Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Волкогонов Дмитрий

 

Итак, вы завершили знакомство со вторым периодом новой истории. Начало ему положили бурные события Французской революции, вспыхнувшей в 1789 г. А закончился этот период в 1914 г., когда Европа и мир стояли на пороге другого сильнейшего потрясения – мировой войны. Между этими двумя событиями пролегла целая эпоха.

Что же было наиболее характерным для этой эпохи, что позволяет нам выделить ее в числе других? Огромные изменения произошли в социально-экономической сфере. Промышленный переворот, начавшийся в Англии, распространился на другие страны Европы, проник в Америку (прежде всего в США) и в Азию. Активное внедрение машин в большинство отраслей производства привело к формированию индустриальной цивилизации – вначале в наиболее развитых странах «центра», а затем и в других. Во многих регионах планеты разворачивался бурный процесс модернизации: все большее число государств стремилось предельно использовать передовой опыт тех, кто шел в авангарде.

В течение XIX в. в Европе был окончательно сломлен феодальный уклад, в орбиту капиталистического рынка в той или иной форме включилось большинство стран и территорий планеты. В ряде ведущих государств значительно расширился и укрепился круг буржуазно-демократических прав и свобод. Огромные массы населения получили право на участие в политической жизни своих стран благодаря системе свободных выборов.

Трагические события Французской и других революций этого периода, кровопролитные войны убедительно говорили о том, что любые внутренние и внешние проблемы следует решать мирным путем. Весьма характерным стало развитие социал-демократического движения, которое уже к концу XIX в. твердо стояло на позициях легальной деятельности, сотрудничества с законными властями. Только в России, в силу ряда причин, из социал-демократии выделилось агрессивное течение – большевизм.

Вместе с тем в последние десятилетия XIX в. капитализм вступил в империалистическую стадию: стремление ряда государств усилить свое экономическое и финансовое влияние повлекло за собой столкновение их интересов, что привело к обострению и политических противоречий, возникновению военных союзов (блоков). В итоге имперские притязания, желание быстрее и надежнее укрепить свое положение в мире взяли верх над интересами безопасности человечества, над здравым смыслом. Это и сделало неизбежной первую в истории мировую войну, ставшую серьезным испытанием для индустриальной цивилизации, своего рода проверкой ее на прочность и жизнеспособность.

 

Волкогонов Дмитрий

Триумф и трагедия, Политический портрет И В Сталина (Книга 2)

 

Дмитрий Волкогонов

Триумф и трагедия. Политический портрет И.В.Сталина (книга 2)

За ошибки государственных деятелей

расплачивается нация.

Н. Бердяев

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ И. В. СТАЛИНА .

Книга вторая

Волкогонов Д. А., 1989 г. Книгу первую см. в "Роман-газете" No 19-20 за 1990 г.

КАТАСТРОФИЧЕСКОЕ НАЧАЛО

Сталин с трудом постигал смысл слов Жукова, который продолжал тревожно-удивленно бросать в телефонную трубку:

- Товарищ Сталин, Вы меня слышите? Вы меня поняли, товарищ Сталин? Алло, товарищ Сталин...

Наконец человек, на плечи которого навалилась такая фантастическая тяжесть, ответил глухим голосом:

- Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы вызвал всех членов Политбюро...

Положив трубку, Сталин с минуту постоял около стола, невидящими от потрясения глазами скользнул по циферблату старинных часов, стоявших в углу комнаты: меньшая стрелка едва переползла временной рубеж у цифры четыре. Вчера Политбюро своей нерешительной Директивой No 1 дало как бы робкий сигнал тревоги Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, К.ОВО, ОдВО, подчеркнув при этом: "Задача наших войск - не поддаваться ни на какие провокационные действия..." На запоздалый, едва "читаемый" сигнал войска не успели ответить активными действиями. Сталин подсознательно понимал, что произошло: началось нечто страшное, огромное и трагическое в судьбе страны, народа и, конечно, его, первого человека в этом гигантском государстве. Но даже он, хорошо знавший, какие колоссальные военные силы стояли лицом к лицу на границе, не представлял, сколь катастрофическим будет начало войны. Зная многие технические, оперативные, организационные слабости Красной Армии, он даже мысленно не мог допустить, что, скажем, через шесть дней после начала войны падет Минск и танковые клинья немцев будут с треском распарывать все новые и новые безуспешно создаваемые рубежи обороны... Автоматически застегивая пуговицы на френче, известном миллионам советских людей по бесчисленным фотографиям и портретам, Сталин не мог слышать далекой канонады десятков тысяч немецких орудий, обрушивших прицельный огонь по позициям советских войск, пограничным заставам, долговременным укреплениям. В те минуты, когда он садился в машину, в Бресте, Бобруйске, Вильнюсе, Вентспилсе, Гродно, Кобрине, Киеве, Минске, Житомире, Слониме, Севастополе, десятках других городов рвались немецкие бомбы, оповещая о приходе молоха войны. Машина Сталина в сопровождении двух автомобилей охраны мчалась по пустынным улицам Москвы к Кремлю, а в это время тысячи немецких танков уже кромсали своими гусеницами земную твердь Отечества. Тот, кому довелось когда-нибудь видеть таежный пожар, знает, сколь стремительно гонит ветер огненный вал по лесным массивам... Пожар нашествия растекался смертельной огненной лавиной, пожирая тысячи городов и сел, миллионы человеческих судеб.

Как мог Гитлер решиться вести войну на два фронта? Он что, настоящий безумец? Сталин никак не хотел понять, что Гитлер, захватив Париж, фактически ликвидировал один фронт и надеялся, что русская, восточная, кампания тоже будет молниеносной. Мысль Сталина искала спасительную зацепку: а может быть, военные просто паникуют перед лицом крупномасштабной провокации? Тот же Павлов еще два или три дня назад прислал телеграмму (кажется, уже не первую) с просьбой "разрешить занять полевые укрепления вдоль госграницы". Он приказал Тимошенко ответить командующему ЗапОВО отказом, так как выдвижение войск может спровоцировать немцев, которые, похоже, давно ждут подходящего предлога... Нужно прежде всего запросить Берлин: возможно, это только проба сил? Разве хасанские события привели к войне с Японией?

Войдя в специальный,-только для него, подъезд и поднявшись к себе в кабинет, Сталин, проходя через приемную, бросил бледному Поскребышеву:

- Приглашайте всех, сразу...

Неслышно, как-то осторожно, молча зашли члены и кандидаты в члены Политбюро, за ними Тимошенко и Жуков. Не здороваясь с вошедшими, Сталин произнес, не обращаясь ни к кому конкретно:

- Свяжитесь с германским послом... Молотов вышел. Наступила тягостная тишина. За столом сидели те, кого пригласил Поскребышев:

А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, А. И. Микоян, М. И. Калинин, Н. М. Шверник, Л. П. Берия, Г. М. Маленков, Н. А. Вознесенский, А. С. Щербаков. Вернувшись, Молотов почувствовал, что не только Сталин, но и вся "дартверхушка" напряженно смотрит на него. Подходя к своему стулу, нарком иностранных дел глухо выдавил:

- Посол сообщил: германское правительство объявило нам войну.- Заглянув в бумажку, которую держал в руках. Молотов добавил: - Формальный повод стандартный: "Националистская Германия решила предупредить готовящееся нападение русских..."

Тишина стала словно густой, вязкой. Сталин сел за стол, посмотрел на Молотова, вспомнил, как .тот полгода назад, здесь же, после приезда из Берлина уверенно докладывал:

- Гитлер ищет нашей поддержки в борьбе с Англией и ее союзниками. Нужно ждать обострения их противоборства. Гитлер мечется... Ясно одно - вести борьбу на два фронта он не решится. Думаю, у нас есть время укрепить западные границы. Но смотреть надо в оба: имеем дело С авантюристом...

