Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ГЛУПОЕ ЖЕЛАНИЕ - УМНОЕ СОЗНАНИЕ - СИЛЬНАЯ ВОЛЯ - ДОБРЫЙ ПОСТУПОК 12 страница




Прошу считать меня человеком и быть великодушными со мной...

Все люди знают, что к детям нужно относиться по-доброму, с добром. И все знают, что есть дети, которые добра не понимают, над добрым словом смеются. Что ж, и мы порой путаемся, где добро, а где зло.

Тогда подальше от зла, в ту область, где нет и не может быть ошибок, - в область великодушия!

Нет на свете ни людей, ни детей, которые не понимали бы и не принимали великодушия. Учитель-словесник В.Я.Буяльский пишет в книге "Путь к мастерству": "Главнейшей особенностью педагога следует признать великодушие". И это для учителя, у которого сорок ребят в классе, сорок чужих ребят! Что же сказать о родителях?

Первого нашего заводского наставника, Героя Социалистического Труда Степана Степановича Витченко упрекали:

- Он великодушием хочет совесть в подростках пробудить. А им плевать на его великодушие, им подавай гитару и поллитровку на троих.

Но Витченко верил, что именно великодушие пробуждает совесть, и знал, что придет время, когда его подростки будут стыдиться своей праздности, презирать лень и нерадивость, - так он пишет в своей книге "Встреча с юностью".

Чтобы ребенок вырос человеком, должен же хоть кто-то потратить на него душевные силы, отнестись к нему великодушно. Витченко стеной вставал, не давал уволить прогульщиков, бегал по милициям и прокуратурам, утешал в любовных страданиях, мирил с родителями. А как же иначе? Ну и останемся мы при высоких теориях воспитания, при нашей благородной принципиальности, но с пропадающим ребенком. Витченко, армейская косточка, человек, четверть века проживший в солдатской дисциплине, полковник в отставке, возвел в принцип: во что бы то ни стало обойтись без "ежовых рукавиц". Он возвеличил слово "заступничество", это слово великодушных людей... "Мы вправе спросить с подростка не более, чем спрашиваем с самих себя", - пишет он. И так Степан Степанович Витченко заступничеством своим и великодушием вывел в люди сто пятьдесят труднейших, совсем было пропавших ребят. Вот эффективное воспитание!

В детском доме Януша Корчака при разборе проступков выносили одно из двух определений: или признать невиновным, или простить.

Причем те, кого прощали, еще и сердились: все-таки их признали виноватыми.

Когда ребенок набедокурил, провинился, у нас есть две возможности: показать, что мы его меньше любим, что мы сердимся, негодуем; и показать, что мы по-прежнему или даже больше любим его, жалеем и разделяем с ним его неприятности. Тогда источником неприятностей и мучений совести будем не мы, родители, а сам проступок. Плохо то, что я плохо поступил, а не то, что родители узнали об этом и наказали меня. Родители всегда со мной в моих бедах.

Маму с дочкой-семиклассницей вызвали к директору школы. Девочка плохо учится, дерзко ведет себя, вступает в споры с учительницей. "Да, да, я вас понимаю!" - Мама кивает головой. Мама вздыхает, мама чуть не плачет, и девочка плачет. Но, выйдя из кабинета, мама смотрит на девочку, ей жалко дочь, и она... Она ведет ее в кондитерскую и покупает пирожное. Как назло, сюда же приходит и директор, видит эту антипедагогическую сцену.

Слышу: "Пирожные ей покупаете? А за что? Чем она заслужила? Тем, что мать опозорила? Что это за воспитание такое?"

Но мы относимся к детям не так, как к взрослым, по заслугам их, а как к детям, то есть великодушно. Дети потому и в радость нам, что только к ним мы можем относиться великодушно без особой опасности. Перебираю в уме все возможные детские прегрешения: какое из них нельзя простить? Не простишь, когда маленькие дети выбегают играть на проезжую часть дороги, когда спички берут... Вот, пожалуй, и все! Остальное можно принять, понять, простить. Умные мамы так и говорят самым маленьким детям: "Все можно. Все! Нельзя только "раз, два, три": подходить к плите, трогать штепсель, выглядывать в открытое окно. Все остальное можно!" Полное, бескорыстное, безусловное прощение трогает самое зачерствелое сердце и действует куда сильнее, чем наказание. Оно часто бывает и шоком: чем глубже вина ребенка, тем большее впечатление производит на него наше помилование.

