Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Ливанов




 

«Учителем арифметики того класса, где был Карась, был некто Павел Алексеевич Ливанов; собственно говоря, не один Ливанов, а два или, если угодно, один, но в двух естествах — Ливанов пьяный и Ливанов трезвый.

Третья перемена, которая была после обеда, назнача­лась для арифметики... Стоят при входе в класс карауль­ные, ожидающие Ливанова. Ливанов входит в ворота училища...

— Каков? — спрашивает один караульный...

— Руками махает, значит, того...

— Это еще ничего не значит...

— Да ты не видишь, что он у привратника просит понюхать табаку?

— Именно так... Значит, пишет по восемнадцатому псалму.

Караульные бегут в класс и с восторгом возвещают:

— Братцы, Ливанов в пьяном естестве...

Класс оживляется, книги прячутся в парты. Хохот и шум. Один из великовозрастных, Пушка, надевает на себя шубу овчиной вверх... Он становится у дверей, чрез которые должен проходить Ливанов... Входит Ливанов. На него бро­сается Пушка...

— Господи, твоя воля,— говорит Ливанов, отступая назад и крестясь...

Пушка кубарем катится под парту.

— Мы разберем это,— говорит Ливанов и идет к сто­лику.

В классе шум...

— Господа, — начинает Ливанов нетвердым голосом...

— Мы не господа, вовсе не господа, — кричат ему в ответ...

Ливанов подумал несколько времени и, собравшись с мыслями, начинает иначе:

— Братцы...

— Мы не братцы!

Ливанов приходит в удивление...

— Что? — спрашивает он строго... — Мы не господа и не братцы...

— Так... это так... Я подумаю...

— Скорее думайте...

— Ученики,— говорит Ливанов...

— Мы не ученики...

— Что? как не ученики? кто же вы? а! знаю, кто.

— Кто, Павел Алексеевич, кто?

— Кто? а вот кто: вы — свинтусы!..

Эта сцена сопровождается постоянным смехом бурсаков. Ливанов начинает хмелеть все больше и больше...

— Милые дети,— начинает Ливанов...

— Ха-ха-ха! — раздается в классе...

— Милые дети,— продолжал Ливанов: — я... я же­нюсь... да... у меня есть невеста...

— Кто, кто такая?..

— Ах вы поросята!.. Ишь чего захотели: скажите им кто? Эва, не хотите ли чего?

Ливанов показывает им фигу..

— Сам съешь!

— Нет, вы съешьте! — отвечал он сердито.

На нескольких партах показали ему довольно ядреные фиги. Увлекшись их примером, один за другим ученики показывают своему педагогу фиги. Более ста бурсацких фиг было направлено на него...

— Черти!., цыц!., руки по швам!., слушаться началь­ства!..

— Ребята, нос ему! — скомандовал Бодяга и, подставив к своему носу большой палец одной руки, зацепив за мизинец этой руки большой палец другой, он показал эту штуку своему учителю... Примеру Бодяги последовали его товарищи...

Учителя это сначала поразило, потом привело в раз­думье, а наконец он печально поник головою. Долго он сидел, так долго, что ученики бросили показывать ему фиги и выставлять носы...

— Друзья, — заговорил учитель, очнувшись... Господа, братцы, ученики, свинтусы, милые дети, поро­сята, черти и друзья захохотали...

— Послушайте же меня, добрые люди,— говорил Лива­нов, совсем хмелея...

Лицо его покрылось пьяной печалью. Глаза стали влажны...

— Слушайте, слушайте!., тише!..— заговорили ученики. В классе стихло.

— Я, братцы, несчастлив... Я женюсь... нет, не то: у ме­ня есть невеста... опять не то: мне отказали... Мне не от­казали... Нет, отказали... О черти!., о псы!.. Не смеяться же!

Ученики, разумеется, хохотали. Пьяная слеза оросила пьяное лицо Ливанова... Он заплакал...

— Голубчики,— начал он,— за меня никто не пойдет замуж, никто не пойдет...

Рыдать начал Ливанов.

— У меня рожа скверная,— говорил он,— пакостная рожа. Этакие рожи на улицу выбрасывают. Плюньте на меня, братцы: я гадок, братцы...

— Гадок, гадок, гадок,— подхватили бурсаки...

— Да, — отвечал их учитель,— да, да, да... Плюньте на меня... плюньте мне в рожу.

Ученики начинают плевать по направлению к нему.

— Так и надо... Спасибо, братцы, — говорит Ливанов, а сам рыдает...

У Ливанова была не рожа, а лицо, и притом довольно красивое, ему и не думала отказывать невеста, к которой он начал было свататься, напротив — он сам отказался от нее.

Спьяна Ливанов напустил на себя небывалое с ним горе. Со стороны посмотреть на него, так стало бы жалко, но для бурсаков он был начальник, и они не опустили случая потравить его.

— Братцы, — продолжал он,— я отхожу ко господу моему и к богу моему... Я вселюсь...

— Смазь ему, ребята! — крикнул Пушка.

— Что такое? — спросил Ливанов...

— Смазь...

— Что суть смазь?

