Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ГЛУПОЕ ЖЕЛАНИЕ - УМНОЕ СОЗНАНИЕ - СИЛЬНАЯ ВОЛЯ - ДОБРЫЙ ПОСТУПОК 8 страница




Говорят: "Избаловали детей, ни в чем им не отказывают, все у них есть... Вот в наше время..."

Но ведь в прошлые времена люди, бывало, вырастали в такой роскоши, какая и не снилась нашим детям. Иные из прекрасных наших писателей, учителей нравственности, в детстве и ботинки сами не шнуровали себе - у них были няньки и дядьки. А в нищете вырастают и нравственные люди, и безнравственные - хитрые, жадные, слабодушные, завистливые... Где же закономерность?

Перед каждым ребенком, когда он подрастает, широкий веер хороших и дурных примеров, однако одни дети почему-то учатся у хороших людей, а к другим всякая грязь так и липнет. Отчего так?

Педагогическая наша вера сложилась очень давно и передавалась из поколения в поколение, чтобы новые родители, не имеющие собственного опыта, все же могли уверенно воспитывать детей. Она сложилась в условиях, когда действовала безотказно - иначе она не выжила бы.

В этом разгадка почти всех педагогических загадок. Вера - прежняя, здравый смысл - прежний, но условия в последние десятилетия изменились до неузнаваемости. Века и века было одно, и вдруг стало совсем другое - настоящая революция в педагогических обстоятельствах, которую многие из нас не заметили и не могли заметить. Жизнь несколько подшутила над последними поколениями родителей: условия воспитания она дала новые - и так незаметно, что не с чем и сравнить, невозможно и заметить эту новизну, - а веру оставила старую, потому что для выработки новой нужны поколения и поколения.

Произошло несовпадение обстоятельств и взглядов, особенно опасное тем, что мы его не замечаем и не можем заметить.

Начать с того, что в давние времена сын крестьянина, как правило, становился крестьянином, а сын купца - купцом. Девушка не искала жениха - его находили родители, молодой человек не искал невесту - это было дело свахи, а затем "стерпится - слюбится". И в каком месте жить, в каком селе или городе - тоже решала жизнь, судьба, а не сам человек. От человека же требовалось послушание жизни точно так же, как требовалось от него послушание отцу, поскольку отец был руководителем хозяйства, предприятия по производству и отчасти продаже продуктов, а на предприятии дисциплина - главное.

Образ воспитания отвечал образу жизни. От выросшего сына требовали послушания, но ведь ему и давали больше, а не меньше, чем теперь. Ему давали дом, или наследство, или приданое для обзаведения хозяйством, давали профессию, давали готовый образ жизни - ему не приходилось выбирать, не нужно было выбирать.

Теперь, как и прежде, говорят: "Слушайся, слушайся!", а потом - иди, сам строй свою жизнь, будь активным и самостоятельным человеком. А если сын попросит помощи, то на весь мир жалуются: "Ну и дети пошли, до пенсии им помогай!"

Теперь, как и прежде, смотрят за девушкой: ни-ни! Не ходи на эти танцульки, рано тебе о любви думать, сиди дома и делай уроки. Но жениха ей искать не станут, а еще и упрекнут с возрастом: "Другие-то все уже замужем, а ты?"

Образ воспитания расходится с образом жизни. Мы ждем от выросших детей то, чего не дали им в детстве. Не сеяли, а приехали с жаткой.

Вырастает молодой человек, которому предстоит выбирать профессию (и все кругом говорят о призвании), выбирать жену (и все кругом - о любви), выбирать образ жизни (и все - о свободе), - у него совершенно другой внутренний мир, другие представления о жизни, а воспитывали его методами, выработанными тысячу лет назад... Что же может получиться из такого воспитания?

 

Педагогическая вера, живущая в нас, прежде подкреплялась и соответствующей педагогической силой, авторитетом родителей, который поддерживался государством, общественным мнением, религией, угрозами лишить наследства - при жизни, лишить рая - после смерти. Но если всей этой поддержки не хватало и угроз не хватало, то для поддержания авторитета без зазрения совести прибегали к физическим наказаниям.

Наша педагогическая вера сложилась в те времена, когда считалось необходимым бить ребенка за дурное поведение и непослушание.

