Один из трех наилучших

Имя Николая Николаевича Алексеева при перечислении ведущих евразийцев упоминается не всегда. Это — досадное недоразумение, резко контрастирующее с масштабом и глубиной этого мыслителя, с важностью его трудов и концепций для всего евразийского мировоз­зрения. Имена Карсавина (мыслителя довольно ординарного) или Сув-чинского (который вообще ценен больше своей финансовой поддерж­кой движения, чем посредственными статьями) идут в первом ряду перечисления евразийцев, а Алексеев — после запятой, а иногда его и просто забывают. На самом деле, он должен быть включен в тройку наиболее интересных, оригинальных, глубоких евразийских авторов наряду с Николаем Трубецким и Петром Савицким. Но если Трубец­кой специализировался на культурно-этнических и идеологических аспектах евразийства, если Савицкий вел геополитику, географию и возглавлял политико-заговорщическую линию, то Алексеев является столпом " теории евразийского права". Этот культурно-политико-пра­вовой триумвират (Трубецкой-Савицкий-Алексеев) и должен рассмат­риваться как три основные линии евразийского учения, составляющие совокупно абрис уникального, полноценного, крайне оригинального мировоззрения, единственно непротиворечивого, адекватного самой сути русского пути по истории.

Алексеев заложил основу " евразийского права", той юриспруден­ции, которая должна была, согласно евразийским чаяниям, сменить советскую юриспруденцию после неизбежного краха коммунистиче­ского правления, сохранив при этом всю полноту идеократического, глубоко национального пафоса большевизма, безошибочно распознан­ного евразийцами как доминирующая национальная черта русского народа.

Перед Алексеевым стояла вполне конкретная задача. — Ему над­лежало выработать юридическую теорию, которая, с одной стороны, проистекала бы из магистральной линии органического социального развития русского народа, а с другой, максимально соответствовала бы современным критериям и требованиям. Для осуществления такой задачи следовало самым серьезным образом пересмотреть все сущест­вующие и существовавшие в России правовые концепции — от трудов дореволюционных авторов до советских юридических и конституцион­ных документов. Кроме того, необходимо было выработать адекват­ную позицию и относительно юридической мысли Запада.

Можно ли представить себе задачу более масштабную, необъят­ную, явно превышающие возможности одной единственной личности, пусть одаренной и прекрасно подготовленной? И тем не менее Алексе-; ев справился с этой миссией, и благодаря ему сегодня мы имеем основы уникальной теории, которая, на наш взгляд, рано или поздно, станет отправной точкой в выработке органического, укорененного «истории, модернизированного и идеально соответствующего нашей н! Ы циональной среде Русского Права.

Но и этой заслугой не исчерпывается вклад Алексеева в евразийИ ское дело. Параллельно собственно юридической стороне вопроса, развивал и крайне интересные философские, культурно-историче темы. Поразительно, но именно у Алексеева чаще всего встречав ссылки на плеяду современных ему консервативно-революционных i лителей. Он постоянно обращается к Освальду Шпенглеру и Шмитту, к немецкой органицистской социологической школе и даже к... Рене Генону! Насколько нам известно, это уникальный случай цитирования Генона среди русских философов той эпохи, и уже один этот факт показывает, насколько истинно и точно проводимое нами отождествление евразийского движения с магистральной линией за­падного традиционализма, теорий Третьего Пути и Консервативной Революции.

Открытие Алексеева, возврат и осмысление его наследия — кате­горический императив нашего общего евразийского возрождения.