Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ГЛУПОЕ ЖЕЛАНИЕ - УМНОЕ СОЗНАНИЕ - СИЛЬНАЯ ВОЛЯ - ДОБРЫЙ ПОСТУПОК 10 страница




Так - получается, а так - нет.

 

Матвей наш - детсадовский, и притом из честных. На вопрос о любимых кушаньях он отвечает: "Котлеты, компот, картошка и еще макароны".

Сегодня дома на завтрак макароны. Мы с ним вдвоем. Он тычет вилкой лениво, он набросал вокруг тарелки. В детском саду ему сделали бы сто замечаний, но я молчу. Он показывает самому себе, что он свободный человек: как хочет, так и ест. А я его сегодня не воспитываю, он у меня как гость, у нас выходной - и от воспитания выходной. У меня нет страха за его будущее: а вдруг он вырастет и всю жизнь будет есть неаккуратно? Не будет! Я знаю, я чувствую, я верю - все будет с ним хорошо. Некоторые педагоги советуют сажать детей до пяти лет за отдельный столик, потому что не всякий выдержит, когда в тарелку лезут пятерней (и хорошо если в свою, а то ведь и в чужую!), - не всякий это выдержит, но ведь и нельзя, чтобы завтрак сопровождался бесконечными: "Ешь аккуратнее! Ты почему все разбросал? Ну что же это такое! Вот, опять пролил! Позавтракать спокойно нельзя! Сейчас ты у меня получишь! Сейчас кое-кто у меня схлопочет!" Не в таких ли завтраках, обедах и ужинах с острой приправой в виде понуканий и угроз закладывается будущая язва желудка? Воспитание должно быть, напомню, антиязвенным.

Но и отдельно мальчика не посадишь - он год будет возиться. И чтобы не портить воскресное утро замечаниями и ссорами, я завожу речь о дяде Сереже, моем новом знакомом, - он и конструктор ЭВМ, и сочинитель сказок. Мы все давно ждали его в гости, и вот он сегодня впервые придет к нам.

Но мальчик настроен все делать наперекор.

Что-то, видимо, я не так сказал ему, какое-то раздражение он все-таки уловил в моем голосе, и вот следует мщение.

- Я не хочу, чтобы дядя Сережа приезжал к нам, - вдруг объявляет он, рассматривая макаронину на свет.

- Почему?

Подумал. Не сразу ведь придумаешь причину. Нашел:

- Потому что у нас тесно. У нас такие маленькие комнаты.

И вправду, не хоромы у нас, но все-таки дядя Сережа как-нибудь поместится. Я хотел было сказать: "Не болтай глупостей!" - но сдержался, решив, что это вовсе не глупость. Пойди придумай такой необыкновенный довод! Мне бы обнять, поцеловать и похвалить мальчика, заодно превратив все это в шутку. Но я возражаю серьезно:

- Мы же договорились с дядей Сережей. Все должно быть честно.

Он проглотил макаронину и задумчиво сказал:

- Я тебя ненавижу.

Вот те раз!

И так все время. Во мне словно двое воюют, воспитатель и просто человек. Любящий и раздражающийся. Любовь к мальчику борется с раздражением.

А говорят, не нужно никаких наук о воспитании, никаких книг о воспитании - надо ПРОСТО ЛЮБИТЬ детей.

Культ ПРОСТО ЛЮБВИ весьма распространен в наши дни. Слушайся, дескать, своего сердца, и оно не подведет.

Подведет, еще как может подвести!

Наша педагогическая вера возникла, как уже говорилось, до нас. Но еще старше чувство любви к детям, на котором замешена вера. Память чувств - самая древняя память. Мысли могут быть новые хоть каждый день, а чувства складываются и созревают веками.

Детей своих всегда любили, но это была любовь без быта, без ухода за детьми, без соприкосновения с ними, без общения с ними... В таком виде она и передана нам. Но уход за ребенком требует такого сосредоточения и напряжения, что его далеко не каждый выдерживает. За всеми этими тягучими завтраками, макаронами, сборами на прогулку любовь теряется.

Вот и меня в то утро, когда должен был прийти дядя Сережа, словно раздирало на части. Старая, древняя, внебытовая любовь была возмущена, все кричало во мне: "Да что же это такое? Пятилетний пацан, мой собственный сын заявляет мне: "Я тебя ненавижу" - а я его должен любить?"