— А вот я сейчас покажу тебе,— отвечал Пушка, вста­вая с места...

— Не надо!., сам знаю... Сиди, скотина... Убью!.. Ах вы, канальи!.. Над учителем смеяться!., а? — говорил Лива­нов, приходя в себя...— Да я вас передеру всех... Розог! — крикнул он, совсем оправившись...

В классе стихло...

— Розог!

— Сейчас принесу,— отвечал секундатор.

— Живо!.. Я вам дам, мерзавцы!..

Хмель точно прошел в Ливанове. «Что за черт,— ду­мали бурсаки,— неужли в другое естество перешел?» Но это была минутная реакция опьяненного состояния, после которого с большею силой продолжает действовать водка, и когда вернулся в класс секундатор, то он увидел Ли­ванова совершенно ошалевшим. Ливанов, стиснув зубы и поставив на стол кулак, смотрел на учеников безумными глазами...

— Розог,— сказал он, однако, не забывая своего же­лания...

— Что, Павел Алексеич? — отвечал секундатор, смек­нув, как надо вести себя...

— Розог...

— Все люди происходят от Адама... — говорил ему секундатор...

— Так, — отвечал Ливанов, опять забываясь,— а роз…

— Добро зело, то есть чисто, прекрасно и безвредно…

— Не понимаю,— говорил Ливанов, уставясь на секундатора.

— Я родился в пятьдесят одиннадцатом году, не доходя, минувши Казанский собор...

— Ей-богу, не понимаю,— говорил Ливанов убеди­тельно...

— Как же не понять-то? Ведь это написано у пророка Иеремии...

— Где?

— Под девятой сваей...

— Опять не понимаю...

— Очень просто: оттого-то и выходит, что числитель, будучи помножен на знаменатель производит смертный грех...

— Ты говоришь: грех?

— Смертный грех...

— Ничего не понимаю...

— Всякое дыхание да хвалит...

— Что хвалит?., скотина!., винительного падежа нет в твоей речи!., черт ты этакой!.. По какому вопросу по­знается винительный падеж?

— По вопросу «кого, что?»

— Так кого же хвалит? что хвалит? черт ты этакой, отвечай!

— Черта хвалит.

Ливанов посмотрел на него злобно...

— Ты это сериозно говоришь? — спросил он.

— Вот тебе крест. Ученик перекрестился.

— Ты мне сказал «тебе»?

— Я, тебе, мне, мною, обо всех...

— Уйди!., убью! — отвечал, озлившись, Ливанов.— Прошу тебя, уйди!.. Я в пьяном виде не ручаюсь за себя...

— Он ушел, — говорит ученик...

— Он?.. Что мне за дело до него?., ты-то уйди!.. Черт же с тобой, скотина,— говорит опьяневший педагог, стуча по столу кулаком...— Не хочешь уйти? Так я же уйду... Я пьян... Я уйду...

Учитель после этих слов неожиданно встает со стула и направляется к двери. Его провожают хохотом, криком, визгом и лаем...

— Это всё пустяки, — говорил он,— в жизни всё пу­стяки, — и выходит на лестницу...

Лишь только он ступил на первую ступеньку, как тот же секундатор, следивший за ним, схватил его за ногу. Пьяный педагог полетел с лестницы вниз головою. Счастье его, что он не переломал себе ребер...

— Оступился, черт возьми,— говорил перепачканный учитель, вставая на площадке, у которой кончалась лест­ница.

Подле него уже очутился секундатор, дернувший его за ногу...

— Вы, кажется, замарались? — спрашивает он. — По­звольте, я вас почищу.

— Не надо, друг мой, вовсе не надо... Всё пустяки... Учитель наконец ушел домой.

Вот каков был Павел Алексеевич Ливанов в пьяном естестве.

Описанная нами сцена была в четверг. В субботу Лива­нов явился в трезвом естестве. Ученики держали себя, как и Ливанов, иначе — прилично, разумеется прилично по-бур­сацки. С Ливановым, когда естество его переменялось, из пьяного переходило в трезвое, шутить было опасно. Вообще Ливанов был не дурной человек; хотя как учитель не выдавался из среды своих товарищей; но по крайней мере он не запорывал своих учеников до отшибления за­тылка... Лобов, Долбежин и Батька были представителями террора педагогического, Краснов и Разумников — предста­вителями прогрессивного бурсацизма, а Ливанов был ка­кая-то помесь тех и других: иногда строг до лобнических размеров, иногда добр бестолково. Во всяком случае, не любили шутить с Ливановым, когда он был в трезвом ес­тестве...

Карась не выходил на сцену, когда был пьян Ливанов, но сегодня, когда шутки с Ливановым были опасны, он ре­шился на скандалы...

