Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Продвижение территорий средствами PR на примере города Бердска Новосибирской области 6 страница




героических деяний похода, вызвался поехать на Крит, чтобы убить чудовище:

Через Критское море помчался корабль...

Вез он Тесея, и семь девушек, и семь юношей.

 

Черные паруса развевались на мачтах корабля; под белыми парусами должен

был Тесей вернуться домой, если замысел его удастся. Ариадна, дочь Миноса,

увидев идущего на смерть героя, потеряла покой и сердце. Она вручила Тесею

меч и клубок нитей, чтобы он не запутался в лабиринте; конец нити она

держала в руках, когда отправился он к Минотавру. В ужасной схватке Тесей

одолел чудовище, благодаря нити нашел обратную дорогу и вместе с Ариадной и

друзьями поспешил домой. Но так взволнован был он неожиданным спасением, что

позабыл сменить паруса. Эгей, отец его, увидев черные паруса, принял их за

символ смерти и, решив, что сын его погиб, бросился с высокой скалы в море.

Могла ли эта легенда объяснить содержание рисунков? На одном из них

были изображены две девушки и юноша, играющие с быком. Но действительно ли

это была игра? Может быть, здесь речь шла о чем-то более серьезном? Быть

может, даже о жизни и смерти? Может быть, на картине было изображено

жертвоприношение Минотавру, чье имя в свою очередь, возможно, означало "бык

Миноса"?

Чем чаще обращались к легенде, тем больше возникало вопросов; однако

то, что в легенде содержалось зерно истины, было неоспоримо: лабиринт лежал

у всех перед глазами. Можно было принять и то предположение, что легендарная

победа Тесея была слишком символическим изображением победы, одержанной

прибывшим с материка завоевателем, который разрушил дворец Миноса. Но то,

что акт личной мести Миноса, потребовавшего за своего убитого сына

неслыханные жертвоприношения, мог послужить причиной гибели его царства, -

представлялось совершенно невероятным.

И тем не менее царство было разрушено, разрушено так внезапно и так

основательно, что у нападавших не нашлось даже времени что-либо увидеть,

что-нибудь услышать, чему-нибудь научиться; оно было разрушено так же

основательно, как три тысячелетия спустя царство Монтесумы, которое

уничтожила кучка пришлых испанцев, не оставив от него ничего, кроме руин и

мертвых камней.

Проблема происхождения и гибели богатого народа, населявшего в свое

время Крит, и поныне остается главной проблемой для всех археологов, для

всех ученых, занимающихся древнейшим периодом античной истории.

Согласно Гомеру, остров населяли пять различных народов. Геродот

утверждает, что Минос не был греком, Фукидид же свидетельствует об обратном.

Эванс, который главным образом занимался именно этим вопросом, склоняется к

гипотезе об африканско-ливийском происхождении населения Крита. Эдуард

Маейр, крупнейший знаток античной истории, пишет, что они, вероятно, пришли

не из Малой Азии. Дерпфельд, старый сотрудник Шлимана, выступил в 1932 году

- в возрасте восьмидесяти лет - против Эванса, утверждая, что

крито-микенское искусство зародилось в Финикии.

Где та нить Ариадны, которая поможет выбраться из этого лабиринта "за"

и "против"?

Такой спасительной нитью могла бы стать письменность. Из-за нее,

собственно, Эванс и приехал в свое время на Крит. Уже в 1894 году он дал

первое описание критских письмен; он нашел бесчисленное множество

идеографических надписей, а вблизи Кносса - около двух тысяч глиняных

табличек со знаками линейного письма. И все же Ганс Иенсен в своем

появившемся в 1935 году солидном труде "Письмо" весьма трезво заключил, что

"расшифровка критской письменности еще только начинается и у нас нет пока

еще никакой ясности в вопросе о том, что она собой представляла".

Столь же неясным, как происхождение народа, населявшего Крит, и его

письменности, предстает конец критского царства. Смелых теорий здесь хоть

отбавляй. Эванс различал три ясные стадии разрушения;

дважды дворец отстраивался заново, в третий раз от него остались одни

развалины.

Если мы бросим ретроспективный взгляд на историю тех дней, мы увидим

кочующие орды пришельцев с Севера, из Дунайских стран, а возможно, и из

южной России, которые вторгаются в пределы Греции, нападают на ее города,

разрушают Микены и Тиринф. Это вторжение варварских народов все ширится и в

конце концов приводит к гибели цивилизации. Немного позже мы видим новые

орды, на этот раз дорийцев; они изгоняют ахейцев, но сами в еще меньшей

степени, чем ахейцы, способны принести какую-нибудь культуру; и если ахейцы

были грабителями, которые все награбленное обращали в свою собственность,

если они все-таки были достойны упоминания в гомеровских песнях, то дорийцы

были просто-напросто разбойниками, которые умели лишь разрушать; и все-таки

с их приходом начинается новая глава в истории Греции.

Так обстояло дело по словам одних, а что говорят об этом другие?