А новое чувство, постепенно зарождающееся во мне, еще слабое, еще вынужденное отстаивать себя, это новое чувство помогает мне искать выход. "Все было - этого еще не было, - говорю я себе. - Но ничего страшного... Услышал где-то. В детском саду и не такое услышишь. Обидеться? Обидно, конечно... Но ведь я люблю мальчика, - говорю я себе, - и ведь на самом-то деле я не обижен, не чувствую обиды. Я люблю его, и ему не обидеть меня ни за что. Притвориться обиженным из педагогических соображений? Чистая глупость. Превратить все в шутку? Но ему не до шуток, он ненавидит".

И самым спокойным из всех серьезных своих голосов я интересуюсь, за что же он меня ненавидит. Чистейшая серьезность и невозмутимость - вот что мне нужно в голосе. Кажется, удалось, поскольку он объясняет деловито:

- Потому что ты хочешь, чтобы дядя Сережа пришел, а я не хочу.

Снова вскипает во мне раздражение. Снова побеждает прежняя, абстрактная любовь! Я люблю сына - но я люблю хорошего мальчика, а не капризного, не такого, у которого на каждом шагу "хочу" да "не хочу". Людей, постоянно повторяющих: "я люблю", "я это не люблю", "хочу", "не хочу", - таких людей я терпеть не могу.

Но ведь пятилетние буквально сотканы из этих "хочу" и "не хочу". Станет старше - пройдет само собой, а одергивать и поучать - еще опаснее. Я видел детей, которых в пять лет отучили говорить "я хочу", а в пятнадцать схватились за голову: "Он ничего не хочет! Его ничего не интересует". А в двадцать пять и вовсе были в ужасе: "Что делать? Ему ничего в жизни не нужно..."

И вот новая моя, человеческая, а не педагогическая любовь, кажется, побеждает:

- А мы его во дворе встретим, дядю Сережу, - удалось придумать мне. - Если у нас тесно, мы подождем его во дворе.

Ура! Его величество согласилось на такой шаг. Я чувствую себя счастливым. А что делать? Кто скажет, как НАДО поступать в таких случаях? Или еще сложнее вопрос: кто скажет, что должен был делать, говорить и чувствовать я - такой, какой я есть?

Уверен в одном: я не укрепил случайно вспыхнувшее зло в душе мальчика, и оно улетучилось. Я победил. Не мальчика, нет! Победил зло. В это утро в мире зла стало на один атом меньше, чем могло быть.

Но так ли все? Правильно ли я поступил? Читательница из Кемеровской области Елена Михайловна Елисеева пишет мне, что я не прав, что ребенок в то утро понял одно: можно говорить "ненавижу" по любому поводу и в любое время, и если кто-то обидится, то ребенок удивится и не поймет, почему человек обиделся. "На месте отца я бы отреагировала сразу, - пишет она, - сознательно и доходчиво объяснила бы сыну, что нельзя говорить "ненавижу" без особой причины, ненавидим мы очень плохих людей, например, фашистов. Это страшное слово - "ненавижу", хорошего человека оно может оскорбить и обидеть, а ты понимаешь, как это - обидеть? Тебе было когда-нибудь обидно? Вот видишь, так и мне обидно. Мне кажется, сразу надо было пресечь это. А отец промолчал, и слово это злое не исчезло, оно только затаилось".

Вот случай показать, что такое разные педагогические веры.

Сначала кажется, что Елена Михайловна совершенно права и возразить ей нечего. Все ее доводы убедительны и вызывают уважение. Но права она по-своему, в своей логике, в своей вере.

А я верю, что мир в то воскресное утро был дороже всего и что если я каждое слово мальчика начну принимать как предлог для поучения, то мне придется поучать его с утра до вечера. Пусть даже и ласковым голосом, но поучать. В конце концов мои поучения станут надоедливыми. И однажды, когда придет минута сказать решительное слово и нужно будет, чтобы мальчик услышал его и послушался, - у меня такой силы влияния не останется, я всю ее истрачу на поучения по мелким поводам. Поучения - как антибиотики, они лечат поначалу, а потом вирусы привыкают к ним.