Родителям не только разрешали бить детей, а принуждали, заставляли бить: "Учи ребенка, пока он поперек лавки лежит". Но лежащий поперек лавки ребенок слов не понимает. Известный английский философ-педагог Джон Локк писал в XVII веке в книге "Мысли о воспитании": "Упрямство и упорное неповиновение должны подавляться силой и побоями: ибо против них нет другого лекарства... Одна из моих знакомых, разумная и добрая мать, принуждена была в подобном случае свою маленькую дочь, только что взятую от кормилицы, высечь восемь раз подряд в одно и то же утро, пока ей удалось преодолеть ее упрямство и добиться повиновения в одной, собственно говоря, пустой и безразличной вещи. И если бы она бросила дело раньше, остановилась бы на седьмом сечении, дитя было бы испорчено навсегда и безуспешные побои только бы укрепили ее упрямство, которое впоследствии весьма трудно было бы исправить". Далее Локк советовал бить детей до тех пор, пока они не замолчат, пока вы "не убедитесь, что подчинили их душу".

По всем представлениям прошлого, человек (и ребенок) настолько зол, что его необходимо держать в страхе, иначе он будет считать, что ему "все дозволено". Считалось, что поведение человека определяется дозволением, что человек живет в рамках между дозволенным и недозволенным, что его поведение регулируется не изнутри его, а только извне - родителями, государством, религией - и только страхом.

Из такого представления естественно вытекала необходимость устрашающего наказания. Если бы мы узнали, что в такой-то школе учителя бьют детей, мы постарались бы отдать сына в другое заведение. А сто лет назад крестьяне поначалу не отдавали детей в яснополянскую школу Л.Н.Толстого именно по той причине, что в ней не бьют детей - и, значит, не смогут научить. Пустая трата времени, баловство. Люди в самом деле не представляли себе, как можно научить ребенка чему-нибудь и воспитать его, если не бить.

То обстоятельство, что мы с вами, читатель, не хотим, чтобы наших детей били в школе, означает и глубочайший переворот в сознании людей, полную смену представлений о человеке и его природе. Переворот, происшедший незаметно для нас, но куда более значительный по своим последствиям, чем самые крупные научные открытия.

Ведь если мы не хотим, чтобы наших детей били и угрожали им битьем, значит, мы с вами верим в то, что человека можно обучить и воспитать без страха, верим в то, что ребенка не нужно, не обязательно держать в страхе, что не страх перед земным и загробным наказанием держит человека в каких-то рамках, движет поступками человека, а что-то другое!

Но, исключая из методов воспитания сильные наказания, угрозы, страх перед ними, мы тем самым лишаем всю воспринятую нами систему воспитания какой бы то ни было силы. Те до нас жившие люди были не дураки и не садисты, они знали, что делали. Они били детей, потому что это отвечало их задаче вырастить послушных и отвечало их представлениям о природе человека.

А у нас и задачи другие, и представления другие, мы уже на опыте убедились, что можно растить детей без страха и без суровых наказаний, но продолжаем бить детей - без толку, без пользы, без правила и без закона!

По наследству передалось нам в языке:

- Я тебе задам! Я тебе покажу! Ты у меня узнаешь! Ты у меня получишь! Ты у меня увидишь! Ты у меня дождешься!..

Пойдите в любое место, где много детей с родителями, и вы услышите эту воспитательную музыку. Мы привыкли к ней. Мы бесконечно верим в силу битья. Сотрудник в учреждении хвастает перед коллегами своей дочерью:

- Она у меня кандидат наук. А почему? Потому что я ее с ранних лет лупцевал!

Женщина, слушавшая его, вздохнула:

- Я свою тоже вчера избила. Ну совсем не учится!

А девочке десять лет.

Девятиклассник рассказывает, что только двоих из его товарищей ни разу не били за двойки. "Вложить ума", "проучить" до сих пор означает "избить".

Прежде родителей заставляли бить детей, чтобы не испортить их; теперь испорченным надо считать ребенка, которого бьют родители, - он не понимает слов, и учитель не может справиться с ним.

Мы не те люди, и не те у нас дети, и не то время на дворе, мы не можем бить детей, мы только портим детей битьем.

Нам кажется:

- Нечего мудрить, высечь его как следует, чтобы знал!

Это очень опасное заблуждение, будто можно заменить всю воспитательную работу одной сильной поркой. Невозможно!

