ГЛАВА 12. В воскресенье вечером в одной из моих любимых галерей, Агора, проходит арт-шоу
В воскресенье вечером в одной из моих любимых галерей, Агора, проходит арт-шоу. Для верхушки общества Нью-Йорка, художественный вкус — это как девушка, подающая заявку войти в состав чирлидинговой команды в высшей школе. Зачастую, это мало что общего имеет со «спортом», но много общего с показателем положения в обществе. Но я на самом деле люблю искусство — прекрасные картины, интересные скульптуры. Хотя я и могу обойтись без выставок и определённых современных работ — писать в банку и называть это искусством — совсем не мое представление о таланте. Я заезжаю за Ди в семь, но я оставляю свой байк дома. Долорес сказала мне, что будет в платье, так что она предпочтет добираться на такси до галереи. И что это за платье. Когда она открывает дверь своей квартиры, все что я могу — лишь пялиться на нее. Челюсть моя отвисает — скорее всего, текут слюни. Оно короткое и без рукавов — выделяя ее длинные загорелые руки и ноги. На ее роскошной груди ткань с рисунком из ярко-синих и зеленых точек. А выше груди и на животе тонкая сетчатая черная ткань. Никогда не видел такого платья, как это — само секс. Наконец, закрыв рот, я протягиваю ей букет красных роз, который купил для нее. Потому что, да, такой вот я льстивый. Ди чрезвычайно благодарна. Держа розы в одной руке, другой она ведет вниз по лацкану моего темно-серого костюма, по моему животу и хватает мое хозяйство. Неожиданный, но всегда приятный сюрприз. — Очень красивые. Спасибо, — шепчет она, водя рукой вдоль моего члена, перед тем, как прижаться клубнично-цветочными губами к моим губам. Когда она отклоняется, я бормочу: — Бесценное искусство больше не кажется таким интересным. Может, нам просто остаться дома? — О, нет. Это платье должны увидеть. И… ты слишком сексуален в этом костюме, чтобы сидеть дома. Не могу с этим поспорить.
***
В отличие от выставок в таких известных музеях, как Мет, частные показы в галереях меньше, более душевные. Хоть они и открыты для публики, обычно их посещают только серьезные покупатели, а вино и закуски, подаваемые официантами в белых перчатках, подбираются специально, чтобы угодить дорогому вкусу тех мажоров. Мы оба наслаждаемся бокальчиком белого вина, пока внимательно разглядываем фотографии и картины на стенах. Полы галереи из натурального дерева — стены, абсолютно белые, с театральным оформлением света, который оттеняет каждое произведение искусства. Гости рассеялись по запутанным комнатам, выражая свое мнение относительно работ тихим, напыщенным тоном. Долорес и я находимся одни в отдельной комнате, чьи стены увешаны холстами с четкими цветами и разных размеров, и на разную тематику. — Какая тебе нравится больше всего? — спрашиваю я. — А что? Собираешься купить? Здесь не указаны цены, но по опыту я знаю, что каждый из этих шедевров уйдет за десятки тысяч долларов. — Подумываю об этом. Но я не поэтому спрашивал. Предпочтения в искусстве — это очень личное, практически на подсознательном уровне. Это все равно, что узнать у парня, что он предпочитает — боксеры, трусы или вообще ходит без белья — искусство может сказать очень много о том, какой вы человек. Ди прохаживается по периметру комнаты, останавливаясь перед картиной с белым сельским домиком на вершине холма, с огненным красно-оранжевым небом на горизонте. — Кэти понравилась бы вот эта. — Почему это? Она наклоняет голову. — Все очень лаконично — уютно и безопасно. Но вот небо… в нем есть какая-то дикость. Я показываю на картину на противоположной стене. — А Дрю запал бы на эту. Она бросает свой взгляд. — Потому что это картина голой женщины? Я усмехаюсь. — Да. И… потому что она не пытается быть тем, чем не является. Это не картина цветка, который на самом деле вагина — нравится тебе, или ты это ненавидишь, но это то, что есть. Дрю большой поклонник прямого подхода. — Какая больше всего нравится тебе? — спрашивает она. Я тут же показываю на Джексона Поллока, которая не продается. На ней много всяких пятен и завитков разных цветов на черном фоне. Ди подходит к ней, присматриваясь поближе, когда я говорю: — На нее смотреть никогда не надоест — каждый раз в ней можно увидеть что-то новое. — Я снова смотрю на Ди. — Что возвращает меня к моему изначальному вопросу: Какая тебе нравится больше всего? Она открывает свою маленькую зеленую сумочку и вытаскивает оттуда свой телефон. Просматривает на нем фотографии, а потом отдает мне. — Вот моя любимая. Я смотрю на экран. — Это же периодическая таблица. Она пожимает плечами. — Для меня, это шедевр. Гармоничный. Идеально организованный. Достоверный. — А разве некоторые из элементов не бывают несовместимыми? Она улыбается. — Конечно, но таблица говорит тебе, какие из них. Никаких сюрпризов. Никаких разочарований. И вот он яркий пример того, кто Долорес есть на самом деле. Химик в защитных очках — днем, клубная девочка в блестящей одежде — ночью. Ей хочется веселья, спонтанности, но часть ее — часть, которая была обманута слишком многими кретинами в прошлом — хочет надежности. Честности. Правды. Я хочу дать и то и другое. Хочу стать ее «русскими горками» и ее каруселью, ее искателем приключений и ее защитником. Ее импрессионистом и ее периодической таблицей.