Высший идеал человечества, всепрощение, не может быть воплощен в жизнь взрослых, до этого еще очень далеко. Но этот идеал должен быть воплощен в наших отношениях с детьми. Вырастут - научатся и наказывать, и мстить; но детство должно быть идеальным. Только в идеале истинная сила духа и источник мужества.

В одном доме пятилетний мальчик рос в окружении многих взрослых - мама, папа, тети, дяди. Каждый наказывал его, говорил: "Иди в угол". Он хмурился, но шел безропотно и лишь спустя какое-то время гордо кричал из угла: "Эй вы, прощайте меня кто-нибудь!"

Я знаю дом, где ребенок, пока дорос до пяти лет, до сознательного, можно сказать, возраста, разбил семьдесят две чашки. Их считали, потому что приходилось покупать все новые и новые.

И его ни разу не наказали и ни разу не накричали на него...

Если у вас запущенный мальчик, его не возьмешь злом, то есть наказаниями; его не возьмешь и добром; к нему не пробьешься обыкновенным душевным отношением. Ему нужно великодушие, только великодушное отношение в конце концов спасет его.

В основе нижеследующей истории - действительно случившееся событие, описанное "Учительской газетой".

В одном городе женщина-судья возвращалась с дочкой-старшеклассницей из кино. На них напали подростки, двенадцать человек. Хулиганы пытались отбить девушку от матери, угрожали, издевались, оскорбляли, и дочь в отчаянии кричала: "Мама, ну скажи им, кто ты!" Но судья ничего не сказала. На счастье, подошел автобус, и мама с девушкой были спасены.

На следующий день судья нашла эту компанию. В ее распоряжении были такие средства. Началось педагогическое следствие. И что же оказалось?

У шести хулиганов не было отцов.

У других шести отцы были, но все шесть были крайне строги с сыновьями, не допускали ни малейшего своеволия и, когда те приходили домой, обрушивались на них с руганью, обзывали их - "воспитывали".

Притча о двенадцати отцах.

 

- Прошу считать меня человеком и помнить, что я - другой!

Обычно родителям говорят:

- Вспомните, какими вы сами были в детстве.

Мама десятилетнего мальчика сказала мне:

- Воспитывать очень легко, надо лишь помнить, какой ты была сама, когда была маленькой.

Справедливо.

Но еще полезнее помнить, что перед нами совершенно другой человек. Не я. Не такой, каким я был в моем детстве. Иной. Другой.

Когда ребеночка приносят из родильного дома в родительский, мы остро чувствуем, что перед нами таинственное, непонятное существо - другой. Быть может, никогда в жизни только что родившийся человек не будет вызывать к себе такого уважения, как сейчас. Но проходит время, мы привыкаем к ребенку, узнаем его и... чудо исчезло, другой перестал быть другим. Что чашка - другое, это я чувствую. Что плошка - другое, это я чувствую; и кошка с собакой - другое. Но что человек - другое, не я, об этом я постоянно забываю. Я не смотрю на человека с таким же удивлением и вниманием, с каким смотрю на другое, на неизвестное.

Нам будет легче принимать нашего ребенка, если мы научимся видеть в нем другого человека. Будем обучать себя, тренировать, привыкать смотреть на другого - как на исключительно другого человека. Утверждают, что до конца это доступно только гениям. Так писал Михаил Бахтин о Достоевском. Гениальной глубины понимания другого человека как другого трудно достичь, но будем хотя бы стремиться к этому.

Человеку говорят: "Пойми, другие люди такие же, как ты". Но он видит, что другие во многом отличны от него, а все, на него не похожее, сбивает его с толку, возмущает. Но люди не такие, как вы, как я; каждый из людей другой. Попытаемся это понять, и нам легче будет выносить всех, кто не похож на нас, и мы спокойнее будем относиться к странным на первый взгляд особенностям в характере нашего ребенка.

Другой, иной, новый человек растет у меня в доме. Я ему не хозяин, и он не моя собственность, ни один человек не собственность другого.

Спорят, есть ли другой разум в космосе, кроме человеческого.

Есть. Это разум ребенка.