Эванс считал, что разрушение минойского дворца должно было быть

следствием какого-то природного катаклизма. Классический пример подобного

происшествия - Помпеи. При раскопке Кносского дворца Эванс наткнулся на те

же признаки внезапной и насильственной гибели и разрушения, что и д'Эльбеф и

Венути у подножия Везувия: брошенные орудия труда, оставшиеся незавершенными

различные изделия и произведения искусства, внезапно прерванная домашняя

работа. У него сложилась своя теория, которую ему было суждено проверить на

собственном опыте. 26 июня 1926 года в 21 час 45 мин. Эванс, лежа в постели,

читал книгу; внезапно он ощутил сильный подземный толчок. Его кровать

сдвинулась с места, стены дома дрожали. Кругом падали какие-то предметы, из

опрокинувшегося ведра лилась вода. Земля сначала вздыхала и стонала, а потом

взревела так, словно ожил легендарный Минотавр. Но толчок был

непродолжителен, и, когда все успокоилось, Эванс соскочил с кровати выбежал

на улицу. Он мчался к дворцу. Но, как оказалось, его реконструкции с честью

выдержали экзамен: везде, где только было можно, он с самого начала

употреблял стальные подпорки и балки. Однако во всех окрестных деревнях и в

столице Кандли землетрясение произвело ужасные разрушения.

Таковы были личные впечатления Эванса, которые подкрепили его гипотезу:

он исходил из того, что Крит - один из наиболее подверженных землетрясениям

районов Европы, и поэтому его гипотеза сводилась к тому, что только сильное

и внезапное землетрясение, способное расколоть землю и поглотить все

созданное человеком, только сильнейший подземный толчок был в состоянии до

такой степени разрушить дворец Миноса, что на его месте нельзя было

построить уже ничего, кроме двух-трех жалких хижин.

Вот, собственно, и все об Эвансе. Некоторые не разделяют его воззрений.

Будущее внесет ясность в этот вопрос. Несомненно одно; Эванс сумел замкнуть

круг, первые очертания которого фанатик Шлиман увидел в Микенах. Оба они - и

Шлиман и Эванс - были первооткрывателями. Теперь дело за исследователями:

они должны найти нить Ариадны. Где зажжена лампа, при свете которой трудится

будущий расшифровщик критской письменности? Лампа, которая способна осветить

прошлое, более трех тысяч лет остававшееся в темноте?

Этим вопросом я в 1949 году и закончил главу. Но уже в середине 1950

года на него был получен первый ответ: Эрнст Зиттиг, профессор из Тюбингена,

разрешил ту самую проблему, над которой сорок лет трудился финский ученый

Сундвелл, а кроме него, немец Боссерт, итальянец Мериджи, чешский ученый

Грозный (он расшифровал хеттские клинописные тексты из Богазкея) и Алиса

Кобер из Нью-Йорка, которая в 1948 году, разочаровавшись, объявила: "Не зная

ни языка, ни письменности, эти надписи нельзя расшифровать".

Казалось, Зиттиг достиг большого успеха: ему первому удалось

последовательно применить в работе над расшифровкой критских письмен

выработанную в ходе двух мировых войн методику дешифровки военных

шифрованных сообщений - своего рода искусство или даже науку, в основе

которой лежит статистически-математический метод подсчета. Для разрешения

проблем античной филологии он расшифровал 11, а позднее 30 знаков так

называемого Критского линейного письма В.

В середине 1953 года пришел второй ответ: англичанину Майклу Вентрису

попала в руки найденная не так давно в Пилосе глиняная табличка с группой

знаков, не исследованных Зиттигом. Вентрису удалось свободно прочитать ее,

ибо оказалось, что текст написан по-гречески, хотя не на основе греческого

алфавита. Таким образом, отпала часть толкований Зиттига и в то же время

началась новая борьба, которая окончится еще не скоро.

Античная филология находится накануне окончательного разрешения

интересующей ее проблемы, однако ее разрешение ставит сразу же еще одну,

гораздо более широкую проблему перед всей наукой о древности: почему, из

каких побуждений на Крите - центре самостоятельной высокоразвитой культуры -

за шестьсот лет до Гомера писали по-гречески местными письменами, на языке

народа, который в те времена отнюдь еще не был высокоразвитым? Может быть,

эти два языка существовали параллельно? А может быть, неверна вся наша

древнегреческая хронология? Не возникает ли снова "проблема Гомера"?

 

 

КНИГА ПИРАМИД

 

"Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!"

Наполеон

 

"Те, кто строил из гранита, кто замуровывал камеру в пирамиду, создавая

прекрасные творения...

их жертвенные камни так же пусты, как и тех уставших, которые покоятся

на берегу,

не оставив после себя наследников".

Из древнеегипетского папируса

"О мать Нейт! Простри надо мной свои крылья, извечные звезды..."