Сталин еще раз взглянул на Молотова, теперь уже зло: "...у нас есть время..." Тоже мне, провидец... В душе нарастала тревога. Сталин чувствовал себя нагло Обманутым. Пожалуй, впервые за долгие годы он ощутил растерянность и неуверенность. "Вождь" привык к тому, что события развивались в соответствии с его волей. Он не хотел, чтобы послушные соратники увидели проявление его слабости. Все ждали его слов и распоряжений.

Тягостную паузу прервали слова Тимошенко:

- Товарищ Сталин! Разрешите доложить обстановку?

- Докладывайте.

В кабинет вошел первый заместитель начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин. В его кратком докладе было мало новой информации:

после ураганного артиллерийского обстрела и авиационных налетов в ряде районов северо-западного и западного направлений крупные силы немецких войск вторглись на советскую территорию. Многие погранзаставы, встретив в первом бою гигантский каток германской военной машины, погибли, но не оставили боевых позиций. Авиация противника непрерывно бомбит аэродромы. Какими-либо другими конкретными данными Генштаб пока не располагал. Никто из присутствующих в кабинете не мог даже представить, сколь драматично и стремительно будут развиваться дальнейшие события.

ПАРАЛИЗУЮЩИЙ ШОК

Нет, в первый день большого шока у Сталина не было. Была заметная растерянность, злоба на всех - его так жестоко обманули,- тревога перед неизвестностью. Тот первый день члены Политбюро почти сутки пробыли у него в кабинете, ожидая вестей с границы. Лишь изредка они выходили, чтобы позвонить, выпить чаю, размяться. Говорили мало. Все в душе надеялись, что это лишь временные неудачи. Никто не сомневался, что Гитлер получит достойный отпор. Возможно, переговаривались между собой члены партийного ареопага, на неделю-другую в районе границы завяжутся жестокие бои. Война может на какое-то время стать позиционной, до тех пор пока Красная Армия не нанесет агрессору сокрушающий ответный удар...

У Маленкова в папке лежал проект директивы Главного управления политической пропаганды "О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время", переданный ему в середине июня начальником Главного управления политпропаганды А. И. Запорожцем, которого на второй день войны Сталин заменит армейским комиссаром Л. 3. Мехлисом. 20 июня Маленков, придя по вызову Сталина в его кабинет и получив очередное задание, передал "вождю" эту директиву ГУПП. Ее стали готовить после заседания Главного Веенного Совета и выступления Сталина перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 года. "Вождь" дал ясно понять: война в будущем неизбежна. Нужно быть готовыми к "безусловному разгрому германского фашизма". В соответствии с указаниями Сталина в директиве, которую он так и не успел одобрить до начала войны, узловыми были следующие положения:

"Новые условия, в которых живет наша страна, современная международная обстановка, чреватая неожиданностями, требуют революционной решимости и настоянной готовности перейти в сокрушительное наступление, на врага... Все формы пропаганды, агитации и воспитания направить к единой цели политической, моральной и боевой подготовке личного состава, к ведению справедливой, наступательной и всесокрушающей воины... воспитывать личный состав в духе активной ненависти к врагу и стремления схватиться с ним, готовности защищать нашу Родину на территории врага, нанести ему смертельный удар..."

Проект директивы, кроме Маленкова, смотрел Жданов. В конце концов дело не в директиве, а в уверенности политического руководства, что страна способна отразить любое нападение и разгромить агрессора. Директива была подготовлена в духе предложений Г. К. Жукова по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР, переданных в мае Сталину. Там тоже говорилось о необходимости "упредить противника и разгромить его главные силы на территории бывшей Польши и Восточной Пруссии". Генштаб и ГУПП полагали, что оборона может быть лишь кратковременной: войска готовились наступать. Отра-. зить нападение и наступать... Поэтому в первые день-два после начала войны у партийного и военного руководства не возникали мысли о катастрофе. Она как бы исключалась.

А реально произошло, вот что. Хотя высшему руководству страны по различным каналам сообщали о предстоящем нападении фашистской Германии, Оно не сделало .очевидного: не привело в боевую готовность приграничные войска. Директива No 1 запоздала, если говорить о ее назначении, не менее чем на сутки. Сталин и его окружение не понимали (а военные не. решились,ему растолковать; Тимошенко вообще очень боялся "вождя"), что боевая готовность - это жесткие временные параметры. Время, необходимое для подъема дивизии по тревоге, для сбора, марша и занятия указанных оборонительных поздний, колеблется от 4 до 20 часов. Например, в Западном особом военном округе в среднем нужно было от 4 до 23 часов. А Директиву No 1 Генеральный штаб начал передавать в 00 часов 20 минут 22 июня. Прием в округах был завершен в 01 час 20 минут. После этого командующие со штабами изучали документ и вырабатывали необходимые в таких случаях распоряжения, указания. На это ушло еще час-полтора. По существу, войскам на выполнение директивы оставалось менее часа.

Значительное количество дивизий было поднято по тревоге лишь бомбардировками и артиллерийским налетом фашистов. Части и соединения, начав выдвижение в указанные районы, как правило, не дошли до них, встретив на своем пути танковые колонны немцев, и вынуждены были вступать в бой с ходу. Противник сделал все, чтобы нарушить связь, парализовать управление. Для всех было полной неожиданностью, что подвижные группировки немцев к исходу первого дня продвинулись в глубь территории .на 50- 60 километров... Войска второго эшелона начали выдвигаться к границе под непрерывными ударами вражеской авиации; она господствовала в воздухе с первых часов. Навстречу войскам двигались нескончаемые толпы беженцев. Связь отсутствовала. Командиры не знали обстановки. Районы, в которые предписывалось прибыть соединениям, были уже заняты противником, сумевшим добиться тактической, оперативной, а затем и стратегической внезапности. Да, именно так. Политической внезапности не было, но из-за преступной нераспорядительности Сталина войска, были поставлены в условия, когда самые авантюрные намерения немецкого командования осуществились. Начальник генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Ф. Гальдер позже писал: "Наступление германских войск застало противника врасплох. Боевые порядки противника в тактическом отношений не были приспособлены к обороне. Его войска в пограничной полосе были разбросаны на обширной территории и привязаны к районам своего расквартирования. Охрана самой границы была слабой".

Сталин, нервно расхаживающий по своему кабинету, не знал, что немецкое командование сделало ставку на решительное продвижение своих танковых клиньев в глубину советской территории, не заботясь о том, что в тылу у них оставались Советские войска. Была сорвана мобилизация во многих областях. В первые же день-другой более 200 складов с горючим, боеприпасами, различным военным имуществом, как и многие госпитали, оказались в руках врага. Неразбериха, отсутствие твердого управления деморализовали войска. В оперсводке No 1 от 24 июня 1941 года, подписанной начальником штаба 4-й армии полковником Л. М. Сандаловым, говорится: "От постоянной и жестокой бомбардировки пехота деморализована и упорства в обороне не проявляет. Отходящие беспорядочно подразделения, а иногда и части приходится останавливать и поворачивать на фронт командирам всех соединений, начиная от командующего армией, хотя эти меры, несмотря даже на применение оружия, должного эффекта не дают".

А Сталин все ждал утешительных вестей... Когда утром 22 июня встал вопрос, кто обратится к народу с сообщением о нападении гитлеровской Германии, то все, естественно, повернулись к Сталину, но тот неожиданно отказался. Почти не раздумывая. Отказался решительно. В исторической литературе по сей день бытует мнение, что Сталин принял такое решение потому, что был, как, например, вспоминал А. И. Микоян, в подавленном состоянии, "не знал, что сказать народу, ведь воспитывали народ в духе того, что войны не будет, а если и начнется война, то враг будет разбит на его же территории и т. д., а теперь надо признавать, что в первые часы войны терпим поражение".