Я думаю, что мальчик в пять лет, сказав "ненавижу", уже знал, что это обидно, что он сознательно хотел обидеть меня, чтобы добиться своего, своей цели, и если бы я показал ему, что обиделся, - то и вышло бы так, как он хотел. Я показал бы ему, что, обижая человека, можно иногда и добиться своего. Я дал бы ему урок обидчивости, показал бы, что одна из возможных человеческих реакций на чужой поступок - это обида. Но обида - беспомощная реакция, самое слабое средство, я не хочу его учить обижаться. Я показал ему, что можно выработать и другую реакцию, можно поискать путь к согласию - мы стали искать его и нашли. Я учил его быть миролюбивым.

Я считаю, что, обидевшись, я отошел бы от мальчика, а мне важнее всего, чтобы не было между нами ни рва, ни канавки. Пока мы вместе, я могу влиять на него, а если я обиделся, отступил, отвернулся (обиделся - это отвернулся, как маленькие девочки отворачиваются и трут глаза кулачками: "Я на тебя обиделась!"), если бы я отвернулся, то мои возможности повлиять на ребенка уменьшились бы.

Я уверен, что, произнеся сердитое слово "ненавижу", мальчик все-таки не до конца еще понимал его серьезность, иначе (я его знаю, своего мальчика) он бы его не произнес. Сказал и забыл. Мог бы и похуже что-нибудь сказать... Но если я это дурное слово пропущу, не заметив, если ничего в ответ не произойдет, то спустя какое-то время мальчик и сам перестанет пользоваться сильными словами - ведь не в безвоздушном же, не в безлюдном пространстве он живет. А если бы я сконцентрировал его внимание на дурном слове, то он навсегда запомнил бы его, оно укрепилось бы в его сознании и мальчик знал бы, что при случае можно воспользоваться этим словом - он видел бы, какой эффект оно производит.

И я не верю в педагогику пресечения ("сразу надо было пресечь это"). Чуть что - пресечь! Я больше верю в педагогику противопоставления: злу противопоставляется добро. Я уверен, я верю, что мальчик отметил в своем сознании, какя отреагировал на сильное слово, на попытку обидеть, и он стал чуточку лучше, мой мальчик. Да и я, признаюсь открыто, любовью победив обиду, почувствовал, что я тоже стал лучше, и вот это мое незаметное, тонкое, неуловимое движение к лучшему - но движение! движение! - несомненно передалось и мальчику, иначе он ни за что не согласился бы на мое довольно глупое предложение встретить Сережу во дворе. Ведь мальчик пошел мне навстречу, словно извинился передо мной, и насколько такое извинение дороже того, к какому я мог бы его принудить, если бы потребовал: "Ты меня обидел, проси прощения! Не хочешь? Не будешь? Упрямый мальчишка! Становись в угол!" И потом из угла услышал бы тягучее, душевно-ленивое: "Я больше не буду..." А потом пришел бы наш гость, и мы с Матвеем натянуто улыбались бы ему и изображали хозяев, чувствуя враждебность друг к другу. Я - потому что маленький мальчик посмел сказать мне "ненавижу", мальчик - потому что я устроил скандал по пустякам.

А к тому же - отчего это никогда не приходит нам в голову? - он маленький, он бессилен передо мной. Я могу делать что хочу: звать в гости дядю Сережу, не звать в гости дядю Сережу, а мальчик никаких прав не имеет. От этого можно и возненавидеть! И отчего не приходит нам в голову, что когда мальчик говорит нам "я тебя не люблю", "я тебя ненавижу", то он не только повторяет чужие, а может быть, и наши собственные слова (не говорили ли мы ему "я тебя не люблю!", а?), но и в самом деле ненавидит. Он маленький, его чувства сильнее наших! Прочитав ему нотацию о том, в каком случае надо употреблять слово "ненавижу", а в каком - нет, я бы поучил его, как за словами прятать чувство. Хороший ли это был бы урок? Это был бы урок вежливости, не спорю, но урок чувства - дурной, а чувства в этом возрасте важнее вежливости. У мальчика сильный характер. Когда он любит - он умирает от любви, когда он ненавидит - он кричит: "Ненавижу!" Что ж! Я не должен его ломать, но я не должен и поощрять его ненависть, его злобные чувства. Я не могу искоренить их в один миг - я могу противопоставить им добро, могу освободить мальчика от злого чувства, если оно было. Елена Михайловна победила бы дурное слово, а я, мне кажется, победил дурноечувство.

Если мальчик произнес злое слово просто так, я не должен заострять его внимание на этом слове.