Хотя Карась сидел в Камчатке и заявил своему авдитору «ноль навеки», но он был все-таки довольно любозна­тельная рыба. Вышел такой случай. Однажды от нечего де­лать Карась рвал арифметику Куминского; он в этом заня­тии прошел уже до деления. Тут его злодеяния вдруг прекратились. «Деление? — подумал он.— А ведь я знаю де­ление... А дальше что?.. Именованные числа... Это что за штука?.. Сначала узнаю, а потом раздеру...» Остановив­шись на такой мысли, он стал читать Куминского и без посторонних пособий понял именованные числа. «Дальше дроби — это что такое?» — сказал он. Понял он и дроби... Все это было пройдено им в три приема. Значит, когда захочет человек учиться, то можно обойтись и без розги. «Дальше что? десятичные дроби... Не хочу читать... До­вольно». После этого он Куминского обратил в клочья. За­дано было о «приведении дробей к одинаковому знаме­нателю», и хотя у Карася стоял в нотате ноль, однако он знал урок, приготовив его без всякого поощрения и принуж­дения гораздо ранее, чем требовалось...

Учитель вызвал к доске Секиру. Секира, несмотря на то, что был авдитор, путался...

— Дурак, — сказал ему Ливанов...

— Дурак и есть, — подтвердил Карась из Камчатки...

— Кто это говорит? — рассердившись, спросил Лива­нов... Ему дерзким показался отзыв Карася...

— Я, — отвечал Карась. — Помилуйте, Павел Алексеевич, не умеет привести к одному знаменателю: ну не дурак ли?

— Ах ты скотина! — закричал Ливанов.

— Помилуйте же, Павел Алексеевич. Я сижу в Камчат­ке; значит, дурак из дураков, а все-таки «приведение зна­менателей» знаю!

— Если же ты не сделаешь мне «приведения», я тебя запорю...

— Запорите...

— К доске!..

Карась вышел и отлично ответил урок...

— Ну, не правду ли я сказал, что дурак он? — говорил Карась, показывая на Секиру. — Даже я умею это сделать.

Ливанов подошел к Карасю и Секире.

— Дай мел,— сказал он Карасю...

— Извольте...

Взявши в руки мел, Ливанов сделал на лице Секиры крупный крест. Делая крест, он говорил:

— Пентюх, перепентюх, выпентюх!..

— Ну, дурак и есть, — подтверждал Карась...

После этого Карась отправился в Камчатку. Развлечен­ный на несколько минут своим ответом, он, однако, скоро начал скучать. Пришла ему на мысль предстоявшая опас­ность неотпуска домой на святую. Злость на него нашла, которую он и выместил на грифельной доске, попавшей ему под руки. Сняв с краев ее боковые планки, он хотел обра­тить их в щепы, но, приложив палец ко лбу, сказал себе: «Подожди, дружище, тут выйдет скрипка». Из трех планок он сделал треугольник, к вершине его прикрепил четвертую, в треугольнике натянул веревочные струны, добыл из розог, лежавших в печке, по соседству его, прут, из которого смастерил смычок, и таким образом устроил нечто вроде цевницы... Это заняло его на время, но в голову его опять приходит мысль о пасхе. «Черти, — думал он, — неужли так-таки и не пустят на пасху?.. Лучше бы пересекли пополам! Сколько хочешь секи, мне все одно». — «Так ли?» — реф­лектирует он. «А вот попробуем». Карась берет свою цев­ницу и начинает водить по ней смычком, то есть розгой...

Раздается на весь класс страшный визг, произведенный Карасем для скандала.

— Кто это? — спрашивает изумленный учитель.

— Я это, — отвечает храбро Карась...

Визг был до того неожидан и неуместен, что учитель растерялся...

— Что это значит?

— Ничего не значит.

— Скотина...

Карась сел спокойно. Учителя поразил этот случай, и потому только он не отпорол Карася...

«Врешь, — думает между тем Карась, — ты меня отпо­решь!» — и берет в свои руки цевницу...

Раздается еще сильнейший его визг...

Ливанов на этот раз вышел из себя. Он, озлобленный, бросается к Карасю. Карась же становится коленями на ребро парты...

— Я наказан, — говорит он при приближении к нему Ли­ванова...

— Стой, скотина, весь класс...

— Буду стоять.

Учитель недоумевает, что сталось с Карасем. Однако мало-помалу он успокаивается.

«Нет, ты меня отпорешь!» — думает Карась...

Берет он в руки цевницу и, водя по ней прутом, произ­водит третий, сильнейший визг...

На этот раз Ливанов совершенно сбесился. Он бросил­ся на Карася с поднятыми кулаками...

— Убью, мерзавец!

Карась струсил, видя разъяренного учителя, и когда Ли­ванов подбежал к нему, он вскочил на ноги и понесся над головами товарищей, по партам, к двери, за которою и скрылся.

Учитель долго не мог прийти в себя.

Долго ходил учитель по классу. Он был страшно оз­лоблен и в то же время изумлен. «Понять не могу, — ду­мал он, — что сталось с этим мерзавцем?» Факт выходил своею оригинальностию из ряда обыкновенных фактов, и, должно быть, именно это обстоятельство сделало то, что Ливанов не донес о Карасиных деяниях инспектору. Иначе Карасю пришлось бы целую неделю таскать из своего тела прутья: за подобные его дерзости в бурсе драли жестоко, до того жестоко, что после сечения относили в больницу на рогожке. Счастье Карася...» [с. 403—410].

 

 







Дата добавления: 2015-10-12; просмотров: 195. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.009 сек.) русская версия | украинская версия