаполиса с безучастными толпами.

«Знаешь, я долго воевала. Как и ты. С собой, с окружающим миром и с его отношением к себе. Долго воевала, потом в один день просто перестала. Перестала ждать, упускать, разочаровываться и плакать. Женские слезы больше расходуются по внутренним причинам, чем по внешним. Поэтому я и начала лечить то, что внутри. И получилось. Не сразу, конечно. Но у меня характер выносливый, яростный. Неспроста я родилась двадцать третьего февраля, в мужской праздник. В детстве, люди, узнав, когда у меня день рождения, шутили: “Наверное, папа очень хотел сына!” Ну а я шутки, наверное, не очень хорошо понимала… Вот все свои тридцать два года и шла мужской дорогой – воевала, добивалась».

Мы сидим с Пандой в ее маленьком домике, в двух шагах от Встречного переулка. Она старательно протирает линзу своего фотоаппарата, я наслаждаюсь ароматом капучино, а Кавамура-сан, развалившись на стуле, чешет за ушком, изящно отставив заднюю лапу. Я люблю этого кота, думаю, они с Пако подружились бы.

Панда подобрала его на улице. Кто-то отрубил коту хвост. Она не смогла оставить без помощи истекающее кровью животное: «Я назвала этого бездельника Кавамура-сан в честь кота из книги Мураками. Он тоже был без хвоста… Вот, скрашивает мой досуг. Ты, наверное, не поверишь, но здесь мне так легко и свободно, что я совсем не ищу новых отношений, нового мужчину. С меня хватит! Временами полезно пожить для себя. Не неделю, не месяц – больше. Как бы цинично это ни звучало, но отношения – это тоже своего рода работа. Просто мне не всегда везло. Работала только одна я. Тогда как надо вдвоем, а не по отдельности».

Я смотрю на Панду – и вижу в ней своего… ангела-хранителя. Хотя мы знакомы чуть больше месяца. Но не все измеришь временем, особенно если его остается не так много. Оказывается, ангелы-хранители – свои в доску парни (или девчонки?). Умеют показывать средний палец приставучим ухажерам, аппетитно фотографировать вкусное и запросто объяснять то, что ты чувствуешь, но не всегда умеешь выразить.

А еще моя Панда дуется, когда я быстро, мимолетно, сама не заметив, скажу что-то резкое. Отведет молча взгляд – значит, не понравилось. Да я и не пытаюсь ей угодить. С ней я такая же, как дома. А когда ты пускаешь человека в свой дом, значит, он уже свой.

 

 

«Когда она ушла, я долго искал ее. Знал, конечно, что оглядываться, перебирать толпу бессмысленно, ее нет в этом городе, она в Стамбуле, но все равно глаза сами искали ту, которая вдруг растворилась в небытии, а я остался помнить и быть.

Шагал по дорогам наших воспоминаний – по проспекту, где гуляли босиком в летнюю ночь, снимая друг друга на камеру телефона; по бугристым дорогам Старого города с уютной кафешкой на маленькой кривой улочке, куда мы забегали поесть обжигающего грибного супа; по вестибюлю станции метро, где после долгой ночной прогулки мы едва не заснули в последнем вагоне, – иногда мне казалось, что все это было не со мной и не с нами.

А было это с героями одной из зачитанных до дыр книги, которые вдруг стали нами, без нашего разрешения. И понимаешь: ничего нельзя с этим поделать, остается только принять развитие сюжета и ждать развязки. Это все придуманное, вычитанное, но становится самой живой жизнью. Неистребимыми впечатлениями, которые в итоге расслаиваются на две части. У нее свои, у меня свои. В воспоминаниях мы вдвоем, но в реальности давно уже перелистнули последнюю страницу книги.

До недавнего времени я ненавидел слово “реальность”.

 

* * *

 

Когда она ушла, я долго жил с этой печалью в сердце. Не знаю точно сколько, наверное, года три. Тридцать шесть месяцев бесконечных попыток начать новый этап, выработать новое отношение к тому, что было, заново обратиться к миру и все такое. Меня хватало максимум на неделю – и я, как отчаянный наркоман, срывался и снова дрожал над осколками разбитых отношений.