***
Когда шоу близится к концу, многие гости собираются в главной приемной галерее. Пока Ди находится в уборной, я пристально разглядываю огромную скульптуру в углу, пытаясь понять, что это должно быть — либо бесконечная пещера, либо болотное чудовище. Я не замечаю человека, который подходит ко мне сзади, пока он не заговаривает. — Я подумываю приобрести эту работу для своей музыкальной комнаты. Она обладает вдохновляющей энергией, не так ли? Это Розалин. Она хорошо выглядит в своем бежевом платье-бюстье, темными волосами, заколотыми на затылке — не торчит ни одной прядки. И она мне улыбается… как паук мухе. — Я бы сказал, скорее, омрачает, чем вдохновляет. Не знаю, что это вообще такое. — Возможно, потому что это может быть все, что ты захочешь. Тон ее голоса, игривость в ее глазах — уверен, что со мной заигрывает. — Ты все еще занимаешься любительской фотографией, Мэтью? — Занимаюсь. Она льстиво посмеивается. — Помнишь тот раз, когда мы ходили в Breezy Point и напились там тем отвратительным Шабли? Тогда твоя камера была очень полезной. Я помню тот день, про который она говорит. Мы были молодыми и беззаботными и упивались дешевым вином и друг другом. Но любой момент, проведенный с Розалин, вспоминаю без особого трепета. Если у вас есть банка с белой краской, и в нее капнуть черной, замарается вся! Станет серой. Воспоминания, которые должны значить очень много — романтичные, которые всегда бывают в первую любовь — меня от них просто тошнит. Потому что каждое прикосновение, каждое слово и поцелуй… все было ложью. Прежде чем, я успеваю ответить, возвращается Долорес, спокойно беря меня за руку. — В дамской комнате висят картины! Как ты думаешь, какого тем художникам? Их работы в уважаемой известной галерее… только вот в сортире. На какую-то секунду, Розалин кривит лицо. А потом — как актриса, какая она и есть — маскирует его любезностью. — Ммм… здравствуйте. Я Розалин де Бои Карингтон Вулф. А вы? — А я Ди. — Ди кто? Взмахнув своими волосами, как какая-то блондинистая секс-бомба из сороковых, она говорит: — Просто Ди. — Вы и Мэтью… работаете вместе? Ди смеется. — А я что, похожа на банкиршу? — Нет… я бы так не сказала. Ее взгляд падает на платье Ди, а ее голос приобретает стервозный, пассивно-агрессивный тон, который я терпеть не могу в женщинах. — Ваше платье слишком… смелое… для банкирши. Не каждая женщина имеет… храбрость… надеть что-то такое необычное. Долорес мило улыбается — но там кроется оскал. — Это так мило с Вашей стороны. И Ваше платье, такое… очень… бежевое. Розалин скромно поглаживает ткань. — Ну, знаете, как говорят, лучше меньше, да лучше. Ди смотрит ей прямо в глаза. — А что-то меньше… просто меньше. На мгновение она дает осесть этому колкому замечанию. А потом поворачивается ко мне. — Обожаю эту песню. Хочешь потанцевать? Весь вечер зал заполняют звуки инструментальной музыки. Песня, которая нравится Ди — джазовая версия «Unforgettable» Нэта Кинга Коуэла. Розалин усмехается. — Дорогая, это всего лишь музыка для фона. На самом деле никто под такие вещи не