Мы читаем нотации, говорим, и наконец приходится признать:

- Моему хоть говори, хоть не говори...

Тогда мы начинаем кричать, и вскоре:

- На моего хоть кричи, хоть не кричи.

Что ж, "нечего мудрить", начинаем бить. Результат предсказать нетрудно:

- Моего хоть бей, хоть не бей...

И мы чувствуем себя бессильными перед ребенком, мы приходим в отчаяние, мы теряем рассудок, видя, как он торжествует над нами, мы понять не можем, отчего это прежде люди били - и у них все было хорошо, а мы бьем - и ничего не получается.

Кошмарное чувство полной несостоятельности, полной беспомощности!

Но если решающей силой того воспитания, которое нам передано, является физическая сила, страх и угрозы и если этой силы не стало, нет ее, хоть жалей, хоть не жалей - нет! - то это значит, что нужно выработать совсем другое представление о воспитании, найти другие силы.

Ведь и дети другие!

Макаренко называл "неполной" семью из трех человек: отец, мать, ребенок. По нынешним временам это полная и благополучная семья, а неполной теперь называется семья, где двое: мама и сын, мама и дочь. А то и мама с двумя детьми. В классе знакомой учительницы у половины детей нет отцов - безотцовщина хуже, чем во время войны.

Четырехлетняя девочка плачет, выговаривает маме:

- Ну если вы с папой знали, что разведетесь, то зачем же вы меня родили? Ну скажи, зачем? За-чем?!

Единственный ребенок, да еще без отца, совершенно не тот человек, что вырастал среди семи братьев и сестер. Это неверно, будто он обязательно хуже, чем дети из больших семей, что он непременно будет эгоистом, индивидуалистом, избалованным и тому подобное, нет, отчего же? Мы все видали прекрасных людей, выросших без братьев и сестер, и у них немало преимуществ: они бывают более ответственными, они более чутки к родителям, они более развиты - им много давали, у них здоровее психика - в детстве их не обижали в семье старшие дети, не отнимали у них ничего, они и слова-то "мое", как уже говорилось, не знали. Единственный ребенок может быть не хуже других детей при том единственном условии, что его родители понимают: одного нельзя воспитывать точно так же, как пятерых или семерых; надо как-то по-другому.

Мальчик-одиночка, да еще без отца, да еще в окружении таких же мальчиков-одиночек без отцов, - как воспитывать таких детей?

Да еще ведь это дети эпохи телевидения - кто знает, что в голове у ребенка, три-четыре часа в день сидящего у телевизора? Хватающего разрозненные, случайные, многообразные впечатления в огромном количестве? Сейчас речь не о вреде или о пользе телевидения, о другом: кто знает, что творится в детской голове?

Заглянув в детскую голову, заметим попутно, что она забита теперь вещами. Наша педагогическая вера идет от прабабушек, живших в нужде. Гувернантка-невидимка по имени Нужда одних ломала, других выпрямляла, но она была! Работала! Воспитывала! На ней-то вера и держалась! А теперь все больше домов с достатком, и дети живут в мире красивых, дорогих, модных и к тому же трудно добываемых, дефицитных вещей. Как бы мы ни сердились, сколько бы ни повторяли: "Я в твои годы...", дело не меняется.

Лично я в "его годы" носил одну только гимнастерку, доставшуюся мне от мамы, военного фармацевта. Мне и сейчас почти все равно, что носить. Но нечего гордиться, в этом нет моей заслуги: меня и не соблазняли.

Нынешний ребенок живет в мире соблазнов, каких прежде люди не знали. Все соблазн: и одежды подруги, и машина, на которой друга привозят в школу, и возможность уйти из деревни в город - ее не было, этой возможности, прежде. Паспорт не давали.

Соблазны! Да еще какие... Мальчик идет из школы домой, заглядывается на витрины радиомагазина и видит системы стоимостью в десять, двадцать отцовских зарплат. Кто их покупает? Почему не мы? Разговаривая с таким мальчиком, приходится прибегать к доводам, которых не знали еще десять - двадцать лет назад. А мы их знаем, эти доводы? Мы их ищем? Или повторяем: "Я в твои годы..."?

