Вовлеченность

Вовлекаться (m'impliquer¹¹¹) для меня значит по­местить себя в опыт (dans les plis de Гехрйпепсе) друго­го человека. Если я не вовлекаюсь (ne m'implique pas), то я объясняю (j'explique). Я нахожусь вне (hors des plis) другого. Слишком часто психотерапевт вовлека­ется на словах и объясняет на деле (qui dit s'impliquer ne fait que s'expliquer), оставляя свой опыт (ses propres plis) вовне. Как если бы «говорить» и «рассказывать» были синонимами.

Вовлеченность и открытость психотерапевта со­ставляют одну из постоянных тем в разговорах про­фессионалов. Она часто оказывается в центре тех проблем, которые ставятся в ходе супервизий. Этика любого психотерапевта в этом отношении не должна ограничиваться простым применением правил, кото­рые вырваны из контекста их приложения. Некото­рые суждения и замечания тем не менее могут быть полезны каждому практикующему психотерапевту.

Первый вопрос встает почти в форме трюизма: для кого эта вовлеченность? Есть соблазн ответить на это, что, по всей очевидности, она нужна пациенту. Но разве все так просто? Как отделить от этого нарцис­сизм и эгоцентризм психотерапевта, не говоря уже о таких моментах, как наигранность.

¹¹¹Автор обыгрывает французский корень pli-, присутству­ющий в глаголах со значением «вовлекаться» и «объяснять» (in-pliquern ex-pliquer). - Прим. пер.

Критерий оценки, как мне кажется, заключает­ся в отношении психотерапевта к фигуре, конструи­рованием которой пациент занят. Разумеется, «при­нцип возможной уместности» теории поля Курта Ле­вина предполагает, что любое событие (и возникшая у терапевта мысль, воспоминание или ассоциация бу­дет являтся таковым) не должно a priori исключаться из ситуации как неуместная. Однако его связь с пере­живаемым моментом, возможно, не служит достаточ­ным оправданием, чтобы о нем заговаривать! Я дол­жен бдительно следить за тем, чтобы пациент не по­терял из виду своего переживания, сосредоточившись на переживании психотерапевта. В таких ситуациях вместо поддержки совершающегося конструирова­ния фигуры вовлеченность может поддержать жела­ние уклониться.

Со своей стороны, выступая в роли как пациента, так и психотерапевта или супервизора, я лишь изред­ка считал важным то, что терапевт может поведать о своем переживаемом опыте. Я не отрицаю, что в сви­детельстве солидарности пациент может найти для себя поддержку, но опасаюсь, как бы оно не стало преградой на пути к собственному опыту. Естествен­но, я опасаюсь также моделирования в такой скрытой форме интерпретации и трансляции смысла.

Но я стараюсь различать такую повествовательную речь от речи-во-мне, рожденной в ситуации. Мне хо­телось бы сослаться на мое исследование об «интен-циональности». Я внимательно рассматриваю то, как в каждый отдельный момент на меня влияют ситуа­ция, процесс, который мы вырабатываем, или то, что, в моем восприятии, исходит от пациента; и я утверж­даю, что это дает основной рабочий материал, позво­ляющий приблизить возникновение целей и намере­ния сделать следующий шаг. Если снова воспользо-

Жан-Мари Робин

ваться терминологией Мерло-Понти, вовлеченную речь психотерапевта с некоторым успехом можно оп­ределить как настоящую «говорящую речь», т. е. это речь, которая в момент своего возникновения сопря­жена с некоей значимой интенцией и которая прого­варивает текущий момент. В такие моменты я прого­вариваю протекающий опыт. Говорю, как могу. Id го­ворит, как id может! Такая речь отличается от того, что Мерло-Понти называет «проговоренной речью», которая зиждется на осадочных породах значений и «пользуется имеющимися значениями как неким на­копленным богатством». «Проговоренная речь» — это речь психотерапевта, который рассказывает «себя», говорит о том, в чем заключаются его переживаемый опыт и его система представлений, открывает свои «архивы», если воспользоваться выражением Фуко.