танцует. Долорес пожимает плечами. — Жизнь — коротка. Я никогда не упускаю возможности потанцевать под хорошую музыку. Что скажешь, Мэтью? Я беру руку Ди и целую ее нежно, так гордясь ей в этот момент. — Я скажу, что буду танцевать с тобой где угодно. Затем веду ее в центр зала. Когда мы проходим мимо Розалин, Ди шепчет: — Приятно познакомиться, дорогуша. Пока-пока. Я обнимаю Ди и начинаю с легкостью двигаться. Ди без всяких усилий следует за мной. — Ух ты, только посмотрите, прямо Фред Астер. Не знала, что ты умеешь так танцевать. — Я очень талантлив. Она улыбается. — Поверь мне, я знаю. Ее взгляд скользит в сторону Розалин. — Нуууу... все женщины, с которыми ты будешь меня знакомить, будут вести себя, как сучки? Теперь, думаю, все. — Нет — это была последняя. — Она твоя бывшая, или как? Ни один мужчина не хочет рассказывать то, как с ним поигрались — сделали из него идиота. Это неловко, неудобно — зачастую мы предпочитаем пресекать такие темы и заменять их историями, как нам удалось кого-то уложить в постель и трахать всю ночь. — Или как. Почему ты спрашиваешь? — Такое ощущение, что своим взглядом она готова перерезать мне горло. Очень искусно, я поворачиваю нас так, что мое тело закрывает ее вид. Но Ди все равно говорит: — Она очень красивая, как модель Victoria’s Secret. — Малыш, ей до тебя далеко. Она прекращает танцевать. Полностью. Резко. А ее лицо — ее шикарное лицо — это смесь боли и сомнений… и там даже тень негодования. — Не делай этого. — Не делать чего? — Не надо разговаривать со мной так, будто я девочка, которую ты только что встретил в баре. Скажи мне, что ты ее ненавидишь, что хочешь вынести ей мозг, хоть что, я это приму. Чтобы ты не сказал… просто, говори, что думаешь. Будь здесь, со мной… будь настоящим. Она права. В самую точку. Рефлексы — это реакция тела без вмешательства мозгов. Они происходят самостоятельно — без всяких мыслей и рассуждений. Неуверенность — это не то, что я привык слышать от Ди. И я уже точно не хочу продолжать разговаривать про Розалин, так что я сказал первое, что у меня сорвалось с языка, без всяких мыслей. Не придавая этому никакого значения. А она заслуживает лучшего, чем это. — Пр… прости. Снова притягиваю ее к себе, и мы снова танцуем, теперь медленнее, чем до этого. Ди прижимается своей щекой к моей, и я целую ее ушко, а потом шепчу: — Я хотел сказать, что она красивая — но лишь снаружи. Ты же, наоборот… как бриллиант. Чистая… безупречная… во всех отношениях. Она наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня. И она опять улыбается. А я ощущаю себя повелителем вселенной. — Это мне уже нравится намного больше. Я веду рукой по ее руке, к ее плечу, под волосы на шею. Потом легонько ее целую. Нежно. Боготворю ее губы, преклоняюсь перед ее языком. Он влажный и прекрасный — это тот поцелуй, который заставляет тебя позабыть, что ты в общественном месте — или, если ты и помнишь, то тебе абсолютно на это наплевать. Когда музыка и поцелуй заканчиваются, Долорес облизывает свои губы. — Давай отсюда уйдем. — Отличная идея.