Воспитание в нужде - одно, в достатке - другое, среди всеобщего достатка - третье. А еще чаще бывает теперь, что родители росли в ужасной нужде, нищете, можно сказать, а детей им приходится воспитывать чуть ли не в роскоши. Педагогическая катастрофа! Воспитание в этом случае возможно лишь тогда, когда к материальной роскоши прибавляется и духовная, но это бывает очень редко. Обычно заботы по достижению достатка вытесняют заботы духовного ряда. Но родителям духовность заменяет их энергия, их успех, их стремление к успеху - какие-никакие, а люди. На долю же детей их не остается ничего - ни духа, ни энергии, ни собственного успеха, и они погибают душой.

При росте, при перемене благосостояния надо быть очень бдительными - как отразится эта перемена на детях?

Не лучше сейчас, не хуже, а по-другому. На каждые условия должно быть свое воспитание. Но у многих из нас нет даже идеи о том, что воспитание может быть разным, что оно должно меняться.

Одна из главных перемен - в трудовой атмосфере. Наша педагогическая вера сложилась в ту пору, когда детей не приходилось призывать к труду - они сызмала трудились рядом с родителями. Они видели родителей-тружеников и вместе с ними работали. Трудолюбивый и лентяй были на виду. Теперь отец уходит куда-то по утрам - но что он там делает на заводе? Как он работает? Говорят: рассказывайте детям о том, как вы трудитесь. Конечно, рассказывайте! Но рассказ о работе и сама работа - не одно и то же. Отец-кузнец, отец-пахарь и отец-телезритель - разные воспитатели, и разная у них воспитательная сила. В доме-хозяйстве к дисциплине приучало само хозяйство. Отец требовал порядка не для себя, а для дела. Слово "надо" висело над семьей, и не приходилось объяснять, зачем "надо". Надо подоить корову - безусловно, надо; а надо ли садиться за алгебру - это еще как сказать, тут есть о чем поговорить и поспорить. Педагогическая сила двух этих "надо" совершенно разная.

Дети в хозяйственной семье приучались к труду без специальных воспитательных мероприятий. Мы вынуждены думать о том, как научить их трудиться. Но думать мы обычно не хотим, мы говорим как в старину - надо" и удивляемся, отчего раньше "надо" действовало, а теперь вроде потеряло силу. Удивляемся и обижаемся на детей.

Другими были цели воспитания - другими и возможности родителей.

В прошлые века родители вообще не занимались воспитанием детей в том смысле, в каком мы сейчас понимаем это слово. В обеспеченных семьях были няньки, бонны, гувернантки и гувернеры, мадам и мосье - по пушкинскому "Евгению Онегину". В простых семьях было много детей, и старшие воспитывали младших, нянчили их, ходили за ними. А главное - бабушки, дедушки! Жили-были дед да баба - они-то и поднимали детишек. Ладушки, ладушки, где были? - у бабушки. Всей семьей репку тянули, до мышки включительно, но батюшку и матушку даже и не звали, словно их нет. В лирике Пушкина кто только не упоминается - и друзья, и враги, и товарищи, и любимые, и книгопродавцы, но отца с матерью как не бывало. Есть няня, Арина Родионовна.

Но ведь у мамы одна педагогика, у няни - другая, у сестры - третья, у гувернантки - четвертая. А нынешняя мама - и мама, и няня, и мадам, и кухарка, и фельдшерица, и прачка, и служанка, да еще она, между прочим, работает на заводе. Может ли она воспитывать точно так же, как ее прапрабабка, у которой было сто помощников? Или хотя бы одна помощница? Няня вытирает нос ребенку, гувернантка говорит: "Фу, как не стыдно". Для воспитания нужно и то и другое, но как совместить эти два подхода?

Совсем недавно, в начале нынешнего века, Лев Николаевич Толстой, узнав, что в близкой ему семье родители собираются сами воспитывать детей, без прислуги, отнесся к этой затее весьма неодобрительно и назвал ее опасным экспериментом, хотя он, как известно, призывал людей обходиться собственным трудом. Опасный эксперимент! А ведь они не работали, эти родители...

То, что недавно казалось экспериментом, да еще опасным, то стало повсеместным. Но есть ведь разница - воспитывать с прислугой или без нее?