Если мальчик хотел меня обидеть, я не должен поддаваться и обижаться.

Если мальчик ненавидел меня, я должен помочь ему справиться со своим чувством, сделать так, чтобы он сам победил его.

Но главное в этой истории заключается в следующем. Мама Елена Михайловна с ее педагогическими убеждениями, с ее педагогической верой должна поступить так, как она предлагает, - и она будет права. Она не может принять мой совет и поступить так, как предлагаю я, потому что мой вариант ответа, но без веры в него приведет к худшим, а не к лучшим результатам. Ведь это лишь кажется, будто я попустительствовал мальчику, нет, я действовал, я сильно потрудился в ту минуту.

А Елена Михайловна, если бы она поступила, как я предлагаю, пошла бы против себя, против своих убеждений, и вышло бы, что она просто промолчала бы, проглотила обиду. Вышло бы то самое попустительство злу, против которого - и в этом мы несомненно согласны - мы вместе восстаем, и я, и незнакомая мне Елена Михайловна, и почти все люди.

Конечно, я не произнес в уме и десятой доли тех фраз, которые здесь для наглядности воспроизведены в виде доводов и рассуждений, но все же эти фразы, эти мысли и доводы жили во мне, их подсказывала моя педагогическая вера. Но и я, разумеется, не могу принять вариант Елены Михайловны: он возмущает меня точно так же, как возмущает ее мое поведение.

Такова педагогика. В каждом слове, в каждой интонации, в каждом самом маленьком поступке отражаются все наши убеждения. В любом слове - вся педагогика во всем ее объеме, и потому, чтобы суметь сказать ребенку толковое слово, имеющее воспитательную силу, нужно вырабатывать в себе сильную, эффективную педагогику, сознательно обновлять свою педагогическую веру.

 

...А дядя Сережа все-таки пришел к нам в гости, приехал на велосипеде диковинной марки и раскраски. Он рассказывал детям во дворе сказку о том, как дружили полицейский и паук и как на птичьем рынке купили живую летающую подушку, он дарил детям апельсины из авоськи, предварительно вырезав перочинным ножом на каждом апельсине веселую или грустную рожицу. И вечером, укладываясь спать, мальчик сказал, что он очень любит дядю Сережу.

- Я его всегда знал, - сказал он.

Я почувствовал ревность, но подавил ее. В конечном счете не обязательно, чтобы мальчик любил родителей - любил бы он кого-нибудь. Бывает и безответная любовь, надо быть готовым и к этому. Лишь бы он любил кого-нибудь! Был способен любить!

Тоненький стебелек детской любви - любви к отцу с матерью, к чужому человеку, к кому-нибудь... Вдумаемся: ведь все, что в мире есть хорошего, в конечном счете вырастает на этом стебельке.

Воспитание без воспитания - общение с ребенком без прямых средств воздействия, без команд, угроз, без одергиваний, замечаний, нотаций, без наказаний, битья и других мероприятий подобного рода. Предположим, что это понято и принято. Без чего - ясно. Но с чем? Что воспитывает ребенка? Почему все-таки происходит воспитание?

Из рассмотренных нами целей и условий воспитания выведем и соответствующие средства.

 

 

Вместе с педагогической верой, полученной нами в детстве, вместе с образом Ребенка, который создается под влиянием этой веры, живет почти в каждом из нас и страсть к воспитанию - не замечали ее в себе?

Страсть к воспитанию себе подобных - одна из самых первых человеческих страстей и самых неискоренимых. Психологи почему-то не замечают ее.

Дана ли она нам от природы? Ведь если заложена в человеке страсть, ведущая к рождению детей, то должна быть заложена и страсть воспитывать.

Или она дана нам из первых наших жизненных опытов? Если бы можно было спросить шестимесячного младенца: "Кто такие люди? Чем они занимаются?" - он ответил бы, что люди - это воспитатели, и занимаются они с утра до вечера только воспитанием, больше ничем. Все воспитывают всех!

Оставьте трехлетнего мальчика с годовалым младенцем - и старший тут же начнет воспитывать младшего и будет учить его, как жить, пока тот не заорет на весь дом.

Поднимаешься по лестнице, и на каждой площадке из-за каждой двери крики: там муж воспитывает жену, там жена - мужа, а там они оба воспитывают своего сына. Бушуют педагогические страсти!