***
Когда мы приезжаем в мою квартиру, Долорес снимает свои каблуки, бросая каждый из них со стуком на пол, и направляется прямо к стерео системе. — Хочешь вина? — спрашиваю я. Она одобрительно гуляет по мне взглядом. — Я хочу пить, но не вина. Пока она играет с кнопками, я прижимаюсь к ней сзади, целуя ее в шею, а пальцами лаская ее тело. Из колонок начинает играть «Demons» Imagine Dragons. Ди ставит песню на повтор, и начинает об меня тереться своей попкой. — Мне нравится эта песня, — говорит она. — Мне нравится это платье. Она поворачивается ко мне лицом. И ее дыхание щекочет мне ухо, когда она шепчет. — Тебе намного больше понравится то, что под ним. Она стягивает с меня пиджак и бросает его на пол. Я начинаю ее целовать, а она быстро разбирается с моей рубашкой. Ее руки гладят меня по груди, пока она толкает меня назад, без слов направляя меня к дивану. Я сажусь, ожидая того, что она сядет сверху. Но, вместо этого, она выпрямляется. А жар в ее глазах — голод — заставляют мое сердце колотиться. С кофейного столика она берет мою камеру, потом опускается на колени между моих раздвинутых коленей, отдавая ее мне, словно подношение. — Сфотографируй меня, Мэтью. Я дышу тяжело — практически взахлеб. А мой член изнемогает от предвкушения. Посмотреть на нее, прикоснуться к ней, и да, фотографировать ее. На каком-то уровне, каждый парень хочет побыть порнозвездой. Ну, правда, вы можете придумать более приятный способ зарабатывать деньги? Диснейленд может быть самым счастливым местом на земле, но Силиконовая Долина — это места, где сбываются мечты мужчин. Домашнее секс видео и фотографии позволяют мужчинам — и женщинам — вкусить эту фантазию. Чтобы вспомнить и снова пережить самые эротичные моменты их жизни. Если это слишком дико для вас, можете сразу пропускать следующую часть. Ди улыбается, когда я беру из ее рук камеру. Проверяю пленку и батарею, пока она поднимается и покачивает бедрами в такт музыки. Ее глаза закрыты, голова качается из стороны в сторону, ее блестящие, пшеничного цвета локоны развиваются, когда она кружится. И она выглядит такой \… свободной. Такой по красивому непринужденной. У меня захватывает дух. Я быстрее запечатлеваю этот момент. Клик. Клик. Клик. Она заводит руки за спину, выпячивая свою грудь вперед, и расстегивает молнию на платье. Неторопливо, она стягивает платье. Открывая прозрачное бра без бретелек с ярко голубой каймой и такие же трусики. Ее грудь упругая, высокая и полностью видна через прозрачный материал — включая мою любимую завлекалочку, сверкающий бриллиантовый пирсинг в соске Ди. Ее платье лежит позабытым на полу, когда она двигается и поворачивается. Я облизываю свои внезапно пересохшие губы, снова фокусирую камеру и снимаю. Клик. Клик. Руки Долорес скользят по ее бедрам, а потом касаются живота, потом обхватывают свою грудь так, как это хочется сделать мне. У меня дрожат пальцы, и я крепче держу камеру. Клик, клик. Когда я говорю, у меня хриплый голос. — Иди сюда, Ди. И чудесным образом она так и делает. В тот момент, когда она подходит достаточно близко, я притягиваю ее на себя, одну руку запускаю ей в волосы, а другой сжимаю ее гладкую, упругую попку. Она стонет мне в губы. Затем ее руки неуклюже касаются моего живота, но сходу стягивают вниз мои штаны и боксеры. Беря ее — и камеру — с собой, я соскальзываю с дивана на пол. Белье Ди кажется таким мягким против моего напряженного члена, но не таким мягким, как кожа Ди. Я кладу ее, а сам отклоняюсь назад. Сохраняя зрительный контакт, я сначала стягиваю с нее ее маленькие трусики. Когда я дергаю ее кружевное бюстье, оно разрывается по обеим сторонам, но меня это не останавливает. — Я куплю тебе новое, — хрипло обещаю я. Ди слегка кивает. Когда она обнаженная и красивая, готовая и изнемогающая, я снова беру камеру. Клик, клик, клик, клик. Кладу камеру, рядом, и накрываю Ди своим телом — уделяя все свое внимание удивительной груди Ди. Одну сжимаю рукой, пока ртом боготворю другую. Облизываю ее сосок, а потом захватываю его губами — царапая своими зубами, смачивая языком, сильно посасывая до тех пор, пока Ди не начинает кричать в такой невероятной симфонии восторга и боли. Потом я начинаю проделывать то же самое с ее изящной близняшкой. — Тебе нравится моя грудь, Мэтью? — шепчет она. Трусь своим крепким языком о ее розовую вершинку, потом отвечаю: — Обожаю их. Они идеальны. Я мог бы делать это всю чертову ночь. — Тебе нравится их облизывать? — шепчет она. — Да. — Пощипывать их? — вздыхает она. — Да. — Посасывать их? — Черт, да. — Хочешь