Рожденные в темнице с бременем на плечах и на мыслях, мы не смогли быдотянуть до конца даже одного-единственного дня, если бы возможностьпокончить с ним не побуждала бы нас все начать сначала на следующий день... Оковы и спертый воздух этого мира лишают нас всего, кроме свободысамоубийства; и эта свобода наполняет нас такими силой и гордостью, что мыодерживаем победу над докучающей нам ношей. Быть в состоянии распорядиться собой и отказываться от этого -- есть лина свете что-либо более непостижимое? Утешение с помощью возможногосамоубийства раздвигает до бесконечного пространства стены этого жилища, гдемы задыхаемся. Идея самоуничтожения, многообразие способов достижения этого,их простота и доступность одновременно и радуют, и пугают нас, ибо нетничего более простого и более страшного, чем акт, посредством которого мыпринимаем бесповоротное решение о нас самих. В одно мгновение мы устраняемвсе мгновения; сам Бог и тот не смог бы этого сделать. Но, хвастливыедемоны, мы отодвигаем наш конец: как отказаться от демонстрации нашейсвободы, от игры нашей спеси?.. Кто никогда не замысливал самоликвидации, кто не предчувствовалвозможности прибегнуть к веревке, пуле, яду или морской воде, тот являетсяжалким рабом, червяком, ползающим в космической падали. Этот мир может все унас отнять, все нам запретить, но нет никого, в чьей власти помешать намустранить себя. Все средства нам в этом помогают, все наши бездны к этомуприглашают, но все наши инстинкты этому сопротивляются. Это противоречиерождает в мозгу неразрешимый конфликт. Когда мы начинаем размышлять о жизнии обнаруживаем в ней бесконечную пустоту, наши инстинкты становятсяпровожатыми и движущими силами наших поступков; они сдерживают полет нашеговдохновения и затрудняют наш отказ от обязательств. Если бы в момент нашегорождения мы были такими же сознательными, как на исходе отрочества, то яуверен, в пятилетнем возрасте самоубийство было бы, привычным явлением илидаже делом чести. Но
мы слишком поздно просыпаемся: против нас оказываются годы,оплодотворенные исключительно наличием инстинктов, удивленных выводами, ккоторым нас приводят наши раздумья и разочарования. И они сопротивляются.Тем не менее, обретя уверенность в своей свободе, мы обнаруживаем в себерешимость, причем решимость тем более заманчивую, что мы ею не пользуемся.Благодаря ей мы выдерживаем дни и, что еще более важно, ночи: мы больше нечувствуем себя ни нищими, ни раздавленными бедами, мы ведь располагаемнаиважнейшей из возможностей. И даже если мы так и не соберемся использоватьих, даже если мы испустим дух вполне традиционно, получается, что в нашируках все-таки побывало сокровище: разве есть на свете большее богатство,чем самоубийство, которое каждый носит в себе? Религии запретили нам принимать смерть от самих себя лишь потому, чтоони видели в этом проявление непокорности, унизительное для храмов и богов.Например, Орлеанский собор счел самоубийство грехом более тяжким, чемпреступление, поскольку убийца может всегда покаяться и спастись, тогда каклишивший себя жизни человек оказывается по ту сторону спасения. Но разве актсамоубийства вписывается в радикальную формулу спасения? И разве небытие нестоит вечности? Человеку нет необходимости в одиночку воевать со вселенной;ультиматум он направляет самому себе. Он также не ставит себе целью быть вечно, а лишь пытается быть абсолютно самим собой, совершая ни с чем несравнимый акт. Он отказывается от неба и земли, равно как и от самого себя.Во всяком случае, ему дано испытать такую степень свободы, какая недоступначеловеку, бесконечно ищущему ее в будущем... До сих пор ни одна церковь, ни одна мэрия не придумали ни одногостоящего аргумента против самоубийства. Да и что можно ответить тому, ктобольше не может выносить жизнь? Никто не в состоянии взять на себя бремядругого. А какими аргументами располагает диалектика против натисканеумолимых огорчений и безутешных очевидностей? Самоубийство является однимиз отличительных признаков человека, одним из его открытий; никакое животноена него не способно, а ангелы о нем едва догадываются. Без него мир человекабыл бы не столь интересен и менее живописен: ему не хватало бы своеобразнойстранной атмосферы и целого ряда скорбных возможностей, обладающихнесомненной эстетической ценностью, необходимых хотя бы для того, чтобыввести в трагедию какие-то новые решения и сделать развязки болееразнообразными. Античные мудрецы, дарившие себе смерть как доказательство зрелости,создали дисциплину самоубийства, забытую нашими современниками. Обреченныена заурядную агонию, мы перестали быть творцами наших расставаний с жизнью иарбитрами наших прощаний. Смерть перестала быть нашей смертью: нам нехватает великолепия единственной в своем роде инициативы, посредствомкоторой мы искупили бы пошлую и бесталанную жизнь, и точно так же нам нехватает и возвышенного цинизма, роскошного античного искусства погибать.Закосневшие в отчаянии, смирившиеся со своей судьбой трупы, мы всепереживаем самих себя и умираем только для того, чтобы выполнить ненужнуюформальность. Словно цель нашей жизни состоит в том, чтобы отдалять тотмомент, когда мы сможем от нее избавиться. 41