Думаю, дело обстояло не совсем так. Вопрос об обращении к народу решался ранним утром, когда еще никто в Москве не знал, что мы "в первые часы войны терпим поражение". О войне, ее угрозе народу часто говорили. Готовились к ней. Но пришла она все равно неожиданно. Сталину было во многом неясно, как развиваются события на границе. Вероятнее всего, он не хотел ничего говорить народу, не уяснив себе ситуации. Сталин никогда до этого, во всяком случае в 30-е годы, не делал крупных шагов, не будучи уверенным в том, как они скажутся на его положении. Он всегда исключал риск, который мог бы поколебать его авторитет, авторитет вождя.

22-го утром Сталин не услышал победных реляций, был в тревоге, даже смятении, но его не покидала внутренняя уверенность, что через две-три недели он накажет Гитлера за вероломство и вот тогда "явится" народу. (Парализующий шок поразит Сталина лишь через четыре-пять дней, когда он наконец убедится, что нашествие несет смертельную угрозу не только Отечеству, но и ему, "мудрому и непобедимому вождю".) Что это было именно так, свидетельствуют две директивы войскам, одобренные в 7.15 утра и в 9.15 вечера 22 июня в его кабинете и подписанные Тимошенко, Маленковым и Жуковым.

Утром, после того как было решено, что к народу обратится Молотов, а также признано необходимым объявить мобилизацию на территории 14 военных округов, Сталин, еще не представляя масштабов катастрофы, потребовал от военных "сокрушительными ударами разгромить вторгшегося противника". Тимошенко распорядился тут же подготовить документ, известный как Директива No 2 Главного Военного Совета:

"Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО

Копия нар. ком. Воен. мор. флота.

22 июня 1941 года в 04 часа утра немецкая авиация-без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке.

Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением Германии на Советский Союз приказываю:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и -уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. До особого распоряжения наземными вййсками границу не переходить.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск. Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск. Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100- 150 км. Разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территории Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать.

Тимошенко

Жуков

Маленков

No2

22.6.41 г.

7.15

Директива мало похожа на военный документ. На ней печать политической редактуры Сталина. Это акт политической воли, решительных намерений покарать вероломного соседа, в ней едва скрытая надежда на то, что, возможно, пожар войны еще удастся быстро погасить. Иначе трудно понять, почему, "до особого распоряжения наземными войсками границу не переходить". Отдавая приказ "разбомбить основные группировки противника", Сталин еще не знал, что только в первый день, только войска Западного особого военного округа потеряют 738 самолетов, из них 528- на аэродромах. Такое же положение было в КОВО, ЛВО и ПрибОВО. В первые же часы войны немцы добились абсолютного господства в воздухе, уничтожив лишь за один день 22 июня свыше 1200 самолетов!

В этот день было принято много решений. Повторяю:

Сталин не знал еще размеров катастрофы. Первая растерянность и подавленность прошли. Но в голове неотвязно вертелась мысль: как он мог довериться Гитлеру? Как фюрер смог провести его? Хорош и Молотов! Выходит, все многочисленные сообщения разведки, информация по другим каналам о готовящемся нападении Германии и конкретных сроках были верны? Выходит, что, если бы он послушался Павлова и несколько дней назад дал указание привести войска в состояние полной боевой готовности, многое могло произойти по-другому? Сталину все время казалось, что сегодня в кабинет соратники с укоризной думали о его просчетах. Ему даже подумалось, что они засомневались в его прозорливости. Это было невыносимо! Сама мысль о том, что люди (и не только здесь, в Кремле) могут усомниться в его мудрости, прозорливости, непогрешимости, была нестерпимой...

По предложению Тимошенко Прибалтийский, Западный и Киевский особые военные округа были преобразованы в Северо-Западный, Западный и Юго-Западный фронты. Через два дня также были созданы Северный и Южный фронты. Сталин все время требовал информации о положении на границе, о принимаемых мерах по реализации Директивы No 2. Несколько раз, обращаясь к Тимошенко, Жукову или Ватутину лично или по телефону, нетерпеливо и зло говорил:

- Когда наконец вы доложите ясную картину боев на границе? Что делают Павлов, Кирпонос, Кузнецов (командующие фронтами.- Прим. Д. В.)? Что делает, наконец, Генштаб?

Ватутин два или три раза привозил в Кремль оперативную карту. Но утешительного там ничего не было. На ней цветными карандашами были тщательно нанесены районы расположения наших армий, корпусов, места базирования авиации, направления выдвижения резервных соединений. Не было главного: где конкретно шли бои, где находился противник, каков был характер действий советских войск. В Кремле еще не представляли, что немецкие войска смогли нарушить, а на Западном фронте почти полностью парализовать управление и связь. Генерал армии Павлов уже через несколько часов после начала вторжения потерял нити управления войсками своего фронта. Многомесячные, почти безнаказанные полеты немецких самолетов-разведчиков, агентурные данные позволили германскому командованию с исключительно большой точностью засечь все пункты управления, линии связи, аэродромы, склады, места дислокации частей. Первый удар агрессора - воздушный, артиллерийский, танковый - был исключительно эффективным. Заброшенные вражеские диверсанты нарушили проводную связь. А она тогда имела большее значение, чем радиосредства.

Не лучше положение было и на Северо-Западном фронте. Как вспоминал П. П. Собенников, командующий 8-й армией ПрибОВО (в июле - августе ему предстоит стать, правда, всего на несколько недель, командующим фронтом), "никакого четкого плана обороны границы не было. Войска главным образом находились на строительстве в укрепленных районах, на строительстве аэродромов. Части не были укомплектованы. Долговременные сооружения не были готовы. Уже утром почти вся авиация Прибалтийского военного округа была сожжена на аэродромах. Например, из смешанной .авиадивизии, которая должна была поддерживать 8-ю армию, к 15 часам 22 июня осталось 5-6 самолетов...". Далее Петр Петрович Собенников, которому посчастливилось пройти всю войну (командарм, командующий фронтом, снова командарм, заместитель командующего армией), с горечью отмечает, что с началом боевых действий "на командный пункт стали поступать по телефону и телеграфу весьма противоречивые указания об устройстве засек, минирования и т. п., причем одними распоряжениями эти мероприятия приказывалось производить немедленно, другими они в последующем отменялись, затем опять подтверждались... В ночь на 22 июня я лично получил приказание от начальника штаба округа генерал-лейтенанта Кленова П. С. в весьма категоричной форме-к рассвету 22 июня отвести войска от границы... Вообще чувствовалась большая нервозность, несогласованность, неясность, боязнь спровоцировать войну... Как войска, так и штаб армии не были укомплектованы. Не было в должном количестве средств связи, транспорта. Таким образом, штаб армии не был боеспособен". Это констатировал командующий армией, встретивший войну с ее первых часов. И в таком положении был не только один командарм.

А Сталин все ждал победных или, по крайней мере, обнадеживающих донесений. Их не было. Как только открывалась дверь его кабинета, он быстро вскидывал голову, вглядываясь в лицо входящего. Успокаивающих реляций не было. "Вождь" нервничал. За весь первый день войны Сталин выпил лишь стакан чая. Ему казалось, что военачальники медлят, проявляют нерешительность, недостаточно поняли смысл директивы, направленной утром в приграничные округа. В гражданской войне его часто использовали как уполномоченного партии на различных фронтах. Он уверовал в эффективность энергичного нажима на штабы и руководителей с помощью жестких требований, угроз, различных мер административного характера. Неясная обстановка действовала на него угнетающе. Ждать больше Сталин не мог. Не закончив обсуждения с Молотовым, Ждановым, Маленковым документа о создании Ставки Главного Командования, который привез Тимошенко, Сталин вдруг поднялся, походил по кабинету и приказал:

- Срочно направить авторитетных представителей Ставки на Юго-Западный и Западный фронты. К Павлову поедут Шапошников и Кулик, к Кирпоносу - Жуков. Вылететь сегодня же. Немедленно.

