М. Папуш
М.Папуш говорят в народе, «мухи отдельно, котлеты отдельно». Нужно все время помнить, что вообще-то основным, несущим смыслом этой работы является то, что три человека собрались для технической (напоминаю о «высоком» смысле этого термина) проработки чего-то. И только уже во-вторых это делается на реальном живом материале — поскольку, в отличие от технологии, техника без реального живого материала не существует. Мы никогда не занимаемся технологией, мы занимаемся живой техникой. Но начинающим (да и продолжающим) нужно помнить, что все это — учебная сессия. Так же как при учебном вождении автомобиля неизбежно нужно куда-то ехать, но лучше не пытаться сразу ехать на важную бизнес-встречу, а уж тем более — в детский сад за детьми. Вообще, собираясь на работу в тройку, нужно четко осознавать себя учащимися. Это самое высокое звание, которое в Мастерской можно приобрести. Чтобы это поддерживать, полезно находить возможность каждые минут десять ненавязчиво напоминать друг другу, что это — работа в тройке. Второй принцип. Участники работы в тройке в принципе равноправны. Единственное, что дает основание предположить, что кто-то кого-то, допустим, учит, или кто-то «с» кем-то работает, — это реальное понимание ситуации в данный момент. Кто понимает, тот и лидер - де-факто. Часто бывает, что сидят как-бы-клиент и как-бы-терапевт, но клиент понимает больше и лучше, и оказывается, что при сохранении формы их диалога на самом деле как-бы-клиент работает с как-бы-терапевтом. Психотехника экзистенимального выбора _______ 99 Равноправие, как во всякой демократической системе, поддерживается строгим соблюдением пра-вил, за чем, в частности, и следит супервизор. Есть четкие описания различных форм Работы. Работа в режиме бейсика — это одно, работа в режиме постановки проблемы — другое, учебная работа в режиме как-бы-реальной психотерапии (после прохождения бейсика, на следующем этапе) — третье, и т.д. Есть еще работа со снами, сценарная сказка, и пр. Обязательно должен быть четко очерчен жанр работы, формы работы, предполагаемое время. Если время нужно удлинить или укоротить, это, опять же, должно быть оговорено. Т.е. необходим постоянный организационный контроль. Нужно четко договариваться, кто есть кто, в течение какого времени, как это делается, каковы методы и пр., и жестко соблюдать договоренности. Сдвижки возможны, это должно быть предусмотрено (всегда же хотели одного, а получается совсем другое), но сдвижки должны четко организационно оформляться. Если мы чувствуем, что в данный момент было бы неуместно и формально то, что мы намылились делать, а нужно перекантоваться на что-то иное, — нужно это оговорить. Может возникнуть, например, необходимость изменить жанр: скажем, был (у относительно продвинутой тройки) «второй бейсик», вдруг вскрылась «язва тяжелой проблемы», и тут и.о. терапевта напыживается (или потирает руки): "Ну, щас мы эту проблему решим". В этот момент надо поступать совсем не так. Даже если речь идет о достаточно продвинутых участниках работы, можно лишь предложить сменить жанр бейсика на опыт психотерапии (предложение, подразумевающее возможность разных вариантов ответа). Во-вторых, не за- 100 М.Папцш быть добавить: "Мы, конечно, понимаем, что мы не психотерапевты, но давай попробуем применить такие-то и такие-то методы и средства, посмотрим, что у нас получится". Т.е. человеку, у которого вылезла проблема, все равно надо оставаться участником работы в тройке, который пришел сюда для того, чтобы учиться. Если проблема при этом решится — замечательно. Но если «просто» удастся корректно подвигаться, — это тоже будет большим шагом вперед. Подвигаться корректно на основании живо трепещущей проблемы, — это будет большая работа по снижению уровня индульгиро-вания. Очень важно соблюдать ритуалы. Оргформа тройки обязательно предполагает как принятие на себя, так и снятие с себя ролей, а также моменты обсуждения и совместного принятия решений, где напоминается, что на самом-то деле мы все «на равных», хотя вот только что я был клиентом-в-со-плях, а ты был терапевтом-в-кресле. Когда мы остановились и начинаем обсуждать, что происходит и как мы будем двигаться дальше, эти роли снимаются, и мы — равные участники работы в тройке. Необходимо научиться в нужный момент из предыдущего места вылезти, а в новое место попасть. В частности, после каждой работы обязательно как минимум четвертую часть времени посвятить ее обсуждению. По форме желательно, чтобы обсуждение организовывал супервизор, дав по своему разумению слово сперва одному, потом другому, а потом себе. Следующее