И человек не просто едет в автобусе, куда ему нужно, но еще воспитывает по дороге весь автобус.

Продавщица в магазине на вопрос "Сколько стоит сырок?" отвечает: "Там написано!" А когда ей говорят, что легче назвать цену, она искренне удивляется: "Ну надо же людей воспитывать!" Она не сырками торгует, она на воспитательной работе.

Горький говорил о своих хозяевах, у которых он работал в подмастерьях, что они жить не смогли бы, если бы у них отняли право судить о людях. Явись к ним сам Иисус Христос, они и его стали бы учить, как ему жить.

Природа дала каждому из нас урок: родить и вырастить десять - пятнадцать детей. И на десять - пятнадцать детей дала она нам воспитательной страсти. Мыслимо ли выливать всю эту страсть на голову одного? Кажется, будто воспитывать всех вокруг себя - это благородно, вроде бы как "не проходите мимо", но благородство - в обуздании своих страстей, а не в потакании им. Страсть, ведущая к рождению детей, регулируется законами и моралью. Страсть к воспитанию не обуздывается ничем, воспитанием можно заниматься безнаказанно.

"Оставь ребенка в покое, - говорю я себе, - перестань его воспитывать на каждом шагу, уйми свою страсть к воспитанию! Она кажется тебе благородной, а на самом деле это и есть бескультурье - посягать на ребенка так называемым воспитанием. Не стой над душой!"

Ученые ввели понятие "психологическая совместимость"; проверяют, могут ли два космонавта провести вместе полгода. Но что бы стало с ними, если бы, кроме всего прочего, один из них должен был с утра до вечера воспитывать другого?

Увидав слова "Воспитание без воспитания", одна из читательниц воскликнула: "Что вы делаете! Вы лишаете людей единственного их наслаждения - наслаждения воспитывать, поучать, унижать воспитанием, утверждаться за счет детей! Вам этого не простят!"

Возможно. Но что делать?

Культурное - то, над чем поработали, окультурили. Собственно говоря, все задачи педагогики сводятся к тому, чтобы окультурить природную воспитательную страсть.

По многим причинам вслед за демографическим взрывом, вслед за образовательным бумом середины нынешнего века поднимается еще никем не замеченная третья волна: круто возрастает интерес к семейной педагогике. Мир не справляется со своими детьми. Родители не успевают приспособиться к постоянно меняющимся обстоятельствам жизни, не умеют изменить свои взгляды и приемы, выработать новую для себя педагогическую веру. Оттого - небывалая потребность в педагогическом знании, совете, помощи. Во всем мире примерно с начала семидесятых годов появляются одна за другой программы практического обучения родителей, создаются методики такого обучения, выходят одна за другой книги-бестселлеры о воспитании детей в семье - известная книга доктора Б.Спока "Ребенок и уход за ним" была первой ласточкой.

И у нас то же самое. В документах школьной реформы 1984 года прямо говорится о необходимости "педагогического всеобуча". И вот на первое занятие университета для родителей в большом городе пришли, как сообщала местная газета, девятьсот пап и мам. Девятьсот!

А на следующее занятие - девяносто.

А на третье - девять.

Похоже, что великий спрос на педагогические знания сегодня никто не может удовлетворить - никто не знает толком, чему же учить родителей и чем им помочь. Оттого и бегут они с лекций, и так во всем мире. В США провели серьезное исследование с целью установить, каков же реальный результат семинаров и курсов по семейному воспитанию, по технике общения с детьми. Как рассказывает "Руководство по обучению родителей", изданное в Нью-Йорке в 1980 году, результаты оказались крайне незначительными.

Пожалуй, иначе быть и не могло, потому что с некоторых пор считается, будто обучать родителей - значит давать им главным образом психологические сведения. Консультации для родителей ведут врачи и психологи, а не педагоги. Между тем у педагогики не одно, а два основания - психология и этика, и, скажем, выдающиеся наши воспитатели Антон Семенович Макаренко и Василий Александрович Сухомлинский были специалистами в области этики, а не психологии. Но такой науки, которая соединила бы психологию и этику, пока нет, и оттого общее разочарование в обучении родителей.

