Глава 13. Стоя перед дверью в комнату хозяйки, Уилда колебалась, сама напуганная вестью, которую должна была передать ей

 

Стоя перед дверью в комнату хозяйки, Уилда колебалась, сама напуганная вестью, которую должна была передать ей. Она знала, что вчера сюда приезжал сэр Рольф и отбыл он в ужасно дурном настроении. После этого ее хозяйка весь день пребывала в удрученном состоянии. И воистину, их встреча привела к самому худшему Небо было все еще окутано предрассветной фиолетовой дымкой, когда к воротам подъехала группа всадников и потребовала пропустить ее. В столь раннее время даже кухонная челядь еще не встала. Прибывшие произвели такой переполох, что была объявлена тревога, но она оказалась ложной. Шумная перебранка была вызвана недоразумением. Ночью ворота крепости караулил нанятый житель деревни при Першвике, говоривший только по-английски. Остановившиеся перед воротами тяжеловооруженные всадники совсем недавно приехали из Франции и по-английски не говорили. Рыцари остановились далеко позади них и не слышали перебранку. Бестолковая сумятица продолжалась до тех пор, пока не появился сэр Гиберт, который и разобрался в происходящем.

И тогда воины, не слезая с лошадей, остались ждать во внутреннем дворе, а прибывших с ними рыцарей препроводили в зал. Уилду отправили разбудить хозяйку. Сэр Гиберт нахмурился, видя, что она колеблется, стоя перед дверью, конечно, ей ох как не хотелось быть гонцом, принесшим подобную весть.

– Уилда?

Она бросила на сэра Гиберта скорбный взгляд и только после этого открыла дверь и вошла в темную комнату. Оттягивая время, она зажгла свечу.

– Уилда, я пока еще не готова вставать, – сонно пролепетала Леони, которую свет пробудил ото сна.

– Госпожа, сэр Гиберт прислал меня сообщить, что вас ждут люди, посланные вашим мужем. Они, они говорят, что вы должны отправиться с ними в Круел.

Из кровати не донеслось ни единого звука. Потом раздался испуганный шепот:

– Зачем?

– Они отказались сказать, – призналась Уилда.

– Подай мне рубашку. Поспеши.

Уилда повиновалась, не сообразив, что Леони намеревалась выбежать из спальни, надев лишь рубашку.

– Госпожа! Леони остановилась, увидев четырех рыцарей, столпившихся возле очага вместе с сэром Гибертом, и захотела броситься прочь, пока они не обнаружили ее. Она предполагала, что прибыли только воины, прислуга, у которой могла потребовать ответа. Однако рыцарей Черного Волка запугать было невозможно. Почему их четверо? Не ждут ли они ссоры – ссоры с ней?

Ей было нелегко пересилить себя и войти в комнату, но Леони сделала это.

– Вы приехали по приказу Рольфа д'Амбера? Ответа не последовало. По сути дела, трое рыцарей отвернулись. Четвертый, которого, как она знала как сэра Торпа, воззрился на нее. Она устремила испуганный взгляд на сэра Гиберта, который рассерженно произнес:

– Отвечайте моей госпоже, иначе она из Першвика не уедет!

– Вашей госпоже? – эхом повторил сэр Торп, и все четверо обратили на нее взгляды, в которых читалась смесь удивления и смущения. Но Леони смутилась еще больше, понимая, что они не поняли, кто она такая. Виной тому была она сама из-за своего облачения, да и волосы ее даже не были покрыты.

– Прошу простить нас, леди Леони, – заговорил один из них, более молодой. – Но мы не знали… Она отмахнулась от его объяснений.

– Понимаю. Вы должны простить меня за то, что я не вышла приветствовать вас в должном облачении. Вы?..

– Ришар Амьяс.

Он торопливо представил ей остальных рыцарей. Амьяс был красивым юношей с темно-каштановыми волосами и зелеными глазами, которые устремились на нее с откровенным восхищением. Еще моложе был сэр Рейнальд, с золотистыми волосами и карими глазами, очаровательно улыбавшийся. Его кожа была оливкового оттенка, и был Рейнальд так прекрасен, что походил на ангела.

Сэр Пьере был их полной противоположностью. Лицо его было покрыто боевыми шрамами, что вызывало сочувствие, но с замечательными глазами какого-то сиреневого оттенка. Он холодно разглядывал Леони, и она пыталась понять причину неприязни.

Самым старым из четверых был Торп де ла Мap, почти ровесник Гиберта. Его волосы и кожа были почти такими же темными, как у Рольфа, и его явно что-то забавляло. В темно-карих глазах Торпа плясали веселые огоньки, и Леони стоило немалого труда удержаться от вопроса, почему он так веселится.

Сэр Ришар сообщил, что муж Леони поручил им благополучно сопроводить ее в Круел. Затаив дыхание, она ждала продолжения, но он умолк.

– Не сказал ли он что-либо еще? – растерянная и испуганная, спросила она.

– Лишь то, что вам надлежит взять с собой все ваши одеяния и другие личные вещи, а это значит, что вам предстоит постоянно жить в Круеле.

Леони едва не потеряла сознание. Совсем недавно она уже смирилась с тем, что ей придется жить в Круеле, смирилась, что будет там страдать, однако ее отправили в Першвик, домой, и это ее устраивало. Теперь, кажется, все переменилось.

– Чтобы уложить все вещи, потребуется время. – Леони услышала свой собственный потерянный голос.

– Потому мы и прибыли сюда так рано, – весело откликнулся сэр Торп. – Однако, моя госпожа, прошу вас по мере возможности поторопиться.

Что ожидало ее там, куда ей следовало поторопиться? Но нельзя терять время, чтобы потом не плакать.

– Проследите, пусть их разместят как следует, а затем пришлите ко мне всю прислугу, которую сможете собрать, – попросила она Гиберта, потом, кивнув четырем рыцарям, вернулась в свою комнату. Все оставшееся время Леони решительно распоряжалась сборами, стараясь гнать от себя тревожные мысли. Когда ей это не удавалось, она становилась комком трепещущих нервов и ее душили слезы, которые не удавалось сдерживать.

Ее терзали сомнения. В присутствии Рольфа Леони против собственной воли уже относилась к нему лучше и даже получала удовольствие от общения с ним. Поэтому она была так глубоко оскорблена, когда опять убедилась в его бессердечности. Ему не нужно было стараться понравиться – и он знал это, не нужно было добиваться, чтобы она легла в его постель. Стоило только приказать ей. Некогда она думала, что сможет смириться с этим, но сможет ли теперь, возненавидев его? Особенно досадно было то, что его красота, подобно ложному маяку, влекла ее к нему вопреки чувству собственного достоинства.

Могла ли она надеяться, что противоречивые чувства, которые Рольф у нее вызывал, не истерзают ей душу?