Нам кажется, будто каждый из нас, взрослых, хомо сапиенс - человек разумный, а он, ребенок, пока что дитя неразумное, и надо быстрее приладить его к нашему миру, вразумить. Но ребенок не есть неразумное существо, у него другой разум, по-другому устроенный. С точки зрения ребенка, многое из того, что мы делаем, глупо и нелепо. Но если нам трудно это понять, то признаем хотя бы, что ребенок имеет право на глупость (с нашей точки зрения), он имеет право говорить глупости и совершать глупые поступки. Отнесемся к ним с уважением, это какая-то новая, еще неизвестная нам глупость, она своя у каждого поколения. Мудрость не меняется веками, а глупость молодых всегда новая, из этой новой глупости молодых постепенно вырастает обычная старая мудрость, лишь чуть-чуть не похожая на мудрость прежних поколений. И так мир делает маленький шаг вперед... Глупость взрослых - просто глупость, она безнадежна; глупость детей - кто знает, что из нее вырастет? Она вызывает надежды.

И чем ребенок виноват, что у него совсем другое детство, не похожее на наше?

Другой человек, другой ум, другая глупость, другое детство... Если мы не понимаем, не чувствуем этого, мы стараемся другое сделать похожим на свое, другого на себя, а это невозможно, никому не удавалось. Другой всегда останется другим, и мы лишь испытаем горькое чувство бессилия и разочарования. Только в том случае, если я научусь смотреть на ребенка как на другого человека, я научусь уважать его, я смогу говорить с ним открыто, непредвзято, без поучительства, не сгибаясь перед ним, не наклоняясь к нему. У меня нет превосходства перед ним, мы не можем ни в чем сравняться, мы разные: он другой, и я другой.

Попробуем хоть несколько дней, хоть несколько минут посмотреть на детей таким взглядом, постараемся увидеть в другом человеке именно другого человека, и мы увидим, как открывается душа навстречу другому, как спокойно с другим человеком, как радует нас постоянное удивление людям, как легко поддерживать интерес к ним - если приближаешься к ощущению гения, до конца чувствуешь другого как исключительно другого человека.

Прошу считать меня человеком и не пользоваться мною в своих целях.

Бескорыстие. Воспитание ребенка - это подвиг бескорыстия, только у бескорыстных людей вырастают хорошие дети.

Нет, мы не жадные, не гребем под себя, нам ничего не нужно... Но дети растут плохие, потому что мы не замечаем, как в каждом нашем поступке проглядывает родительская корысть.

Мелкое, незаметное, педагогическое корыстолюбие - вот что губит наших детей.

Сын плохо ведет себя в троллейбусе, шалит, вертится, громко разговаривает. Я дергаю его, угрожаю ему, я готов шлепнуть его - но не потому, что он ведет себя плохо, а потому, что люди смотрят. Я вовсе не о том волнуюсь, что мальчик мешает другим. Но люди могут плохо подумать обо мне, осудят, скажут - избаловал ребенка, не умеет воспитывать. Я не о мальчике беспокоюсь - о себе. Я хочу, чтобы обо мне хорошо думали, вот в чем моя корысть! И мальчик, не понимая этого, - понимает. Он нарочно ведет себя еще хуже.

Сын вырос, я хочу, чтобы он поступил в институт, заставляю его готовиться, умираю, если он получил на экзамене слабую отметку... Мне кажется, будто я забочусь о сыне, о его будущем. На самом деле мне стыдно перед знакомыми, перед соседями и сослуживцами. Я уже представлял себе, как я встречу Николая Петровича, он спросит: "Как сын?" - "Ничего, - скажу я скромно, - школу кончил, в институт поступил..." - и Николай Петрович посмотрит на меня с уважением.

А теперь что будет?

И не ради будущего, не ради сына, а ради малознакомого Николая Петровича я ссорюсь с сыном и при этом произношу высокие слова, невысокую цену которых он понимает.

Биография ребенка - продолжение или даже часть нашей собственной биографии. Больше того, жизнь детей - признанный результат нашей жизни. Если у меня благополучные, хорошо устроенные дети, значит, и со мной все в порядке. Дети - как аттестат; хорошо ли мы учились или плохо, но аттестат каждому хочется получше. Вот мы и дергаем детей, наваливаемся на них: "Давай! Не подведи!"

Но у выросшего сына своя жизнь, он сам по себе человек, а не приложение к моей жизни, не дополнение, не аттестат, не свидетельство. Он чувствует, что мы заботимся не о нем, а о себе, мы выпрашиваем аттестат получше. Мы хотим быть медалистами, а ребенок для нас - лишь медаль.