Есть выражение: "художественное освоение мира". Художники, писатели, публицисты первыми осваивают мир, они составляют первый эшелон. За ними идут философы и социологи, постигающие мир в его закономерностях, - это второй эшелон. Педагоги составляют третий эшелон. Тут ничего обидного или зазорного для педагогики нет, просто она ближе к практике, чем искусство и философия. Педагогическое освоение мира труднее, чем художественное и философское.

Мы все еще очень верим в педагогику на уровне "что делать, если ребенок", верим в то, что можно, не задумываясь о нравственных основаниях воспитания, добиться от ребенка чего-нибудь некими методами и средствами, "коррекцией" его поведения, "перевоспитанием", как будто ребенок - это ракета, летающая по заданной траектории и нуждающаяся в поправках при всяком отклонении от курса, или как будто перевоспитанием можно добиться того, чего не добились обыкновенным воспитанием. И слово появилось отвратительное: "перевоспитатель", хотя часто бывает, что тот, кто приступает к "коррекции", исправлению ребенка, с нравственной точки зрения в сто раз хуже того, кого он собирается исправлять, перевоспитывать. Предаваясь изучению методов, средств, систем, мы начинаем думать, будто можно добиться успеха, заменив один метод на другой, - и главные средства воспитания ускользают от нас.

Некий человек не умеет плавать и боится воды. Его привели на берег реки и показывают: вот так - кролем, так - брассом, так - вольным стилем. "Но, конечно же, сначала надо научиться держаться на воде, - мимоходом бросает инструктор, - это само собой разумеется".

Но то, что само собой разумеется для инструктора, - то страх и ужас для начинающего пловца.

Психолог исследует психику, философ исследует этику; они устанавливают и сообщают истины, необходимые для грамотного воспитания. Но воспитывает человек, который любит. В любви - правда. Правда не в научных истинах, а в любви! Педагогика - наука об искусстве любить детей.

 

Когда у нас затруднения с ребенком, мы по привычке, по старой нашей педагогической вере полагаем, что надо воздействовать на ребенка, чтобы исправить его. Так и пишут: воспитание - это воздействие. Некоторые более прогрессивные люди говорят, что надо направить усилия на самого себя - измениться, переделаться в другого человека, самоусовершенствоваться. Но ни то ни другое для многих людей невозможно. Я не могу своей волей переделать себя. Самовоспитание гораздо труднее воспитания. Воспитанием занимаются миллионы, самовоспитанием - единицы, и призывы к самовоспитанию, как показывает опыт, остаются призывами. Не умею я воздействовать и на ребенка, у меня нет на это сил, способностей, времени. А главное, ни то ни другое ни мне, ни ребенку не приносит ничего, кроме разочарования.

Не надо переделывать ребенка. Не надо переделывать себя. Наши усилия должны быть направлены не на ребенка, не на себя, а на главное - на отношение к ребенку. Человек меняется не от манипуляций, которые с ним проделывают, не от воздействий, а только от собственных душевных движений, возникающих в его отношениях с людьми. Антуан де Сент-Экзюпери писал, что человек - это узел отношений. Еще раньше Антон Семенович Макаренко говорил, что советская педагогика - это педагогика отношений.

Подлинное средство воспитания - в нас самих, в нашем сердце. Оно действует, оно воспитывает, повторю, двадцать четыре часа в сутки. Мама на работе, сын в школе или во дворе, но отношение матери к сыну оказывает влияние постоянно.

Учителя-профессионала можно научить, каким голосом говорить ребенку "иди сюда", показать ему оттенки в интонациях, выработать технику поведения с ребенком. Но ни в какой книжке не опишешь эти тысячи оттенков интонации, тысячи оттенков во взгляде, никак не научишь смотреть на ребенка добрыми глазами! Все эти мелочи, из которых и состоит работа воспитания, сами собой находятся, когда изменяется наше отношение к ребенку.

Чтобы понять, насколько важно отношение к ребенку, рассмотрим вопрос, который очень часто задают родители: почему в одной и той же семье вырастают разные дети?

Потому что родители, сами того не замечая, по-разному относятся к каждому из своих детей. Незначительные прирожденные различия ведут к незначительной разнице в отношении. Да и сами родители в двадцать лет относятся к детям не так, как в двадцать три года, ко второму ребенку не так, как к первому. "Всегда с старшими детьми мудрят", - говорится в "Войне и мире".