Родители прошлых времен не купали детей, не кормили их, не гуляли с ними часами. На бульварах сидели няньки, а не мамы. Легко было говорить: любовь, любовь, главное - материнская любовь! Но любовь родителей не знала испытаний бытом. Много пишут о том, как распадаются семьи из-за быта, уходит любовь между мужем и женой. Но ведь любовь к детям тоже не из стали сделана и не из железобетона. Укладывая спать несносного мальчишку, можно и возненавидеть его. Чеховская девочка-нянька из рассказа "Спать хочется" задушила хозяйского ребенка и тут же заснула, но это все-таки нянька, а нынешняя мама кричит: "Убью! Задушу своими руками!" - своему ребенку... Для ребенка далеко не все равно, кто кричит "Убью!" - нянька или мама.

Да и мамы были другие! Женщина видела цель жизни в материнстве, другой цели у большинства не было. Теперь женщины работают (и не только у нас, во всем мире число работающих женщин быстро увеличивается); у женщины другие интересы, другой внутренний мир. Дети уходят из центра ее сознания, иногда - на дальние окраины, и детей мама воспитывает между прочим. Мама, у которой в голове цех, машины, бригады, план, норма, зарплата, премия, профсоюзная работа, может воспитывать детей, это доказано жизнью, но она не может делать это точно так же, как мама, в голове которой были одни лишь дети да хозяйство. Женщина, родившая Пушкина, рожала восемь раз; пять детей умерли в младенчестве, трое выжили, и среди них Пушкин. Восемь родов! Пять детских смертей! Это же совершенно другой человек, нежели нынешняя мама, рожавшая один-два раза. Не может быть их искусство воспитания одинаковым.

Обычно думают, будто прежде воспитание было индивидуальным, а теперь стало общественным. Ничего подобного, дело обстоит прямо противоположным образом: было общественным, стало индивидуальным. Прежде ребенка поднимали всем селом или всем двором, он рос на виду у всех, на виду множества соседей - все знали, чей он, и каждый останавливал его, если он дурно вел себя, да и он не мог дерзить взрослым, потому что сталкивался не со взрослыми вообще, а со знакомыми людьми. Ребенок знал, что его все знают, у него было представление о чести семьи, и каждое слово отца подкреплялось не только его, отцовским авторитетом, но и общественным мнением: все отцы говорили своим детям одно и то же. Даже в моем детстве двор, в котором я рос, считался плохим двором - он был проходным. В проходном дворе, считалось, детей воспитывать труднее. Он опаснее для детей, чем обычный двор.

Что же сказать про города без дворов, про микрорайоны, в которых бегают неизвестно чьи дети-анонимы? Общество взрослых никак не влияет на них. Пространство между корпусами полно чужих людей, и все дети - чужие. Да и в коммунальной квартире - не хочу ее хвалить - были свои педагогические достоинства: с соседями не очень-то покапризничаешь. Многие важные требования выставляли соседи, а родители были заступниками - это большая разница. Школьник приходил домой с пятеркой, и мама хвалила его, сосед восхищался, другой сосед посмеивался, а третий говорил, что в детстве он стрелял в отличников из рогатки, - все эти разговоры весьма и весьма полезны. В отдельной квартире, в особой детской комнате жить куда лучше, чем в коммуналке и в одной комнате на восьмерых, но и воспитание должно измениться. То полезное, что давали соседи по квартире и по двору, теперь должны давать мы.

И, наконец, последнее: знаете ли вы, сколько времени общаются теперь родители с детьми?

По некоторым данным - двенадцать минут в день! Но это такая цифра, что и верить в нее не хочется. Пусть будет втрое больше - тридцать минут. Полчаса. Полчаса проводит мама с ребенком, да и то она в это время скорее всего готовит ужин.

Воспитание в полчаса! Воспитание между прочим!

Включите телевизор, откройте газеты, возьмите в библиотеке педагогические книги - всюду говорят и пишут, каким должен быть отец, и как играть с детьми, и как развивать их эстетически, и как...

Да кто, кто будет все это делать? Какое там еще эстетическое воспитание в полчаса?

Учительница пожимает плечами:

- Семейное воспитание? Это очень просто! Надо, чтобы детей было много, чтобы родители показывали хороший пример и чтобы они занимались детьми двадцать четыре часа в сутки.

Правильно! Но в половине семей Российской Федерации один ребенок. И не двадцать четыре часа на него у родителей, а тридцать минут... Что толку говорить? Что вздыхать о прошлом?