Подойдя к столу и оглядев всех присутствующих, вновь жестко и как бы с угрозой сказал:

- Немедленно!

Все согласно закивали. Сталину казалось, что необходимы все новые и новые энергичные импульсы из центра, которые побудят к более решительным действиям штабы и войска. По его инициативе и требованию Ватутин к исходу дня подготовил еще одну директиву Главного Военного Совета. (Ставка под председательством Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко была создана на следующий день.) Ее первоначальный вариант был сильно отредактирован Сталиным. Этот документ, известный как Директива No 3, достаточно пространный, поэтому приведу лишь некоторые выдержки:

"Военным советам Северо-Западного, Западного, Юго-Западного и Южного фронтов

1. Противник, нанося главные удары из Сувалковского выступа на Олита и из района Замостье на Владимир-Волынский, Радзехов, вспомогательные удары в направлениях Тильзит, Шяуляй, Седлец, Волковыск, в течение 22.6., понеся большие потери, достиг небольших успехов на указанных направлениях. На остальных участках госграницы с Германией и на всей госгранице с Румынией атаки противника отбиты с большими для него потерями.

2. Ближайшей задачей войск на 23-24.6. ставлю:

а) концентрическими (так в тексте.-Прим. Д. В.) сосредоточенными ударами войск Северо-западного и Западного фронтов окружить и уничтожить Сувалковскую группировку противника и к исходу 24.6. овладеть районом Сувалки;

б) мощными концентрическими ударами механизированных корпусов, всей авиации Юго-Западного фронта и других войск 5 и 6 А (армий.- Прим. Д. В.) окружить и уничтожить группировку противника, наступающую в направлении Владимир-Волынский, Броды. К исходу 24.6. овладеть районом Люблин..."

Далее в директиве конкретизировались совершенно нереальные наступательные задачи. Пункт четвертый, продиктованный самим Сталиным, гласил:

"На фронте от Балтийского моря до госграницы с Венгрией разрешаю переход госграницы и действия, не считаясь с границей".

Само построение фразы с троекратным повтором слова "граница" свидетельствует о том, что Сталин был "не в своей тарелке". Директиву подписали Тимошенко, Маленков и Жуков. Хотя Жуков уже улетел в Киев, Сталин приказал поставить и его подпись.

Кончались первые сутки войны. У Сталина еще была надежда, что выдвигающиеся из глубины соединения задержат, а затем и опрокинут вторгшиеся немецкие войска. Тем более что в десять часов вечера Ватутин принес оперативную сводку Генерального штаба, в которой обнадеживающе резюмировалось: "С подходом передовых частей полевых войск Красной Армии атаки немецких войск на преобладающем протяжении нашей границы отбиты с потерями для противника".

Все как-то ожили, даже повеселели. Сталин и все находившиеся в его кабинете еще не знали, что немецкие войска во многих местах за сутки прорвались на десятки километров в глубь советской территории.

Начиная с утра 23-го иллюзии, которые еще питал Сталин, начали быстро испаряться. Дважды он пытался связаться лично с Д. Г. Павловым, но оба раза из штаба Западного фронта односложно отвечали, что "командующий находится в войсках". Ничего определенного не удалось добиться и от генерал-майора В. Е. Климовских, начальника штаба фронта. Появилась страшная догадка: штаб потерял управление войсками и не контролировал катастрофическое развитие событий.

А штаб Западного фронта действительно через сутки утратил управление войсками. Приведу два документа, написанных и подписанных Павловым в те трагические дни (с сохранением стиля и орфографии):

"Шифротелеграмма No.5352 от 23 июня, 20.05. Командующему 10 А

Почему мех. корпус не наступал, кто виноват. Немедля активизируйте действия и не паникуйте, а управляйте. Надо бить врага организованно, ,а не бежать без управления. Каждую дивизию вы знать должны, где она, когда, что делает и какие результаты...

Павлов, Фоминых".

Командующий фронтом, которому оставалось пробыть на этом посту всего неделю, из отрывочных сведений, поступавших в штаб, на четвертый день войны понял, что подвижные группы войск противника через два-три дня могут выйти к Минску с северо-запада, и юго-запада. Войска 3-й и 10-й армий фронта, действовавшие в белостокском выступе, оказались в тяжелейшем положении. Их обошли с флангов, а частично и с тыла. В этих условиях Павлов принял, видимо, верное решение на отход, т. к. видел, что в направлении Минска еще оставался коридор шириной 50-60 километров. Но осуществить это решение было крайне трудно. Эта директива - одна из немногих, которые генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов успеет подписать в этой войне, продолжавшейся для него чуть больше недели. Да и жить ему останется меньше месяца. Вот эта директива:

"Командармам 13, 10, 3 и 4

Сегодня в ночь с 25 на 26 июня не позднее 21.00 начать отход, приготовить части. Танки в авангарде, конница и сильная ПТО (противотанковая оборона.- Прим. Д. В.) в арьергарде...

Предстоящий марш совершать стремительно дрем

и ночью под прикрытием стойких арьергардов. Отрыв произвести на широком фронте... Первый скачок 60 км в сутки и больше... Разрешить войскам полностью довольствоваться местных средств и брать любое количество подвод...

Командующий Зап. фронтом

Член Военсовета Зап. фронта Пономаренко Генерал армии Павлов

Начальник штаба Зап. фронта Климовских".

Указывая конечную линию отхода, Павлов не знал, что в войсках уже не было горючего и транспортных, средств, захваченных или уничтоженных в первые дни боев противником. Беспорядочный отход соединений проходил в тяжелейших условиях господства немецкой авиации в воздухе, стремительных обходных маневров подвижных групп противника. У Сталина не было оснований ждать утешительных вестей. Катастрофическое развитие событий грозно нарастало.

В последующие дни, особенно к исходу месяца, Сталин, осознав наконец масштабы смертельной угрозы, на какое-то время просто потерял самообладание и оказался в глубоком психологическом шоке. Документы, свидетельства лиц, видевших в то время "вождя", говорят, что с 28 по 30 июня Сталин был так подавлен и потрясен, что не мог проявить себя как серьезный руководитель. Психологический кризис был глубоким, хотя и не очень продолжительным. Но до его наступления он пытался что-то предпринять, отдавал какие-то распоряжения, пробовал вдохнуть энергию в высшие органы управления. Когда 23-го утром принималось решение о создании Ставки Главного Командования Вооруженных Сил, он неожиданно для всех, прервав обсуждение, предложил создать при Ставке Институт постоянных советников. Маленков и Тимошенко, готовившие документ, переглянулись, но, естественно, не возразили. Сталин быстро продиктовал состав. Приведу его точно таким и в той же редакции, как предложил Сталин:

"При Ставке организовать Институт постоянных советников Ставки в составе тт. маршала Кулика, маршала Шапошникова, Мерецкова, начальника Военно-Воздушных Сил Жигарева, Ватутина, начальника ПВО Воронова, Микояна, Кагановича, Вознесенского, Жданова, Маленкова, Мехлиса",

Решение, оформленное как постановление правительства, передал телеграммой в округа и на фронты за своей подписью Поскребышев. Правда, этот институт просуществовал лишь две недели и тихо "умер", так и не начав функционировать.