Может быть, если бы мы оба пришли к тому, что нам нужно расстаться, приняли такое трезвое решение без эмоций, чтобы сохранить то хорошее, что было, боль не была бы такой острой…

Никто никогда не поймет твоей печали так, как переживаешь ее ты. С тех времен я перестал рассказывать друзьям, что со мной происходит. Да, они могли выслушать меня, покивать, в чем-то даже понять, но все равно я не получал от них той реакции, которую ждал. Простой поддержки, без глупых сравнений и ничтожных советов вроде “хочешь быть счастливым – будь им”. Слова, слова, слова. А ведь на деле все не складывается так просто. Знаешь, на что это похоже? Как в детстве – крутишь, вертишь кубик Рубика, и вот уже вроде получилось. Но нет: раз – и выскочит другой цвет. И тогда… бывает, хочется все бросить.

Каждый в тот или иной период жизни устает бороться. Хорошо, если это всего лишь усталость – она имеет свойство проходить. Выспишься как следует или уедешь на время к морю, и силы снова возвращаются… Путь назад, к новому прорастанию в жизнь был долгий. Казалось бы, три года не так много. Но для меня эти три года были как три жизни, с опытом которых я родился снова, и уже другой.

 

* * *

 

Она ушла, и я больше не жду ее. Знаешь, когда я понял, что отпустил ее? В тот день, когда осознал, что больше не боюсь нашей встречи. Я смогу с ней спокойно поздороваться, спросить “как ты?”, попрощаться и продолжить путь. Так и произошло.

В прошлом году мы столкнулись в одном маленьком прибрежном ресторанчике, совершенно неожиданно. Все так и случилось: я поздоровался, поинтересовался ее самочувствием и, пожелав всего доброго, двинулся дальше. И слезы не навернулись, и кома в горле не было, и никаких переживаний после. Правда, что-то защемило в сердце, но буквально на секунду – быстро отпустило. От горячей любви остался только вежливый интерес.

Вот так все и прошло. Теперь мои воспоминания не оживают в часы осеннего сплина, когда за окнами тарабанит дождь, и я больше не набираю в задумчивости ее имя на страницах рабочих документов, и не таскаю в какой-то нелепой надежде ее любимую карамель в карманах плаща. Пусть она живет внутри моего прошлого и на страницах изданных книг. Она там такая, какой я ее запомнил. Хрупкая девушка со смуглой кожей, пахнущей соленым морским бризом, в моей майке, с томиком стихов в руках.

Я хочу, чтобы она была счастливой. Не важно, одна или с кем-то. Главное – счастливой.

 

 

Ь В своих книгах я пишу о том, что нужно верить, искать, быть открытым для нового. А сам только недавно этому научился. Нет, я и раньше все это знал и многое умел. Но когда потерял то, чем так дорожил, все остальное вдруг оказалось таким бессмысленным. Вот такие моменты и проверяют тебя на искренность и верность принципам.

Пока все в ажуре, мысли приведены в повседневный порядок, а рядом верный друг, ради которого хочется свернуть горы, нет даже намека на то, что в один день все может как-то перемениться. Не говоря уж – закончиться. А наступают перемены – они, вообще-то, всегда наступают, – и оказывается, что гармония казалась незыблемой, а была хрупкой и временной.

Любые отношения время от времени проходят проверку на прочность. Мы с Зейнеп, еще не зная этого, решили: наша вера друг в друга настолько сильна, что ничто не сможет ее разрушить. Да, со стороны ее ничто и не разрушило, мы сами постарались, в щепки разнеся то, что построили, представляешь? Своими же руками, Север! Все началось с маленьких обид, а закончилось одной большой невыносимой ношей.