Надо научиться воспитывать в полчаса, если другого выхода нет; надо отказаться от представлений, созданных в других условиях, и использовать преимущества нового времени.

Все трудно. Но откуда-то берутся же хорошие дети и хорошие люди в наши дни - вон их сколько!

Секрет в том, что педагогическая ситуация не ухудшилась, а изменилась к лучшему. Мама не может смотреть за дочкой весь день, зато работающая и продвигающаяся по службе женщина может показать детям такой пример творческого деятельного отношения к жизни, по сравнению с которым прошловековой круглосуточный надзор ничего не стоит. Отец приходит с работы усталый и не склонен вдаваться в проблемы сына, но то обстоятельство, что понятие "рабочий", "трудящийся" приобрело - по сравнению с прошлым веком - совершенно новый смысл, неизмеримо усиливает педагогическое значение каждого отцовского слова.

Изменился взгляд людей на самих себя, он приблизился к правде. Появилась свобода в поведении, в выборе профессии. Люди стали чувствовать себя личностями, и даже трехлетняя девочка-глупышка, кому-то подражая, может заявить с важностью:

- Я тоже имею право на личную жизнь!

Условия воспитания стали хуже, если его целью является послушание сначала родителям - потом жизни. Приучать ребенка к послушанию стало почти невозможно. Но условия воспитания сильно улучшились, если целью являются добрые, честные, самостоятельные, счастливые люди - и неправильно было бы не замечать этого и не ценить.

И действительно, огромное большинство людей незаметно для себя, неосознанно, перешли в другую, никем не описанную эффективную педагогическую веру. Она позволяет в новых условиях, пользуясь их преимуществом, растить хороших людей.

В который раз повторю: не может выйти ничего путного, если руководствуешься бессильной верой - верой, сложившейся, когда у родителей было много детей и помощников, когда воспитание было прилюдным, когда был круглосуточный семейный надзор за ребенком, когда ребенок рос под страхом розги и ремня, когда в руках отца была семейная хозяйственная власть, а теперь ничего этого нет.

В этой книге одно действующее лицо - вы, читатель. Вам предстоит совершить важное действие в душе и, отбросив недоуменные "как же так?", "ну как же тогда воспитывать?", "ну надо же детей воспитывать!" - недоумения, неизбежные при смене убеждений, - согласиться с фактом, против которого не возразишь: воспитание в полчаса не может быть таким же, как круглосуточное.

Этот короткий рассказ поразил меня.

Товарищ мой, прекрасный человек, так ответил на вопрос о его воспитании:

- Отец мною совсем не занимался. Но когда бы я среди ночи ни проснулся, я видел щелочку света под дверью его комнаты. Он работал... Вот эта щелочка меня и воспитывала!

Другой мой товарищ, отличавшийся замечательным трудолюбием, готовностью прийти на помощь, когда я спросил, как его воспитывали, только усмехнулся:

- А меня никто не воспитывал... Родителям было не до меня. Мама - врач, отец - адвокат, и каждую ночь будили то маму, то отца - у кого-то беда... Может, эти звонки в дверь воспитывали?

Да ведь и многие очень хорошие люди говорят, что их вовсе не воспитывали, ими не занимались, родителям было некогда, "я рос сам по себе"...

Не воспитывали, не занимались, не обращали внимания - некогда было, а результат получился прекрасным. Само по себе вышло? Нет, видимо, есть какой-то секрет. Как это получается, что щелочки света воспитывают, воспитывают звонки в дверь, фотография отца-солдата - и вовсе не было его в живых, с войны не вернулся, а воспитывал?

А может быть, существует воспитание без воспитания?

Много лет назад один юноша прислал письмо, в котором спорил со мной о смысле жизни. Не помню сейчас, в чем состоял спор, но одну строчку из письма я словно вижу перед собой. "Только не приводите примеров, - писал девятиклассник, - примерами можно доказать что угодно".

С тех пор я все читаю глазами храброго школьника и не люблю примеров, особенно в педагогической литературе, и сам стараюсь приводить лишь примеры-модели, лишь такие особые случаи, которые подводят к пониманию общего.

Таким примером-моделью, и притом, пожалуй, наиболее важным во всех размышлениях о домашнем воспитании, стал незначительный случай, произошедший с трехлетним Матвеем.