Мне рассказывали о доме сирот. Вечер; крошечные детки в кроватях. Один сидит насупившись, другой возится с игрушкой, а третий, когда воспитательница вошла, протянул ей руки. Воспитательница взяла на руки ребенка - именно того, кто потянулся к ней. Она ходила с ним по комнате, разговаривала с другими ребятишками, а этого держала на руках. Прижимала к себе. Все от рождения воспитывались в одинаковых условиях одними и теми же людьми, но чем-то этот ребенок чуть-чуть выделялся. Его чаще брали на руки, он сам научился протягивать руки, его стали брать еще чаще... Пройдет два-три года, и будет казаться, что этот ребенок от рождения добрый и способный, а другие - от рождения угрюмые и темные дети. Отношения - как усилитель. Маятник раскачивается: чуть не такой ребенок, чуть не такое отношение к нему, и ребенок развивается по-другому, вызывая новые различия в отношении к нему. Родители думают, будто относятся к детям одинаково, они не замечают разницы во взглядах и жестах, не замечают того, как одного похвалили, а другого похвалили чуть-чуть сильнее. Так и получаются разные дети. Судьба ребенка зависит от отношения к нему.

Видный советский психолог Алексей Николаевич Леонтьев приводит пример с мальчиком-хромоножкой, у которого врожденный вывих бедра. "Как сложится его личность?" - спрашивает ученый и показывает, что это невозможно предсказать. Сама по себе хромота не может породить ни комплекса неполноценности, ни замкнутости, ни какой-либо недоброжелательности, ни других психологических особенностей.

Действительно, представим себе, что все люди хромые - тогда хромота не имеет значения для мальчика. Представим себе, что только из хромых выбирают царей - у нас вырастет мальчик с царственным характером. Представим, что хромых изгоняют, и разовьется совсем другой характер. Характер зависит не от хромоты, а от того, как отнесутся к мальчику.

Человек - это способности плюс отношение к людям, к делу, к жизни; если я хочу вырастить человека для человека, я и должен относиться к ребенку как к человеку, и никакого другого способа справиться с задачей нет, все другие способы - обман.

Только не надо думать, будто, если я стараюсь, все делаю для ребенка, отдаю ему лучший кусок, боюсь за него, - значит, я хорошо к нему отношусь. Чтобы отношение к ребенку воспитывало, оно должно быть богатым и сложным чувством. Не просто любовь, а богатые взаимоотношения.

И прежде всего хорошо относиться - значит победить в себе дурную педагогическую страсть.

Зададим себе две серии вопросов.

Какие чувства вызываю я у своего ребенка - любовь? уважение? интерес? безразличие? иронию? презрение? страх? ненависть?

Какие чувства вызывает у меня ребенок: верю ли я в него? надеюсь ли я на его будущее? люблю ли я его?

Часто говорят об авторитете в воспитании. Без авторитета трудно. Но совершенно невозможно воспитывать, если ты не вызываешь симпатии у ребенка, раздражаешь его одним своим видом или голосом. Авторитет завоевывают: война! Авторитет необходим руководителю завода - пришел и преодолел предубеждение, завоевал авторитет. Симпатию вызывают, пробуждают, симпатия - собственное чувство ребенка. Без авторитета воспитывать трудно, но можно. Без симпатии воспитывать совершенно невозможно, это исключено, тут и разговаривать нечего. Раздражительный отец еще может что-то дать ребенку, раздражающий ничего не даст.

На каждого ребенка есть какой-то идеальный способ воспитания Х. И каждый из взрослых сложившихся людей может воспитывать только одним способом Y. В школе это обстоятельство скрыто: на любого мало-мальски способного учителя найдется достаточное число мало-мальски пригодных для него учеников (и наоборот). Но в семье, где один на один, и нет выбора, и некуда друг от друга деться, - в семье педагогическая несовместимость иногда приводит к драматическим последствиям. Все - и родители, и дети чувствуют себя виноватыми или, что еще хуже, обвиняют друг друга, причем проблема, как правило, переводится в моральный план. Человек не справляется с воспитанием и не может справиться, а ему говорят, что он не выполняет свой долг.

Подумаем о том, что нам подвластно, - о нашем отношении к детям. Если мы переменим свое отношение к ним, то, быть может, и они станут терпимее к нам, и мы найдем тот единственный способ воспитания, который и нам доступен, и детей захватывает.







Дата добавления: 2015-06-15; просмотров: 249. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.014 сек.) русская версия | украинская версия