Лето; сын перешел в девятый класс, мама с папой собираются на курорт, а сына куда? Отправим-ка его в пионерский лагерь, и путевка, кстати, есть. Но сын отказывается ехать, он пионерский лагерь перерос, у него свои планы на лето. Нет! "Ты лежебока! Ты ничего в жизни не хочешь! Тебе ничего не нужно! У тебя и друзей-то нет! Тебя ничего не интересует!" - и так далее, сутками напролет. Все правильно; но на самом деле мама с папой хотят поехать на курорт и пожить там спокойно, не беспокоясь о сыне. Он чувствует эту мелкую и вполне, быть может, оправданную корысть. Но слова-то к чему?

Мальчик плохо учится, никто его за уроками и не видел. Но вот отца вызывают в школу, и он, вернувшись домой, разражается бранью, он кричит: "Что из тебя вырастет!" - он чуть ли не за ремень хватается. Он оскорблен в своих лучших чувствах и крайне обеспокоен судьбой сына.

А на самом деле он раздражен тем, что его побеспокоили, что ему пришлось пережить несколько неприятных минут в учительской. Покой - вот в чем его корысть. И он обрушивается на сына как будто бы за то, что тот плохо учится. На самом деле - за то, что он стал причиной беспокойства.

Денег многим из нас на детей не жалко, мы для детей на все готовы. Но поступиться покоем готовы не все. На покой мы жадны.

Я такой же, как все, я тоже охраняю свой покой, я тоже уверяю себя, что мне необходим покой для работы, но постепенно я начинаю замечать, что все мои претензии к детям сводятся к одному:

- Не мешайте! Не беспокойте меня! Не раздражайте меня! Оставьте меня в покое! Почему я из-за вас должен терпеть неприятности!

И мне кажется, будто я прав.

А на самом деле я просто хочу вырастить детей, ничем не поступаясь, - а это невозможно.

Я начинаю это понимать, и в каждом конфликте с детьми я, подобно детективу или судье, спрашиваю себя: "А кому это выгодно?"

И со вздохом обнаруживаю, что в девяноста случаях из ста я ищу выгоды себе, а не детям, что все мои фразы типа: "А что из него вырастет?", "Я забочусь о его будущем", "Но надо же детей воспитывать", - все эти благородные фразы - лишь дымовая завеса для собственной корысти.

- Прошу считать меня человеком и не бояться за меня, как за маленького...

Риск - вот труднейшее из педагогических воспитаний. Боюсь, ни в одном учебнике педагогики о риске не говорится.

Риск! Жизнь есть риск, и воспитание - тоже риск. Не рискуя не проживешь, не рискуя не воспитаешь человека. Воспитание - работа без гарантированного результата, и чем больше будем мы требовать гарантий успеха, тем хуже будет результат.

Мы начинаем закаливать ребенка, но при этом мы можем простудить его, как бы осторожны мы ни были. Так что же - не закаливать?

Мы выпускаем ребенка на улицу, но... И вымолвить страшно, что может случиться. Так что же - не выпускать? Всю жизнь за руку водить?

В педагогике есть понятие: нормальный риск жизнью ребенка. Мы должны выпускать его на улицу, он должен лазать по деревьям, все это риск и риск, и нам остается лишь одно - стоять внизу и смотреть, замирая от страха, потому что если крикнуть мальчику: "Слезай немедленно! Слезай, а то уши надеру!" - вот тут-то он и упадет.

Что делать? Бояться. Больше ничего.

В пионерском лагере "Маяк" (он был под Москвой, между Голицыном и Звенигородом) проводили день географии. Ребята играли в путешественников. Они плавали на плоту, они попадали в плен к дикарям, и они должны были перебираться по бревну с веревочными перильцами через овраг метров двадцать шириной и метров десять глубиной - довольно страшный овраг. Чтобы не принуждать тех детей, которые боятся высоты, и в то же время дать им возможность скрыть свой страх (зачем зря стыдить ребенка), установили правило, по которому из каждого отряда переправляется только треть.

То есть тем, кто боится, дали возможность отступить.

Но как же боялись взрослые, отвечающие за жизнь детей!

Врач "Маяка" сидел на дне оврага, под мостиком, с огромной сумкой.

Что делать? Надо, чтобы ребята переходили овраги и по опасным мостикам, иначе не вырастишь мальчика храбрым человеком.