Думаю, к предвоенным просчетам Сталина и Генштаба следует отнести и то, что заблаговременно не был детально проработан вопрос о создании чрезвычайного органа руководства страной в военное время- Государственного Комитета Обороны (ГКО) и высшего органа стратегического руководства Вооруженными Силами - Ставки Верховного Главнокомандования (СВГК). Они создавались уже после начала боевых действий. Кроме того, был ослаблен Генштаб, в котором, напомню, сменились один за другим три начальника. Эти И Другие многочисленные недоработки сразу же остро дали о себе знать.

Отрывочные сведения, поступающие из штабов фронтов, данные авиаразведки. Сообщения уполномоченных Ставки повергли Сталина в состояние глубокой растерянности. Он сам почувствовал едва ли не парализующее замешательство, слушая очередной доклад Ватутина. Тот негромко, тщательно подбирая слова, информировал о том, что Западный и Северо-Западный фронты пытались нанести контрудары, но слабое авиационное прикрытие, несогласованность действий, плохое артиллерийское обеспечение не дали желаемого результата. Войска понесли большие потери и продолжают отступать. Причем часто-беспорядочно. В особо тяжелом положении оказались соединения и части 3-й и 10-й армий, добавил Ватутин. Они практически окружены. Танковые колонны немцев уже недалеко от Минска...

- Что вы говорите, как у Минска?! Вы что-то путаете?! Откуда у вас эти сведения?

- Нет, не путаю, товарищ Сталин,- так же негромко, извиняющимся голосом ответил Ватутин.- Данные представителей Генштаба, посланных в войска, и авиаразведки совпадают. Сегодня можно сказать, что войска первого эшелона не смогли остановить противника у границы и обеспечить развертывание подходящих войск. Фактически Западный фронт прорван...

Сталин уже 23,24, 25-го, а тем более 26 июня догадывался, что приграничные сражения проиграны, но чтобы за пять-шесть дней пропустить немецкие войска на 150-200 километров в глубь территории страны?! Это непостижимо! Что делают Павлов, Кулик, Шапошников? Почему Генштаб не руководит войсками? Неужели это катастрофа? Военные молча выслушивали оскорбительные, злые тирады Сталина и, получив в конце концов разрешение, быстро уезжали к себе, в Генштаб.

Сталин еще не знал, что на фронтах в эти первые дни войны царили полная неразбериха, а порой и хаос. Штабы передавали все новые и новые приказы и распоряжения, которые отставали от стремительно меняющейся обстановки. Так было не только на Западном фронте, где ситуация сложилась просто катастрофическая, но и на других фронтах. Командир 8-го механизированного корпуса Д. И. Рябышев вспоминал позже о первых днях войны (в специальной записке, направленной в Генеральный штаб): "Только в 10.00 22-го мной был получен приказ командующего 26-й армией о сосредоточении корпуса западнее г. Самбор... Совершив 80-километровый марш к ИЗ.00, войска корпуса сосредоточились в указанном районе. В 22.30 получен новый приказ: к 12.00 23-го корпус должен выдвинуться на 25 км восточнее Львова. Во второй половине дня корпус, переданный уже 6-й армии, получил указание выйти в р-н Яворов... Вышли. В 23.00 командующий Юго-Западным фронтом своим приказом по-. ставил новую задачу: выйти в р-н Броды и с утра 26-го нанести удар по противнику в направлении Берестечко. А перед этим зя полутора суток корпус совершил 300-километровый марш... В районе Броды 8-й механизированный корпус сосредоточился 25 июня. С утра перешли в наступление, достигнув частичного успеха, но в целом корпус задачу не выполнил. Горючего не было. В воздухе -только немецкая авиация. В 4.00 27-го получили новый приказ: корпус отводился в резерв фронта. Начали отвод. В 6.40 - новый приказ: нанести удар по противнику в направлении Броды- Дубно. Но войска уже начали отход. В 10.00 на КП корпуса прибыл член Военного совета Юго-Западного фронта корпусной комиссар Н. Н. Вашугин, который, угрожая мне расстрелом, требовал выполнения приказа. Но соединения были уже окружены. Позже было установлено, что намечаемое ранее штабом фронта наступление было отменено... Лишь 2 июля, занимая оборону в составе двух дивизий, узнали, что приказ о наступлении давно отменен... Выходили из окружения по частям. По приказу командующего фронтом отошли в район Проскуров. Послали донесение в штаб фронта в Житомир, но город был уже взят противником..." В результате боев и бесконечных маневров, по свидетельству Д. И. Рябышева, "на левый берег Днепра было выведено не больше 10% танков и 21% бронемашин. В дальнейшем корпус был расформирован...".

Я кратко пересказал горестный рассказ генерала Рябышева, которому не откажешь в мужестве. Но. в первые дни и недели войны высшее и фронтовое руководство, ошеломленное непредвиденным развитием событий, вносило своими не адекватными обстановке действиями еще больше путаницы. Бесконечные перемещения,. отсутствие гибкого .взаимодействия, утрата управления соединениями и объединениями, незнание истинной обстановки лишь усугубляли и без того крайне тяжелое положение войск. Расплата за то, что в предвоенные годы армия была обезглавлена, оказалась жестокой. Одного жертвенного мужества и стойкости советских солдат, щедро поливших своей кровью отданные врагу земли, было недостаточно.

Довоенные просчеты, нераспорядительность, боязнь провокаций, слабая подготовка многих вновь выдвинутых командиров и командующих сделали армию и оборону рыхлой, трудноуправляемой, быстро теряющей веру в себя. Газеты писали о героизме пограничников, о подвигах летчиков и танкистов, о том, что страна поднимается на отпор врагу... Все это было так. Но на фронте, и это уже нельзя было скрыть от народа, надвигалась катастрофа. Сталин чувствовал, что страна смотрит на него, вождя, столько раз вместе с Ворошиловым заверявшегосоветских людей, что Красная Армия способна сокрушить любого врага. В эти дни его "стальная" воля была сильно деформирована и никак не могла распрямиться. Временами ему казалось, . что положение просто безвыходное. Когда при очередном докладе Ватутин показал на карте отход 8-й и 11-й армий по расходящимся направлениям, Сталин ясно увидел колоссальную брешь между Западным и Северо-Западным фронтами, достигавшую 130 километров! Главные силы Западного фронта были или окружены, или разбиты. А Юго-Западньш фронт пока держался более достойно. Как мог он, Сталин, не послушать специалистов-и отмести идею о наиболее вероятном направлении главного удара на Западном фронте? .Какое затмение нашло на него? Почему его не убедили? Во всех кампаниях в Европе Гитлер рвался прямиком к столицам, чтобы быстрее вынудить противника к капитуляции. Почему роенные не обратили его внимание на эту особенность стратегии немцев? Ведь теперь потребуется колоссальная перегруппировка войск. А время не ждет!

Сталин нервничал; требовал, кого-то, вызывал, а временами уединялся на даче или в кабинете и часами не давал о себе знать. Нарком Тимошенко, назначенный одновременно и главой Ставки, чувствовал себя крайне неуютно в этой должности. Окружающие понимали, что фактическое главенство и полнота власти все равно остаются за Сталиным. А он вел себя как-то непривычно импульсивно; все видели его подавленность, крайнюю угнетенность. Состояние Сталина в Определенной мере передалось и руководству Генштаба. В результате в первые три-четыре дня не была по-настоящему оценена складывающаяся обстановка. (Лишь 25-26 июня во весь голос заговорили об обороне, подготовке оборонительных рубежей, выдвижении резервов.) Ставка в ряде случаев направляла в войска директивы, которые можно расценить лишь как жесты отчаяния, незнания обстановки, стремления хоть как-то и хоть где-то добиться частного успеха. Приведу несколько документов Ставки, свидетельствующих, в частности, о ее вмешательстве в вопросы тактического, а не стратегического характера.