трахнуть их, Мэтью? Раскалённая до бела нужда устремилась прямо к моему члену — заставляя меня стонать. Потому что это моя фантазия хорошенько трахнуть ее грудь, с тех пор, как я впервые ее увидел. — Да, — практически умоляю я. — Боже, да. Безумно хочу. Она улыбается, дразняще. Великая соблазнительница — тело и лицо ангела, а желания дьявола. Вся в желании и изнеможении. — Я тоже. Долорес скользит вниз подо мной, оставляя на моем теле поцелуи, останавливаясь когда ее лицо оказывается под моей неистовой эрекцией. Когда я наседаю над ней, она принимает меня в великолепную влажность своего рта, полностью — до тех пор, пока я не чувствую, как сжимается ее горло. Она выпускает меня назад, оставляя на мне слой влаги. Я поднимаюсь на колени. Ди лежит между ними, ее груди лежат в ее собственных руках, а мой член идеально лежит поверх них. Осторожно, я сажусь, перенося свой вес на свои лодыжки. Она сжимает свои груди вместе, захватывая мой жесткий член в своей совершенной гладкой мягкости. Я наслаждаюсь этим ощущением. Сжимаю глаза. — Трахни меня! В ее голосе слышится улыбка, когда она говорит мне: — Это я должна говорить! Мне хочется двигаться — хочется скакать на ней в бешенном ритме, пока я не дойду до того рая, который, я знаю, ждет меня. Но я сдерживаюсь — заставляю себя двигаться полегче. Хочу позволить вести ей. Открываю глаза и встречаюсь с яростным взглядом Ди. Она толкает свою грудь вверх и вниз — подталкивая меня вместе с ней — снова и снова. Это чувство — Господи Боже — ничего более невероятного я никогда не ощущал. Руки Ди спокойны, просто совершают скользящие движения, пока я вожу своими бедрами вперед и назад — медленно — вырабатывая терпимость. Затем я наклоняюсь вперед и ускоряюсь — мое дыхание становится быстрее, сердце пытается выскочить из груди. Ди тяжело дышит подо мной. — Возьми камеру, Мэтью. Я хочу видеть фотографии. Потом. Я шиплю и рычу. Потом делаю то, что требует она. Хватаю камеру. И делаю снимки. Клик, клик. Но снимаю я не вид своего члена, скользящего между ее сочных грудей — это уже итак крепко засело у меня в голове до конца моих дней. Клик, клик. Это ее губы — приоткрытые от наслаждения. Клик. Ее влажный, блуждающий язык. Клик. Ее янтарные глаза, сверкающие напряжением… и доверием. Клик, клик, клик. Этот образ я хочу увековечить. Вот что мне нужно сохранить. Потому что потом — за пределами нашего страстного влечения и эротического действа — Долорес мне не доверят. Не совсем. Пока еще нет. Она хочет. Она надеется, что я того стою. Но сомнения все еще сдерживают ее, защищающие ее сердце — не давая ей довериться мне полностью. И это нормально. Я не знаю, что у нее за шрамы. Не знаю, что научило ее быть такой осторожной. Я подожду, пока она не будет готовой показать мне. Я буду стараться, чтобы убедить ее, что я один из немногих, кому она может довериться. Потому что Долорес стоит того, чтобы ее ждали и ее добивались. Но здесь — сейчас — тело Долорес уже верит тому, чего ее разум еще опасается. Что я никогда ее не обижу. Что я хочу ее — желаю ее — больше, чем любую другую женщину, что была до нее. Что я буду лелеять каждую ее частичку — ее тело, ее разум… ее сердце — столько долго, сколько она мне позволит. Музыка звучит. А слова певца резонируют. This is my kingdom come. This is my kingdom come. Мой член мягко скользит между ее грудями в чувственном ровном ритме. Потом Ди поднимает голову. Она наклоняется вперед и обхватывает меня губами, вбирая меня в свой рот столько, сколько она может — всасывая сильно. И это такое фантастическое ощущение, клянусь, я мог бы расплакаться. Меня пронизывает чистейший натуральный экстаз. Со стоном произношу ее имя, когда кончаю сильно и глубоко — из самой глубины своей сущности. После того, как Ди проглатывает каждую каплю, она выпускает меня из своего рта. Потом озорно улыбается: — Вот чего я хотела выпить. Я падаю на бок, мои ноги держать меня больше не в состоянии. И я кое-как пытаюсь успокоить дыхание. Минуту помолчав, Ди спрашивает: — Я тебя убила? Я усмехаюсь. — Черт, почти. Это было определенно намного лучше, чем я представлял себе рай. Притягиваю ее к себе, прижимая к своей груди. Наша кожа скользкая, такая влажная прекрасная. — Это было замечательно. — Да, я знаю, — хохочет она. — Но будет еще лучше. Она поднимает на меня глаза. — Правда? Я улыбаюсь и киваю. — Правда. Потому что… Я поднимаю ее и проскальзываю под одной ее ногой, чтобы она села на мою грудь верхом. А ее сладкая киска в нескольких сантиметрах от моего рта. Потом даю ей камеру — …сейчас твоя очередь.
|