Жан Жак Руссо, автор самой знаменитой из книг о воспитании, пишет, что он готов наняться в воспитатели мальчика при одном условии: он не отвечает за жизнь Эмиля, своего воспитанника. Если ты отвечаешь за жизнь, если тебе приходится ограждать ребенка от риска, мужчину не вырастишь.

Нормальный риск жизнью...

При слове "риск" обычно ставят и прилагательное "разумный", "нормальный"; но кто скажет, где они, эти разумные, нормальные пределы?

Старшему сыну было шесть лет, когда мы отправили его на каникулы в Ленинград. Взяли билет в "сидячий" поезд, во все карманы положили записки с московским и ленинградским адресами, сто раз договорились с ленинградскими друзьями, которые должны были встретить мальчика... А все равно страшно! Да и мальчик боялся. В последнюю минуту я снял с руки часы и отдал ему: смотри, когда эта стрелка дойдет до этой цифры, ты приедешь...

И отправили одного. А что делать?

А еще прежде, в пять лет, случилась такая история: мы снимали зимой дачу, и под полом ощенилась хозяйская собака. Хозяев не было. Маленький лаз под пол, только ребенку пролезть, а собака воет. Пустили маленького мальчика в темноту подполья, было страшно. Но полез, но вынес щенят!

И ведь не только жизнью ребенка приходится рисковать, но и судьбой.

В знакомой мне семье выросла девочка, ей шестнадцать лет, и она влюбилась, а парень кажется родителям негодным, опасным. С милицией знаком. Что делать? Скандалить - "не тот?" Кричать: "Рано тебе влюбляться!"? Запирать на замок? И так нельзя, и так нельзя, и каждый поступок - риск.

В нашей семье было: умерла от чумки овчарка Уран, и сын-десятиклассник перестал ходить в школу. Десятый класс - а он дома сидит. Неделю, вторую, третью, и ничего не поделаешь! Надо, чтобы он набрался сил переступить через себя и пойти в школу... Почти месяц дома сидел, и никто ему слова не сказал, никто не упрекнул, все понимали: не может человек. Хотя, признаться, это очень тяжело - видеть здорового парня на диване, да сутками. Но настал день, поднялся он, пошел в школу. Даром, конечно, прогул этот не прошел, школу окончил не блестяще, на вступительных экзаменах в вуз провалился - но зато потом, после флотской службы, стал учиться, и с увлечением.

Ужасный пример, не правда ли? А если бы не встал, не пошел в школу? А если бы так и не стал учиться? А если бы...

Что на это сказать? Риск! Воспитание без риска жизнью и судьбой невозможно.

Прежде, когда детей в семье было много и вдруг, к несчастью, с одним из них случалась беда, родители умирали от горя - но были у них и другие дети.

Теперь ребенок один. А вдруг что случится? Стоит парню или девушке задержаться - мама в обмороке, мама звонит в милицию, в "скорую помощь"... Мама с ума сходит! И когда девочка вернется наконец, то вместо того чтобы броситься обнимать ее и целовать - жива! здорова! невредима! - мама снимает шлепанец с ноги и по щеке, по щеке: "Ах ты мерзавка, ты почему заставляешь мать волноваться?"

Любовь - коварнейшее из чувств. Маме кажется, будто она любит дочь, ведь она боится за нее! Она жить без нее не может!

На самом деле она не любит. Она лишь боится. Страх за ребенка и любовь к ребенку не одно и то же, подобно тому как не одно и то же ревность и любовь. Да, не бывает любви без ревности, и не бывает любви к ребенку без страха за него. Любовь и страх - растения одного корня, но любовь поднимает любимого, а страх - давит.

Любовь - это "иди", а не "стой!". Так любящие матери провожали сыновей на фронт: "Иди, сын!" И любовью своей прибавляли сыну мужества.

А если мы воспитываем на фразах: "Ты же знаешь, как я за тебя боюсь", "Ну почему ты обо мне не думаешь", "Что же, мать волноваться за тебя должна?" - то ничего из этого путного не получается. Чуть что - вызывают маме "скорую". Но воспитание с помощью "скорой помощи" - самый отвратительный вид воспитания, спекуляция на чувствах ребенка, какое-то извращение.

Да, мы рискуем, мы боимся за детей, да, сердце наше полно страха: где он? что с ним? что с ним будет? - это все естественно, и глупо было бы говорить: "Не бойтесь". Мы боимся за детей и будем бояться, и не может мать не бояться, но воспитание требует риска, воспитание - дело мужественных людей.