"Командующему Зап. фронтом тов. Павлову

Танки противника в районе Ракув стоят без бензина. Ставка Приказала немедленно организовать и провести окружение и уничтожение танков противника. Для этой операции привлечь 21 ск (стрелковый корпус.- Прим. Д. В.) и частично 2 и 44 ск. Захват и разгром противника провести немедля. Удар подготовить налетом авиации.

28.06.41 г."

Для решения тактической задачи рекомендовалось привлечь силы трех стрелковых корпусов?! Если учесть, в каком состоянии находился в эти дни фронт, нетрудно видеть, что эта директива, как и многие подобные, не могла быть выполнена.

Еще один документ Ставки:

"Комвойсками Сев.-Зап. фронта

Нарком приказал под Вашу ответственность не позднее сегодняшнего вечера выбить противника из Двинска, уничтожить мосты и прочно занять оборону, не допустив переправы противника на северный берег р. Зап. Двина в районе Двинска. Для усиления атакующих частей использовать усиленный стрелковый полк, прибывший из 112 стр. дивизии. Если прибыли танки КВ, использовать не менее взвода для усиления штурма и расстрела огневых очагов противника. Исполнение в 21.00 28.06.

28.06.41 г.".

Как видим. Ставка определяла использование даже взвода танков...

Уехав ночью на ближнюю дачу, Сталин прошел к себе в кабинет и не раздеваясь лег на диван. Но уснуть не мог. Поднялся, прошел в зал, столовую. Над портретом Ленина по-прежнему горела электрическая лампочка. Отделанные под дуб темные стены как нельзя лучше соответствовали мрачному настроению Сталина. Походил бесцельно по комнатам, косясь на телефон (на даче были три кремлевские "вертушки", установленные в разных местах), словно ожидая и боясь новых страшных вестей. Открыл дверь в комнату дежурного помощника: там сидел генерал-майор В. А. Румянцев. Тот суетливо вскочил из-за стола, вопросительно уставившись на Сталина. Хозяин дачи невидящими глазами скользнул по фигуре генерала, тихо закрыл дверь и пошел к себе.

Сталин постоял у щели задрапированного окна, вглядываясь в ночные силуэты парка. Почему-то вспомнилось место из давнего письма Тухачевского: "Будущая война будет войной моторов. Концентрация бронетанковых войск позволит создавать такие ударные кулаки, противостоять которым будет чрезвычайно сложно". Неглупый был человек, но хотел совершить дворцовый переворот... Пожалуй, будь Тухачевский на месте Павлова, многое могло бы быть по-другому... Но к чему это он? Отогнав тень прошлого, Сталин попытался забыться во сне. По сон не шел: действительность была страшной.

Сталин все еще не мог прийти в себя. Мне представляется интересным свидетельство А. И. Микояна о поведении Сталина в последние дни июня 1941 года. В своих воспоминаниях он рассказывает, что Молотов, Маленков, Ворошилов, Берия, Вознесенский и он, Микоян, решили предложить Сталину создать Государственный Комитет Обороны, в руках которого следовало сосредоточить всю власть в стране. Возглавить ГКО должен был Сталин.

"Решили поехать к нему. Он был на ближней даче.

Молотов, правда, сказал, что у Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии. Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, сказал: "Вячеслав, иди вперед, мы пойдем за тобой". Имелось в виду, что если Сталин будет себя так же вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы за ним пойдем. У нас была уверенность в том, что мы можем организовать оборону и можем сражаться по-настоящему. Никакого упаднического настроения у нас не было.

Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Он смотрит на нас и спрашивает: "Зачем пришли?" Вид у него был какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро решать все вопросы, чтобы как можно скорее поставить страну на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин. Сталин посмотрел-удивленно, никаких возражений не высказал. "Хорошо",- говорит".

Каждый из нас, в известном смысле, живет как бы в двух мирах: внешнем и внутреннем, закрытом, часто загадочном. Внешний-постижим. Внутреннийтруднее. Если удается что-то узнать из мира внутреннего, то понятнее становится и весь человек. Для Сталина надвигающаяся катастрофа была не только тем, чем она могла быть для каждого гражданина Отечества. Это была гибель земного бога, каким он себя представлял. "Вождь" падал с большей высоты, чем другие. Для человека, который поверил в свою исключительность, прозорливость, особое предназначение, разверзшаяся бездна была бездонна. После нескольких дней, в течение которых Сталин находился в глубоком психологическом шоке, почти параличе, он наконец начал приходить в себя.

Возможно, Сталин подумал, что приход к нему почти всех членов Политбюро означает намерение сместить его со всех постов? А может быть, даже арестовать? Ведь это так удобно: все неудачи можно "списать" на одного человека. Он, Сталин, давно убедился, что в любом провале, неуспехе должен быть "козел отпущения". Людям нужно дать возможность выпустить пар возмущения, заклеймить виновного. Но, авторитет Сталина был так высок в глазах его соратников, что, похоже, сама эта мысль не могла прийти им в голову. Даже в состоянии "прострации", по выражению Молотова, Сталин казался им великим. Если бы они читали Н. Бердяева, то могли бы .вспомнить его слова: "Падение человека возможно лишь с высоты, и само падение человека есть знак его величия". Величия, которое они сами создавали "вождю", а теперь хотели, чтобы он остался на прежней высоте и руководил ими.

Ставка, Генштаб пытались на пути немецкого наступления, смявшего Западный фронт, создать .новый рубеж обороны, перебрасывая сюда 13, 19, 20, 21 и 22-ю армии вместе с остатками выходящих из окружения частей. Сталин, терявший самообладание, резко переходивший из состояния апатии в нервное возбуждение, 29 июня дважды неожиданно появлялся в Наркомате обороны. Не. стесняясь в выражениях, обвинял во всем военных руководителей.

Осунувшееся, посеревшее лицо, мешки под глазами, покрасневшими от бессонницы... Сталин постиг наконец всю величину грозной опасности, нависшей над страной и им, "вождем". Если нс предпринять что-то экстраординарное, не мобилизовать все силы, то немцы через несколько недель могут оказаться в Москве. Пожалуй, первые шаги, которые свидетельствовали о том, что Сталин пытался взять в руки не только себя, но и контроль над обстановкой, были для него обычными: он стал снимать с постов военачальников. Когда 30 июня Постановлением Центрального Комитета ВКП (б), Президиума Верховного Совета СССР и Совета Народных Комиссаров СССР было оформлено создание Государственного Комитета Обороны, его возглавил Сталин. В руках Председателя ГКО оказалась необъятная власть. Смертельная опасность, нависшая над Отечеством, требовала концентрации усилий всех и каждого. Первым его шагом на новом посту явилось отстранение генерала армии Д. Г. Павлова от должности командующего Западным фронтом. Вместо него был назначен нарком обороны С. К. Тимошенко. В этот же день генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, командовавший Северо-Западным фронтом, отдал приказ войскам отойти с рубежа реки Западная Двина и занять Островский, Псковский и Себежский укреп-районы. Сталин, как только ему доложили об этом шаге командующего, немедленно отстранил генерала от должности. Новому командующему фронтом генерал-майору П. П. Собенникову передали приказ Сталина:

"Восстановить прежнее положение: вернуться на рубеж реки Западная Двина". Отступающие в беспорядке войска, получив новый приказ, оказались не в состоянии ни наступать, ни обороняться. Противник, почувствовав неразбериху, нанес удар в стык 8-й и 27-й армий и прорвал фронт... Эти сообщения не прибавили уверенности Председателю ГКО/который никак не мог обрести не только душевного равновесия, но и нащупать правильную линию поведения, ту, которая могла бы придать органам стратегического управления так нужные в те драматические дни уверенность, последовательность и продуманность.