...Ранним воскресным утром я рассказывал ему на кухне сказку о репке. Честно говоря, мне больше хотелось спать, но мальчик проснулся, и если его не занять, он поднимет на ноги весь дом. Сказку он любил, слушал внимательно, и все было хорошо, пока репку тянул дед, тянула бабка, тянула внучка...

На собаке Жучке мы споткнулись.

Я заметил, что Матвей вовсе не слушает меня, а поднял локти и странно вертит ими, словно собирается взлететь.

Что такое?

И тут я понял, что сижу за столом, облокотясь и подперев голову рукой. Мальчик, подражая мне, хочет сесть таким же чудесным способом, но, увы, не достает локтями до стола, только тщится.

Понимаете? Я думаю, будто рассказываю сказку, учу доброму, а на самом деле я учу его облокачиваться, только и всего.

Снова я должен употребить слово "поразило". Это столкновение между "я думаю, что..." и "на самом деле" поразило меня. Может быть, и на каждом шагу я добиваюсь одного, а происходит что-то другое? И это ДРУГОЕ и есть подлинное воспитание?

Учу одному - а научаю другому. Не этим ли объясняется, отчего на одних и тех же сказках вырастают и хорошие, и дурные дети?

Я стал присматриваться к отношениям старших и детей.

В кабинет старого, почтенного человека вбежал при мне пятилетний внук хозяина:

- Дедушка, дедушка, посмотри, как я нарисовал!

Дедушка осадил мальчика:

- Разве ты не видишь, что мы разговариваем?

Мальчик сник и послушно вышел из комнаты.

Раньше я сказал бы про себя или вслух: "Ну зачем так грубо", теперь, после истории с "Репкой", я вижу: дедушка дал внуку не один урок, а два. Первый - урок культуры: нельзя прерывать взрослых. Второй - урок нравственного бескультурья: ничего не стоит погасить радость человека, осадить его, пользуясь старшинством, предать. Ведь если бы в комнату столь же бесцеремонно ворвался старый друг, его не осадили бы. Хозяин нашел бы способ не обидеть ни его, ни гостя. И это было бы по-человечески. С мальчиком же дедушка поступает педагогически - то есть худшим образом.

Мама с девочкой ждут троллейбус, девочка подняла руку к лицу с явным намерением поковырять в носу. Предупредительная мама говорит:

- Врезать тебе? Или сама догадаешься?

Два урока. Урок культуры - не ковыряй в носу, неприлично, и урок бескультурья - "врезать тебе?".

Восьмиклассник хорошо рисует, у него явные способности, он тихий, умный паренек. Но маму заботит, что он горбится, когда сидит за столом. К тому же он не причесывается. Сто раз говорила ему мама: "Не горбись!" - и двести раз: "Причешись!" Горбится и не причесывается. Интеллигентная мама отвела сына к врачу-психиатру: "Что с моим мальчиком? Он болен! Он горбится и не причесывается!" Психиатр прописал бром, но не сыну, а маме.

Два урока. Урок культуры - не горбись, причесывайся, и урок безжалостности. Поход к врачу, подозрение в психическом заболевании даром не пройдут.

Мама-актриса говорит своей восьмилетней дочери: "Сложи рубашку". - "Сейчас!" - "Я кому сказала?" - "Ну сейчас, сейчас!" - "Сколько раз тебе говорить? Что это такое?" - раскричалась мама и ушла в ванную комнату плакать.

Два урока. Урок культуры - надо убирать вещи! И урок бескультурья, беспомощности, нетерпения.

На каждом шагу сказка и локти, на каждом шагу не один, а два урока.

Но что же делать? Когда я тихо заметил, что не стоило обрывать мальчика, вбежавшего с рисунком, почтенный дедушка крайне удивился. У него лицо вытянулось, плечи вверх пошли, он посмотрел на меня с подозрением - в своем ли уме человек?

- Ну надо же детей воспитывать! - сказал он. - Ребенок должен знать, что дети в разговоры взрослых не вмешиваются!

Конечно, должен! И не должна девочка ковырять в носу, и не должен мальчик горбиться, и должен он причесываться, и должна девочка убирать свои вещи - надо же детей воспитывать!







Дата добавления: 2015-06-15; просмотров: 269. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.02 сек.) русская версия | украинская версия