Сколько мужества нужно, чтобы вырастить ребенка, - страшно подумать.

Прошу считать меня человеком и терпеть меня...

Вера, надежда, любовь, бескорыстие, риск и терпение! Терпение! Воспитание - это терпение.

В самом деле: понимать, принимать, терпеть - это один узел. Где не хватает терпения - надо бы постараться понять, где не понимаю - постараюсь вытерпеть, и всегда я принимаю ребенка, всегда люблю.

Всегда ли? Вижу родителей с детьми, и кажется, что мама любит ребенка вообще, но в каждую данную минуту она его терпеть не может.

Или есть два вида любви - вообще-любовь и сейчас-любовь?

Читаю: "Если ваш сын опрокинул с трудом приготовленный обед, посчитайте до десяти, прежде чем вы начнете кричать на мальчика или шлепать его". А я не могу не то что до десяти досчитать, я и до одного досчитать не успеваю, раздражение охватывает меня, и я чувствую, что у меня становится зверское лицо - я вижу его отражение в испуге мальчика.

Но еще меньше способны мы вытерпеть временные трудности с ребенком, те, что пройдут сами собой.

Мама бежит навстречу:

- Что делать? У моего мальчика не растут зубы! У всех уже по зубу, по два, а у моего - нет! Научите, что делать?

- Не знаю, - говорю, - я не врач. Но много ли видали вы людей, у которых не выросли зубы?

Мальчику почти пять лет, а он не разговаривает. Со всех сторон: "К врачу! К логопеду! Подрезать жилку под языком!" - надо же придумать такое - "подрезать жилку"...

А единственное, что нужно, - терпение. Заговорит.

И заговорил, да еще как - не остановишь.

Мальчик медленно растет, меньше всех ростом. Опять начинается: да почему не растет? Да может, не так его кормят? Да в кого он такой маленький? И даже к мальчику с упреком: ты почему такой маленький?

Так задергают мальчишку, что он чуть ли не виноватым себя считает, чуть ли не больным и начинает страдать оттого, что он маленький ростом. Но ведь на свете миллионы низкорослых, а главное - что изменится от наших разговоров? И еще: может, он лет в шестнадцать-семнадцать вымахает так, что будет выше отца с матерью. Я знаю много таких случаев, и когда дети огорчаются из-за роста, говорю им уверенно: подожди, вырастешь, я тоже до восьмого класса был третьим от конца в классе, а в начале девятого стал вторым от начала. И знаете, на удивление, дети от таких разговоров вырастают.

Терпения не хватает и потому, что кто-то внушил нам странную, ни на что не похожую педагогическую логику, выраженную во фразе: "Как сегодня, так и всегда".

Мальчик грызет ногти, это некрасиво. Но много ли взрослых грызут ногти?

Мальчик неряшливо ест, но значит ли, что он и всегда будет неряхой за столом?

Мальчик долго сосет пустышку, а вдруг он и всегда будет ходить с пустышкой во рту? И хотя я своими глазами видал маленького вратаря дворовой футбольной команды с пустышкой во рту, все-таки, согласитесь, это редкость.

Не будет всегда как сегодня, наступит и другое время, и многое дурное уйдет само собой. Всему свой срок, быстрые, "пулеметные" роды так же опасны, как и слишком затяжные. Не мы устанавливаем темп развития детей, он заложен природой, и у каждого ребенка свой.

Да, сейчас у него замедленное психическое развитие, и врач выдал в школу справку со страшными буквами "ЗПР". Но это вовсе не значит, что ребенок болен и что он всю жизнь будет отставать от других. Да и что значит это слово "отставать"? Товарищ его уже директор, а он еще рабочий - что же, он "отстал"? Все это чушь.

Старый, вечный педагогический грех: мы ждем от ребенка все и сейчас. Мы требуем немедленной отдачи от наших усилий, иногда мы даже получаем ее, но при этом и не подозреваем, сколько потеряли. Нам нужно, чтобы ребенок сегодня хорошо учился, мы заставляем его, он учится - но становится зубрилой и ненавидит учение. Нам кажется, что если он сегодня, в третьем классе, плохо учится, то так будет всегда - "как сегодня, так и всегда". Да нет же! Вспомните, сколько историй вокруг: не учился, не учился и вдруг взялся за ум. Поздно? Но лучше поздно, да самому, чем раньше, но из-под палки.