правило тройки. Не путать личные отношения с работой в тройке. Сев на место исполняющего те или иные обязанности, исполняющего какую-то функцию в тройке, нужно уметь отставить в сторону все отношения, какие были «до того». Не дай Бог, например, во время обсуждения начать сводить счеты. технические правила психотехнической коммуникации. Я буду описывать их на примере первого занятия стандартного Практикума, — «событие из жизни рассказывающего», — но это относится ко всем занятиям Практикума. Формально занятие состоит в том, что один из участников, «рассказывающий», излагает другому, «расспрашивающему», какое-нибудь недавнее событие из своей жизни. Для расспрашивающего необходимо твердо знать несколько правил. Первое правило такой коммуникации состоит в том, что все содержание целиком и полностью принадлежит рассказывающему. Это кажется само собой разумеющимся, но поначалу реально соблюдать это правило очень трудно. Слушающему все время хочется как-то «подвинуть» рассказчика — высказать свое мнение, дать оценку, как-то повлиять на содержание рассказа. Мой опыт показывает, что если человеку удается хотя бы чуть-чуть схватить вкус общения, свободного от такого вмешательства, сразу и резко меняется его общение и в обычной жизни. Почему? Общаясь в быту, мы обычно автоматически предполагаем, что находимся с собеседником на одном и том же поле и говорим об одном и том же. На самом деле это не так, потому что у одного собеседника психическая реальность одна, а у другого — другая. Я не буду сейчас рассказывать, как это описывается теоретически (мы к этому еще вернемся, говоря о невротическом механизме слияния). Однако в предлагаемой работе мы будем иметь возможность убедиться в этом практически. В обычном общении это различие реальностей не осознается; мы думаем, что говорим про одно и то же на одном и том же поле. Поэтому, когда собеседник на этом поле видит или, не дай Бог, делает что-то не так, как нам бы хотелось, мы начинаем всячески ерепениться; мы либо пытаемся заставить его двигаться на этом поле по нашим правилам, либо чувствуем себя вынужденными двигаться по его правилам. Ясно, что и из того, и из другого возникает масса неудобств как для нас, так и для нашего собеседника. На этом Практикуме мы имеем возможность очень внимательно и тщательно отработать как раз эту сторону общения. Слушающему нужно все время помнить, что его собеседник рассказывает о с воем событии в своей жизни, на своем поле, меж тем как слушающий живет на другом психическом поле. Я предложил бы здесь такую метафору: идешь вечером по улице, видишь не зашторенное окно и уж конечно посмотришь в него; смотришь с улицы в это окно и видишь, как там люди живут. При этом не имеешь никакой возможности взаимодействовать с этой жизнью. На этом Практикуме создаются особые условия: рассказывающий о событии как бы приглашает расспрашивающего посмотреть на свою жизнь; то, что человек рассказывает, — это нечто вроде открытого окна, создающего такую возможность. Здесь есть одна тонкость. На практике мы сразу же увидим, что необходимо очень интенсивное взаимодействие, интенсивное сотрудничество между рассказывающим и расспрашивающим, чтобы состоялся сам разговор. Но это касается процесса рассказывания, а не содержания рассказа. Еще раз: даже если событие, о котором идет речь, — проблемное, если человеку в этом событии несколько дискомфортно, задача слушающего и расспрашивающего ни в коем случае не состоит в том, чтобы пытаться с этим что-то «делать», чтобы помогать, как я обычно это называю, «бедным девочкам». Еще об этом можно сказать так. Когда Шерлок Холмс приезжает на место события, он внимательно все осматривает, очень многое узнает, его проницательность позволяет ему о многом догадываться. Но он проводит свое исследование таким образом, чтобы не оставить там, на месте события, никаких следов, чтобы не вмешаться своим осмотром в это событие. Такова установка, которая необходима в этом общении: не оставлять следов на чужой территории; помнить, что эта территория — чужая. Еще один образ: рассказывающий пригласил нас посмотреть на свою жизнь как бы в музей, и поэтому надо надеть мягкие войлочные тапочки, чтобы не наследить. Это требует определенного мастерства, и учиться этому мастерству - первая задача «практикантов» бейсика. Поначалу не все будет получаться, потому что этот способ общения резко противоречит всем нашим привычкам; привычнее сразу лезть друг к другу в душу (точнее, в психику), даже не сознавая этого. Человек, который в состоянии обратить внимание на ближнего, заметить, что в сходной, вроде