Она ушла. “Кто-то из нас обязательно уйдет. Лучше я первая сделаю это. Ты сильнее. Ведь всегда сложнее тому, кто остался. А я не смогу этого перенести. Здесь. В этом городе, где каждая улица – наша”. Вот так в один день не стало всего того, во что я так верил. Я отвез ее в аэропорт, помог с багажом, обнял в последний раз.

Обнимая, не хотел отпускать так… легко. Но я понимал, что удержать женщину, которая решила уйти, невозможно. Она все равно уйдет – днем, неделей, месяцем позже. Я сказал, что люблю ее. Она выбрала промолчать в ответ. Это был наш последний день вместе. Последний день, когда я не осознавал щедрости своей судьбы. После него последовали месяцы, годы, в течение которых мне пришлось учиться жить заново. Верить, ждать, двигаться вперед и… любить.

Последнее получилось благодаря тебе. Спасибо.

 

* * *

 

В Желтой деревне я нашел то, что искал, наверное, все свои тридцать лет. В турецком языке есть замечательное слово huzur. По словарю – “покой”, “безмятежность”. В исламе huzur считается проявлением внутренней связи человека со Всевышним. Север, я нашел свой huzur, и для меня это намного больше, чем умиротворение или безмятежность.

Для меня это тишина внутри – ее не нарушает старинная безбрежная тоска и не стесняет багаж воспоминаний. Раньше добрая половина воздуха и пространства вокруг была занята образом человека из прошлого. Теперь я понял, прочувствовал, как стоит жить, как правильно и как хочется, и у меня достаточно решимости начать заново и хватит сил продолжать.

По ночам я выхожу на веранду. Вокруг темно, я вслушиваюсь в шум прибоя, стрекот цикад, редкие крики какой-то неизвестной птицы и предвкушаю, как через минуту я затушу сигарету и вернусь к тебе, мирно спящей сразу на двух подушках – своей и моей.

Я поцелую тебя в подбородок, ты тихонько пробурчишь что-то, и я тоже погружусь в спокойный сон с мыслями о том, что наступающий день обязательно будет лучше, чем уходящий. И пусть наши дни так похожи друг на друга, это не надоедает. Наоборот. Мы оба устали от всего непредсказуемого и хаотичного, и нам вполне достаточного того, что есть сейчас. Только Пако не хватает для полного счастья, но совсем скоро он будет с нами – уже в четверг Начо его привезет.

Я хочу, чтобы мы провели здесь много-много дней. Пусть они будут не такие теплые, пусть в них будут дожди и грозы, – настоящие тепло и свет существуют между нами. Я больше не буду говорить о гармонии. Это такое шаткое, непостоянное понятие. Я просто счастлив, что мы есть друг у друга. И что нам хорошо – по отдельности и вместе. Эти оглядки назад, попытки переосмыслить, пересмотреть, переслушать – я избавился от вредных привычек прошлого. Думаю, и ты тоже.

Редактор сообщил: через неделю перечислят аванс за книгу. Оплатим аренду дома до конца года. А еще освежим стены, утеплим рамы, починим лестницу, поменяем ванну, и плиту тоже. Начнем подготовку к следующему времени года. Ты же любишь осень?»

 

 

Рэ рассказывает о том, что было, а я поражаюсь, как его слова оборачиваются для меня своим, пережитым до каждого вздоха тоски. Его обращение к прошлому не отзывается во мне желанием проникнуть еще глубже, осмотреть все детально. Вообще-то это в порядке вещей. Нам, женщинам, хочется пролистать прошлые дни своего мужчины не для того, чтобы изучить «врага», не наступать на те же грабли или выработать лучшую стратегию поведения, а просто… чтобы быть в курсе. Создать новую незримую связь, комфорт и психологическую защиту от неприятностей. Чем лучше знаешь человека, тем быстрее и точнее угадываешь его реакции. При этом мы внимательно слушаем, не нарушая границ рассказчика. Но потом, если что-то осталось недосказанным, мы непременно вернемся, тактично разузнаем – незатейливо, между делом.







Дата добавления: 2015-10-12; просмотров: 1126. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.165 сек.) русская версия | украинская версия