В воспитании, как и в романе, тоже есть всевозможные "вдруг", не учитываемые педагогикой. Девочка ездит в школу на трамвае - и без билета. Сколько ни корили ее, ни стыдили, ни угрожали контролерами - не берет билеты, и все. Но вдруг, первого сентября, в первый день восьмого класса, она почувствовала, что скорей умрет, чем поедет без билета, лучше пешком семь остановок идти, чем без билета. Что на нее подействовало? Те прежние укоры? Или просто - выросла, и то, что прежде было не стыдным, стало стыдным?

Стыд всегда появляется "вдруг". Маленький мальчик тащит из туалета горшок и усаживается на него посреди комнаты, да еще при гостях... Стыд! Позор! Так нельзя! Что из него вырастет!

Да не будет он всю жизнь при гостях на горшок садиться, придет день, и вдруг перестанет.

Но нет терпения у родителей, но не могут они вынести этого позора (на горшке при гостях!), и, вместо того чтобы слегка посмеяться, поднимается крик и шум. Вечер у мальчика испорчен, он объявлен "плохим", "бесстыдником", "непослушным", а это во много раз вреднее, чем то, что сделал мальчик - сделал от великой своей общительности. Ему скучно сидеть на горшке одному, когда в доме гости и так интересно.

Женщина рассказывает: "Я до пятнадцати лет ложку в кулаке держала. Все вокруг едят как люди, а я - в кулаке. Ну посмеивались надо мной, конечно, а мне нравилось. А в пятнадцать лет в один день увидела, что так некрасиво..." - И нет проблемы!

Разумеется, все эти "вдруг" не сами по себе приходят, идет какая-то незаметная для родителей работа, что-то созревает в ребенке - и вдруг прорастает. Семечко ведь тоже лежит-лежит в земле - и вдруг прорастет... Яблоня растет, растет - и вдруг яблоки дала. Но надо же и дождаться! Нельзя, подобно детям, то и дело выкапывать семечко и смотреть, скоро ли оно прорастет, - оно засохнет. Или, как написал один журналист, глупо дергать рис, чтобы он рос быстрее.

Каждый ребенок - набор отставаний или опережений (а может быть, и одних только отставаний). Сверяясь с нормой (интересно же!), не будем подгонять своего под эталон, составленный из расхожих слов: "А вот другие дети уже...", "А вот я в твоем возрасте...".

Предположим, наш действительно хуже других, отстал и впредь будет отставать. Теперь что? Куда его? Выбросить и завести другого?

Есть суворовские законы - "быстрота и натиск", но есть и законы Кутузова, они лучше подходят к воспитанию. В "Войне и мире" Кутузов говорит Андрею Болконскому: "Взять крепость нетрудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение ивремя... А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов терпение и время; те все сделают".

В жизни каждого детного человека есть время, когда его терпение проверяется самым жестким образом, а он этого по большей части и не знает.

Это время - когда его ребенку два, три, четыре года, эти ужасные "дважды два", назовем их так. Я с удивлением узнал, что даже самые грамотные, интеллигентные люди уверены, что когда им становится трудно с их ребенком, то это не общее правило, а просто им такой сын достался: капризничает, буйствует, и нет с ним никакого сладу. Ужасные "дважды два" - как приемный экзамен для родителей на право воспитания: выдержат, не сорвутся?

- Молодец, хороший мальчик, хорошо ест!

Бац! С силой отталкивает от себя тарелку:

- Не хочу!

- Там нельзя ходить, там машины ходят.

Раз! Вырвал руку, выбежал на шоссе, а когда его подхватили, еще и укусил, и смотрит на тебя: что ты мне за это сделаешь? Ну словно он нарочно испытывает наши нервы!

Кто хочет узнать подлинный характер женщины, пусть посмотрит на нее, когда она с ребенком от двух до четырех лет на руках. Есть изумительные женщины: что ни творит малыш, как ни велико возмущение окружающих, а мама не раздражается и не повышает голоса, и что-то нашептывает мальчику, и как-то успокаивает его; и маленькому кажется, будто он поступает по-своему, а на самом деле он, хоть и не сразу, а уступает.







Дата добавления: 2015-06-15; просмотров: 313. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2019 год . (0.015 сек.) русская версия | украинская версия