бы, ситуации, ближний живет иначе, чем он сам, -это уже чуть-чуть другой человек. Он становится добрее, внимательнее; он в большей степени сам стоит на собственных ногах и готов позволить это другому. Он начинает понимать, что у него тоже не все очевидно, что у него тоже есть свои идиосинкразии. До сих пор я говорил преимущественно об установках расспрашивающего. В чем же задача рассказывающего? Прежде всего, участники работы могут прожить (извлекая из этого драгоценную квинтэссенцию опыта) только тот материал, который они же и предложили; в их распоряжении будут те события, которые они принесут. Если они попытаются отделаться незначащими событиями, то их разговоры будут пустыми. Если человек рассказывает о событии, которое ему самому неинтересно, то и его собеседникам будет неинтересно. С другой стороны, достаточно понятно, что у каждого из нас в шкафу есть «скелеты», которые мы очень бережем от чужого глаза, которых мы боимся, стыдимся и пр. У каждого из нас масса такого, о чем посторонним людям не скажешь. И сколько бы мы ни уславливались о «тайне группы» или тайне работающей тройки (при работе в группе люди могут договориться, что какие-то вещи они обсудят только втроем, не вынося это на общий круг), все равно очевидно, что всего не расскажешь, да это, вообще говоря, и не нужно. Расспрашивающему необходимо помочь рассказывающему пройти между этими двумя границами, Сциллой и Харибдой, — малой значимостью и слишком большой натруженностью. Он может рассказывать то, таким образом и с такими подробностями, что, каким образом и насколько кажется ему уместным, значимым, важным и психологически интересным. Еще одна рекомендация: ничего не выдумывать, — ни ради литературных прикрас, ни ради соображений тайны. Нам нужно настолько, насколько это возможно, иметь дело с реальным материалом, который отличается от выдуманного тем, что он — живой, и потому обладает массой связей с другими частями нашей психики, которые могут постепенно выявляться. А выдуманный материал такими реальными живыми связями обладать не может. Быть правдивыми и искренними очень трудно, это требует мастерства и искусства; это удастся не сразу. Поэтому очень часто может получаться, что человек начинает рассказывать, идет по какой-то линии, а потом вдруг чувствует, что он чуть-чуть «заврался». Не бойтесь таких моментов, — это нормально, естественно и почти неизбежно; давайте себе и друг другу право вернуться назад, стереть с доски часть рассказанного, переиначить пере-рас-сказать. Относитесь к этому, как говорят психологи, «толерантно», т.е. простите это себе и другим, и будьте готовы в любой момент дать возможность «нового старта». Что делает рассказывающий, чтобы «впустить» собеседника в свое событие? Поначалу он просто рассказывает об этом событии. Затем он, скорее всего, получает ряд вопросов. Здесь действует следующее правило: слушающий-расспрашивающий имеет право спросить обо всем, что ему кажется интересным и имеющим отношение к делу; здесь нет никаких ограничений. Спросить можно обо всем. Вместе с тем, рассказывающий имеет право на какие-то вопросы отвечать, а на какие-то — нет. Т.е. мера открытости, которую он выберет, — его дело, это его выбор. Что должно получиться в результате этой беседы? Это может выглядеть следующим образом. После того, как кто-то расскажет о событии, кто-то выслушает, а потом расспросит, расспрашивающий должен настолько войти в событие рассказывающего, чтобы быть в состоянии рассказать о нем. При работе в группе это можно сделать, собравшись снова в большой круг, где расспрашивавшие о событиях расскажут о них (с разрешения рассказывавших, конечно) всем остальным. При работе в тройке это может быть пересказ расспрашивающего «на троих», причем в роли основного слушателя выступит супервизор. Ясно, что рассказывавший получит шанс узнать много нового и интересного, потому что как бы ни было велико взаимопонимание, искажения всегда тоже велики. И это само по себе интересно. Но в общем задача работающей пары - прорисовать, как на экране или на холсте, который находится «между» ними, событие таким образом, чтобы оно стало более или менее понятным, с большим количеством ясных для обеих сторон деталей. Для себя, в своей памяти, человек может обозначить событие просто одним коротким символом, мгновенным визуальным образом или одним словом, максимум одной фразой. Он про него все помнит, все знает. А когда он об этом рассказывает, это разворачивается в длинный текст. И еще нужно, чтобы этот текст был понятен слушающему. И они вместе должны создать нечто что уже будет более или менее понятно всем