Известны рассуждения К. Клаузевица о взаимосвязи опасности и душевных проявлений полководца. В своем трактате "О войне" немецкий мыслитель писал, что ум военачальника работает в стихии опасности. "Человеческой природе свойственно, чтобы непосредственное чувство большой опасности для себя и для других явилось помехой для чистого разума". Но Клаузевиц здесь же добавлял, что у большого полководца, наоборот, стихия опасности обостряет умственные и волевые проявления. "Опасность и ответственность не увеличивают в нормальном человеке свободу и-активность духа, а, напротив, действуют на него удручающе, и потому, если эти переживания окрыляют и обостряют способность суждения, то несомненно мы имеем дело с редким величием духа".

Сегодня можно сказать, что этого "величия духа" Сталин в начале войны, когда оно было так необходимо, не проявил. Многочисленные документы Ставки, датированные концом июня, не зафиксировали для истории каких-либо заметных энергичных мер, шагов, действий Сталина, направленных на решительное овладение положением. Он оказался захваченным потоком крайне неблагоприятных событий. Его несло, как и многих других, в этом страшном русле. Он никак не мог найти точку опоры, встать, распрямиться.

Целая пропасть разделяла его, безгрешного земного бога до войны и растерявшегося "вождя", сознававшего полный крах всех его планов, предположений, стратегических расчетов в течение всего одной недели... Вынести все это оказалось не по плечу даже такой волевой натуре, как Сталин. Вероятно, он ожидал, что недовольство окружения, военного руководства и народа будет обращено против него, главного виновника просчетов неудавшейся "игры" с Гитлером, беспрецедентного ослабления террором кадров армии... Но советский народ оказался выше сведения счетов со своим лидером в дни и часы смертельной опасности. "Величие духа" советского народа было столь высоким, что он не опустился в этот трагический момент до выискивания виновников создавшегося положения. Мудрость народного опыта предоставила это сделать истории. "Доброта русского народа,- писал известный русский философ Н. О. Лосский,- во всех слоях его высказывается, между прочим, в отсутствии злопамятности".

Кульминацией психологического шока Сталина была его реакция на известие о падении Минска. Прочитав утреннюю сводку Генштаба, Сталин уехал к себе на дачу и почти весь день не появлялся в Кремле. К нему отправились Молотов и Берия. Нет данных, о чем говорила "святая" троица. Но Сталин с трудом мог воспринять мысль, что почти через неделю после начала войны столица Белоруссии оказалась под пятой захватчика. И здесь я хотел бы поведать читателю один факт, в достоверности которого у меня не было и нет полной уверенности, но вероятность которого отрицать нельзя.

Во второй половине 70-х, где-то в 1976-м году, я был включен в состав инспекторской группы, возглавляемой Маршалом Советского Союза К. С. Москаленко. Несколько дней мы были в Горьком. Вечерами я докладывал маршалу о ходе проверки состояния партийно-политической работы в инспектируемых частях. После этого несколько раз завязывался разговор о воспоминаниях Москаленко, его взглядах на некоторые вопросы отечественной истории. Однажды во время такой беседы я задал маршалу вопрос, долго мучивший меня:

- Кирилл Семенович, почему Вы в своей книге не упомянули факт, о котором рассказали на партактиве около двух десятков лет тому назад? Вы сами уверены, что это все было?

- Какой факт, о чем Вы? - подозрительно и настороженно посмотрел на меня маршал.

- О встрече Сталина, Молотова и Берии с болгарским послом Иваном Стаменовым в июле 1941 года.

Москаленко долго молчал, глядя в окно, затем произнес:

- Не пришло еще время говорить об этих фактах. Да и не все их проверить можно...

- А что Вы сами думаете о достоверности сказанного Берией?

- Все, что он говорил по этому делу, едва ли его хоть как-то оправдывало... Да и трудно в его положении были тогда выдумывать то, что не могло помочь преступнику...

Чтобы читателю было понятно, о чем идет речь, я Приведу отрывок из одного документа. 2 июля 1957 года состоялось собрание партийного актива Министерства обороны СССР, обсудившего письмо ЦК КПСС "Об антипартийной группе Маленкова, Кагановича, Молотова и др.". Доклад сделал Г. К. Жуков. Выступили крупные военачальники И. С. Конев, Р. Я. Малиновский, Ф. Ф. Кузнецов, М. И. Неделин, И. X. Баграмян, К. А. Вершинин, Ф. И. Голиков, К. А. Мерецков, А. С. Желтов и другие. Когда слово взял К. С. Москаленко, он, в частности, сказал:

"В свое время мы с Генеральным прокурором тов. Руденко при разборе дела Берии установили, как он показал... что еще в 1941 году Сталин, Берия и

МОЛОТОВ В кабинете обсуждали вопрос о капитуляции Советского Союза перед фашистской Германией - они договаривались отдать Гитлеру Советскую Прибалтику, Молдавию и часть территории других республик. Причем они пытались связаться с Гитлером через болгарского посла. Ведь этого не делал ни один русский царь. Характерно, что болгарский посол оказался выше этих руководителей, заявил им, что никогда Гитлер не победит русских, пусть Сталин об этом не беспокоится". ...Не сразу, но Москаленко разговорился... Во время этой встречи с болгарским послом, вспоминал маршал показания Берии, Сталин все время молчал. Говорил один Молотов. Он просил посла связаться с Берлином. Свое предложение Гитлеру о прекращении военных действий и крупных, территориальных уступках (Прибалтика, Молдавия, значительная часть Украины, Белоруссии) Молотов, со слов Берии, назвал "возможным вторым Брестским договором". У Ленина хватило тогда смелости пойти на такой шаг, мы намерены сделать такой же сегодня. Посол отказался быть посредником в этом сомнительном деле, сказав, что "если вы отступите хоть до Урала, то все равно победите".

- Трудно сказать и категорично утверждать, что все так было,- задумчиво говорил Москаленко.- Но ясно одно, что Сталин в те дни конца июня - начала июля находился в отчаянном положении, метался, не знал что предпринять. Едва ли был смысл выдумывать все это Берии, тем более что бывший болгарский посол в разговоре с нами подтвердил этот факт.

Есть тайны и мистификации. Я привел устное и документальное свидетельство, сохранившееся в архивах. Является это тайной истории или мистификацией - я на этот вопрос ответить не в состоянии. Но одно не вызывает сомнения: будучи "придавленным" реальностями страшного бытия, Сталин в первые две недели войны явно не проявил того "величия духа", о котором так долго и настойчиво твердили после Победы наши историки и писатели. Подлинные лидеры, вожди, полководцы, как правило, проявляют "величие духа" именно в минуты крайней опасности, экстремальной обстановки, критические моменты истории. В обыкновенных условиях героем, гением, кумиром быть проще. Как проницательно замечает Тарле: "Но в том-то и дело, что в необыкновенных случаях Кутузов бывал всегда на своем месте. Суворов нашел его на своем месте в ночь штурма Измаила; русский народ нашел его на своем месте, когда наступил необыкновенный случай 1812 года".

