И ФИЛОСОФЫ

У Фрейда, как известно, с философией складывались весьма непростые амбивалентные отношения. С одной стороны, ему близки и Платон, и Эмпедокл, и Кант, и Ницше; с другой, – того же Ницше он обходит стороной, опасаясь обнаружить у него «свои собственные» открытия. Кроме того, Фрейд подвергает философию критике за систематизацию, граничащую с паранойяльным бредом, да и, конечно, за пренебрежение к бессознательному.

Несмотря на то, что у Лакана с философией складываются куда более близкие отношения, и здесь не все так просто. С одной стороны, Лакан, вслед за Фрейдом, противопоставляет психоанализ тотальным моделям философских систем, и связывает философию с властным дискурсом Господина, с другой стороны, отсылок к философам у него куда больше, чем у Фрейда. Лакан постоянно сопоставляет психоаналитический метод с диалогами Сократа, апеллируя к платоновскому «Пиру».

В своей теории субъекта Лакан во многом отталкивается от декартовского «мыслю, значит существую». Психоанализ подрывает эту формулу, указывая на то, что cogito лежит у истоков иллюзии, ведь я мыслю там, где я не есть, и, значит, я есть там, где я не мыслю. Мысль приходит мне в голову. Откуда? – Из другой сцены, – говорит Фрейд. Она приходит из разных сцен, из разных мест, – сказал бы Лакан. Мыслит не субъект, мыслит другое место. И место это зависит от той ситуации, в которую попал субъект.

В начале 1930-х годов философский интерес Лакана не ограничивается Спинозой и Декартом. Ему важна и современная философия. Его привлекают и Ясперс, и Гуссерль. В своих статьях он не просто обращается к феноменологии, но в 1936 году даже представляет «феноменологическое описание психоаналитического опыта». Впоследствии отношение Лакана к феноменологии станет критическим. Отдельную статью он посвятит анализу «Феноменологии восприятия» Мерло-Понти.

Постепенно в поле зрения Лакана попадают феноменология Хайдеггера, а также Маркс и Гегель. От монизма Спинозы, в котором личность предстает как единство, заключающее в себе и норму, и патологию, он обращается к монизму гегелевскому, в котором место личности занимает самосознание. Гегель поздно проникает во Францию – после Гуссерля, после Хайдеггера. Гегель – современник Лакана. Важно и то, что Гегель приходит во Францию в весьма оригинальной интерпретации Кожева. Родившийся в Москве, Александр Кожевников – племянник того самого Виктора Хрисанфовича Кандинского, исследователя псевдогаллюцинаций, который параллельно учителю Лакана, Клерамбо, описал синдром психического автоматизма. Кожевников учился в Гейдельберге у Ясперса, а с 1926 переселился в Париж.

С 1933 года в течение шести лет по понедельникам в 17.30 начинались лекции Кожева по «Феноменологии духа». Лакан посещает их с 1934 года. Они даже собирались написать вместе статью «Гегель и Фрейд: опыт сравнительного анализа». Лакан свою часть так и не написал, зато Кожев посвятил введению в проблему развития самосознания свои пятнадцать страниц, на которых сравнил когито Декарта с самосознанием Гегеля и показал, что философия – это по сути дела желание философствовать. «Мыслю» Декарта превращается в «желаю» Гегеля. Кожев формулирует три важнейших понятия, которыми активно будет пользоваться Лакан: я [je] как субъект желания; желание как доказательство объективности бытия; собственное я [moi] как источник заблуждения и самообмана.

Кожев анализирует всю гегелевскую систему в терминах диалектики Раба и Господина. Гегель Кожева говорит: когда я хочу удостовериться в собственном существовании, я должен признать, что обязан им другому. Чтобы жить, я нуждаюсь в признании Другого. По Гегелю, каждый индивид сначала враждебен другому как препятствию на пути его овладения миром и требует от другого признания. Борьба за признание идет не на жизнь, а на смерть. Подчинившийся под угрозой смерти – раб. Получивший признание – господин. Господин, зависящий от признания раба. Кто чей господин?

Желание, сознание, самосознание, страх, отчуждение – результаты борьбы с другим за признание. Лакан развивает эту мысль: не только мое существование зависит от другого, но и мое желание также рождается в другом. Я присваиваю себе желание другого. Более того, даже свою речь я заимствую у Другого. Моя речь рождена другим, у него я ей научился. Я пользуюсь языком Другого.

Желание философствовать, интерес к языку, поэзии, поиск истины в речи сблизит Лакана с еще одним философом, Хайдеггером. В «Инстанции буквы» Лакан скажет: когда я говорю о Хайдеггере, а точнее – перевожу его, я стараюсь вернуть произнесенному им слову его суверенное значение. С Хайдеггером Лакана связывает дружба. Лакан навещает его, переводит его статьи. Метафизические рассуждения о бытии и различие между пустой и полной речью – очевидное влияние Хайдеггера на Лакана.

В теории пустой и полной речи Лакан опирается на различие, которое Хайдеггер проводит между речью [Rede] и болтовней [Gerede]. О пустой и полной речи Лакан подробно говорит на семинарских занятиях 1953-4 годов. Полная речь формулирует символическое измерение языка, пустая – воображаемое. Полная речь наполнена смыслом. Лакан называет ее истинной, поскольку она ближе всего подходит к желанию. В пустой речи субъект отчужден от своего желания. Таким образом, задача психоаналитической работы – создать условия для появления полной речи. Установить связь речи с желанием, независимо от структуры субъекта – невротической, психотической или перверсивной.