остальным: из факта внутренней жизни сделать нечто доступное изложению и доступное пониманию группы (или «тройки»). С другой стороны, не стоит делать из этого псевдо-литературное произведение, историю, которую можно было бы рассказать про кого угодно, но не имеющую отношения к данному конкретному живому человеку. Нужно, чтобы каждое событие, которое будет рассказано, было не отчужденным рассказом, чтобы оно было событием именно этого человека, чтобы мы получили возможность через это событие, как через окно, посмотреть на жизнь человека. Мы говорили о том, что расспрашивающему не следует «оставлять следов» на территории собеседника; но при этом в самом процессе взаимодействия — рассказывания и расспрашивания, — его роль очень велика, и от него требуется значительная активность. Почему? Рассказывающий погружен в содержание. Если событие, о котором он рассказывает, для него эмоционально нагружено, значимо, весомо, он может начать в нем «тонуть», — вновь с ним отождествляться, переживать его заново, говорить как бы «изнутри» события, обращаясь к его участникам. А расспрашивающему нужно получить в конце концов достаточно ясный образ этого события. Для этого ему нужно, во-первых, манерой своего слушания и своими вопросами организовать общение, — так, чтобы собеседнику было легко и комфортно, чтобы захотелось что-то ему рассказывать. Во-вторых, ему нужно так «структурировать» разговор, чтобы получить весь необходимый материал и организовать его в «гештальт» события, выделив фигуру и обрисовав значимый фон. Таким образом, он не просто слушатель, он именно «расспрашивающий», и его роль в организации как процесса, так и содержания этой беседы очень велика. Здесь он начинает учиться определенному мастерству. Рассказывающий, впрочем, тоже имеет возможность узнать много неожиданного и тоже овладевает определенным мастерством. Хотя, казалось бы, мы все взрослые люди (и, как правило, думаем, что уж поговорить-то мы умеем), но в действительности это — непростое дело. Не пугайтесь, что трудно, но не забывайте учиться; навыки обеих позиций в дальнейшем нам будут совершенно необходимы. Одна из трудностей такого общения, которая предъявляет к участникам значительные требования и вместе с тем создает большие возможности, состоит в том, что в этой работе необходимо «распараллеливаться», то есть разделять свое внимание между содержанием того, о чем идет речь (события, которое происходило «там и тогда»), и процессом, который происходит в данный момент, «здесь и теперь». Т.е. нужно быть одинаково внимательными (но как бы в разных частях своего «психологического процессора») как к тому, что рассказывается, так и к тому, как проходит процесс общения. Обозначение этой особой функции и помощь в ее осуществлении - специфическая задача супервизора. Супервизорами обычно (хотя не обязательно) просят быть более опытных людей. Специальный интерес супервизора, его специальное дело — внимание к процессу коммуникации. Но независимо от наличия супервизора, оба «работающих» участника беседы, — и рассказывающий, и расспрашивающий, — должны уделять этому какую-то часть своего внимания. Чем в большей степени это удастся, тем значительнее будет как рост их мастерства, так и успех их конкретной работы. Расспрашивающему необходимо следить, как собеседник рассказывает — как он выражает свои эмоции, как он их скрывает, о чем охотно рассказывает, о чем умалчивает. Рассказывающему тоже полезно обращать внимание, как его слушают, — на что собеседник в большей степени реагирует, что ему более, а что менее интересно, как он выражает и скрывает свои эмоции и т.д. Как говорил Виттгенштейн, во всяком тексте (а тем более во всякой беседе) кое-что «сказывается» в самом содержании беседы, а кое-что «показывается»: устройством текста, тем, как он произносится, поведением собеседника и пр. В психологических терминах можно сказать об этом так: есть семантика общения — то, о чем идет речь; а есть прагматика — то, что происходит в процессе общения. В некоторых школах психотерапии процессу, т.е. тому, что происходит «здесь и теперь», в данный момент, уделяют даже больше внимания, чем содержанию. Я лично сторонник равновесия: мне кажется важным и то, и другое; эти стороны дополняют друг друга. То, как ведет себя собеседник, является дополнением к тому, о чем он рассказывает, и наоборот. То и другое вместе создают «объем». Для первой работы я предлагаю (впрочем, это не обязательно) взять событие недавнее, в масштабе 4-5 дней, чтобы оно было живо в памяти, чтобы можно было вспомнить, как там все было.
строение самого разговора в тройке
|