Народ ждал выступления Сталина. В него по-прежнему верили. С ним связывали., надежды. Возможно, именно это помогло Сталину освободиться от психологического шока. Председатель ГКО решил выступить по радио с обращением к стране лишь 3 июля. Замечу попутно, что именно в этот день вечером немецкий генерал Гальдер запишет в дневник: "Не будет преувеличением, если я скажу, что кампания против России выиграна в течение 14 дней". Немец явно поспешил: война только начиналась. Многие уже понимали, что она будет смертельно тяжелой и долгой. Сталин несколько раз переделывал свое выступление. Самым трудным для него было найти какие-то слова, аргументы, с помощью которых можно было объяснить народу происшедшее-неудачи, вторжение, крах совегско-германских договоров. На полях черновика речи карандашные пометки Сталина: "Почему?", "Разгром врага неминуем", "Что нужно делать?". Это выглядело как своеобразный план программного выступления первого лица государства. В выступлении Сталин изложил основные положения, Сформулированные в Постановлении ЦК ВКЩб) и СНК СССР от 29 июня.

В своем обращении Сталин долго объяснял, по существу оправдываясь, почему немецкие войска захватили Литву, Латвию, часть Украины, Белоруссии, Эстонии. В конечном счете все было сведено к одной фразе:

"Дело в том, что войска Германии как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы, и 170 ^дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала, для выступления, тогда как советским войскам нужно было еще отмобилизоваться и придвинуться к границам". Сталин говорил заведомую неправду о разгроме лучших дивизий врага, лживо объяснял, что главная причина неудач - во внезапности нападения Германии... Естественно, что Сталин, говоря о советско-германском пакте, ни словом не упомянул постыдный договор о "дружбе" и границе, о тех многочисленных роковых просчетах, допущенных прежде всего им самим. Уже значительно увереннее звучал голос Сталина, когда он говорил, как нужно "перестроить всю нашу работу на военный лад". Он впервые назвал войну "отечественной", призвав "создавать партизанские отряды,", "организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами", впервые публично выразил надежду на объединение усилий народов Европы и Америки в борьбе против фашистских армий Гитлера. В конце речи Председатель ГКО заявил: "Государственный Комитет Обороны приступил к своей работе и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина - Сталина..."

Сталин уже привычно сам говорил: "партия Ленина - Сталина", а народ привычно воспринимал, как само собой разумеющееся. При той огромной вере в Сталина его речь сыграла большую мобилизующую роль, как бы дала простые ответы на вопросы, которыми мучился народ. Лишь немногие тогда были способны смотреть глубже и видеть: катастрофическое начало- результат единовластия Сталина. Бесчисленные жертвы-следствие просчетов "непогрешимого". Величайший парадокс: Сталин совершил много ошибок и тяжких преступлений. Но благодаря созданной им системе они фантастическим образом трансформировались в сознании людей в великие деяния Мессии. Один из главных, а точнее, главный виновник катастрофического начала войны, тем не менее продолжал олицетворять надежды народа. "Работала" вера.

Потомкам остается-лишь изумляться, сколь огромным было величие духа советского народа, нашедшего в себе силы после катастрофы первых недель войны выстоять и победить. Но ценой миллионных жертв. "Величие" Сталина всегда базировалось на жертвах. Многих жертвах. Неисчислимых жертвах.

ЖЕСТОКОЕ ВРЕМЯ

В июле и августе Сталин сосредоточил в своих руках всю полноту государственной, партийной и военной власти. 10 июля Ставка Главного Командования была преобразована в Ставку Верховного Командования, а 8 августа ее преобразовали в Ставку Верховного Главнокомандования во главе со Сталиным. С этого дня и до конца войны И. В. Сталин являлся Верховным Главнокомандующим. С 30 июня он возглавил Государственный Комитет Обороны, а с 19 июля - и Наркомат обороны. С начала июля шоковое состояние Сталина постепенно проходило, хотя и до этого он внешне держался так, что не все могли заметить его растерянность и подавленность. Прилив волевой энергии стал проявляться в активном вторжении в самые различные сферы жизни государства, ведущего смертельнуювойну.

Пытаясь написать портрет Сталина, в частности его полководческие черты, я в последующем буду часто рассматривать или просто упоминать те или иные события Великой Отечественной войны. Мне лишь хотелось бы предупредить читателя, что я не ставил перед собой задачу охватить всю войну, ее операции и сражения. В ряде случаев я не придерживаюсь и строгой хронологической последовательности, так как моя главная цель - рельефнее показать Сталина в качестве Верховного Главнокомандующего.

В первый период войны Сталин работал по 16-18 часов в сутки, осунулся, стал еще более жестким, нетерпимым, часто злым. Ежедневно ему докладывали десятки документов военного, политического, идеологического и хозяйственного характера, которые п(r)сле его подписи становились приказами, директивами, постановлениями, решениями. Нужно сказать, что сосредоточение всей политической, государственной и военной власти в одних руках имело как положительное, так и отрицательное значение. С одной стороны, в чрезвычайных условиях централизация власти позволяла с максимальной полнотой концентрировать усилия государства на решении главных задач. С другой абсолютное единовластие резко ослабляло самостоятельность, инициативу, творчество руководителей всех уровней. Ни одно крупное решение, акция, шаг были невозможны без одобрения первого лица.

Фактически в Ставке, непосредственно около Сталина, работали. лишь два-три человека; Но работали, выполняя поручения Верховного, не больше. Из членов Политбюро, кроме Сталина, в годы войны заметную роль сыграли, пожалуй, лишь Вознесенский, Жданов и Хрущев. Вознесенский, чья роль в войне еще по-настоящему не оценена, активно занимался экономическими проблемами страны. Жданов и Хрущев, как члены Военных советов направлений и фронтов, были активными проводниками воли Сталина. Что касается Ворошилова, то после неудачных оборонительных операций он утратил "оперативное" доверие Сталина. Калинин оформлял решения "вождя". соответствующими указами и принимал участие в пропагандистской деятельности. Микоян и Каганович много занимались транспортно-хозяйственными, продовольственными делами, а как члены Военных советов фронтов фактически пс. привлекались, если не считать кратковременного пребывания Кагановича на южных участках фронта. Маленков, по сути, был человеком, выполнявшим поручения Сталина в аппарате ЦК. Несколько раз выезжал на фронт по заданиям Верховного, в частности в Сталинград, но не оставил абсолютно никакого следа в силу полной некомпетентности в военной области. Молотов с 30 июня 1941 года и до конца войны был заместителем Председателя ГКО, решая в основном международные вопросы. В ведении Берии находились "очистка" наших тылов, лагеря для немецких военнопленных и советских военнослужащих, попавших в плен или окружение, "тюремная" промышленность, работавшая на войну. Дважды по заданию Сталина он выезжал на Северо-Кавказский фронт. Андреев курировал сельское хозяйство, снабжение фронта, фигура Сталина в условиях его абсолютного единовластия как-то вытеснила из жизни партии в годы войны Центральный Комитет, в то же время роль низовых партийных организаций на фронте и в тылу была огромна. Работу ЦК олицетворял его аппарат. Пленумы ЦК в годы войны почти не собирались. Хотя в октябре 1941 года члены ЦК были вызваны в Москву, два дня ждали открытия пленума, но Сталину и Маленкову было некогда. Пленум не состоялся. Прошел лишь один пленум в январе 1944 года. Сталин не придавал значения разграничению функций высших партийных, государственных и военных органов. Да это и не имело особого смысла: все равно во главе всех их стоял он сам -секретарь ЦК, Председатель Совнаркома, Верховный Главнокомандующий, Председатель ГКО, Председатель Ставки, нарком обороны. Документы он подписывал тоже по-разному: от имени ЦК, Ставки, ГКО или Наркомата обороны.


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Подведем итоги. Художественная культура конца XVIII – начала XX в | ГЛОССАРИЙ ПО ГРАЖДАНСКОМУ ПРАВУ

Дата добавления: 2015-09-18; просмотров: 288. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.064 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7