Надпись на саркофаге Тутанхамона

 

Глава 9

ПОРАЖЕНИЕ ОБОРАЧИВАЕТСЯ ПОБЕДОЙ

У истоков археологического открытия Египта стоят Наполеон I и Виван

Денон - император и барон, полководец и человек искусства. Часть пути они

прошли вместе; они были хорошо знакомы, хотя были совершенно разными людьми.

Оба они умели держать перо в руках, но из-под пера одного выходили приказы,

декреты и своды законов, а другого - легкомысленные, безнравственные, даже

порнографические новеллы и рисунки, которые принадлежат к числу "раритетов

для любителей"; тот факт, что именно Денон принял участие как

специалист-искусствовед в египетской экспедиции Наполеона, явился одной из

тех счастливых случайностей, значение которых в полной мере выявляет лишь

будущее.

17 октября 1797 года был подписан мир в Кампо-Формио. Итальянский поход

окончился, и Наполеон возвратился в Париж.

"Героические дни Наполеона позади!" - писал Стендаль. Он ошибался.

Героические дни еще только начинались. Но еще до того, как Наполеон, подобно

комете, осветил, а потом опалил всю Европу, он отдался "безумному замыслу,

порожденному больной фантазией". Беспокойно расхаживая из угла в угол в

узкой комнатушке, пожираемый честолюбием, сравнивая себя с Великим

Александром, отчаявшись в несвершенном, он писал: "Париж давит на меня так,

словно на мне свинцовые одежды. Ваша Европа - это кротовая нора. Только на

Востоке, где живут шестьсот миллионов человек, могут быть основаны великие

империи и осуществлены великие революции". (Впрочем, высокая оценка Египта

как двери на Восток значительно старше: Гете предсказал и политически верно

оценил значение строительства Суэцкого канала, а еще ранее Лейбниц, в 1672

году, составил доклад Людовику XIV, в котором он совершенно правильно - в

смысле последующего политического развития - изложил значение Египта в

политике создания французской империи.)

19 мая 1798 года с флотом в триста двадцать восемь кораблей, имея на

борту тридцать восемь тысяч солдат и офицеров (почти столько же, сколько

было у Александра, когда он отправился на завоевание Индии), Наполеон вышел

из Тулона в открытое море. Цель: через Мальту на Египет.

План Александра! Для Наполеона Египет тоже не был самоцелью: его взгляд

проникал дальше, в Индию. Поход за море был попыткой нанести Англии,

неуязвимой в своем центре - Европе, смертельный удар на периферии. Нельсон,

командующий английским флотом, тщетно крейсировал целый месяц в Средиземном

море: дважды он был от Бонапарта чуть ли не на расстоянии пушечного выстрела

и оба раза упускал его.

2 июля Наполеон вступил на египетскую землю. После изнурительного

перехода по пустыне солдаты купались в Ниле, а затем перед ними возник Каир,

словно видение из "Тысячи и одной ночи", с тонкими башнями своих четырехсот

минаретов, с куполом мечети Джали аль-Ашар. Но рядом с множеством

изумительных по своему изяществу и филигранной орнаментике зданий,

вырисовывавшихся в туманной дымке рассвета, рядом с великолепием этого

утопающего в роскоши волшебного мира ислама были видны силуэты гигантских

сооружений. Расположенные напротив серо-фиолетовой стены гор Маккатама, они

вздымались прямо из желтой суши пустыни; это были пирамиды Гизэ, холодные,

огромные, отчужденные - окаменевшая геометрия, немая вечность, свидетели

того мира, который был мертв уже тогда, когда ислам еще не родился.

Солдатам было не до восхищения и удивления; перед ними лежало мертвое

прошлое, Каир был волшебным будущим, а сейчас им противостояло воинственное

настоящее - армия мамелюков: десять тысяч великолепно обученных всадников,

танцующие от нетерпения кони, сверкающие ятаганы, и впереди - владыка Египта

Мурад в окружении двадцати трех беев, на белоснежном коне, в зеленом

тюрбане, усыпанном бриллиантами. Указав на пирамиды, Наполеон воскликнул:

"Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!" Это было не

только обращение полководца к солдатам, психолога к массам - это был вызов

человека Запада мировой истории.

Сражение было жестоким, и победил не фанатизм мусульман, а европейская

выучка, победили европейские штыки. Бой превратился в бойню. 25 июля

Бонапарт вошел в Каир. Казалось бы, половина пути в Индию уже пройдена, но 7

августа произошло морское сражение при Абукире. Нельсону удалось наконец

обнаружить французский флот, и он обрушился на него, словно карающий ангел.

Наполеон попал в западню. Египетская авантюра была обречена. Операция

тянулась еще год; еще были победы: победа генерала Дезэ в Верхнем Египте, а

в самом конце - победа Наполеона в битве у Абукира, у того самого Абукира,

который оказался свидетелем разгрома и уничтожения его флота. Но еще больше

этот год был знаменателен нуждой, голодом, холерой, а многим он принес и

слепоту - следствие египетской глазной болезни, которая превратилась в

постоянного спутника всех походов и даже получила у ученых специальное

название "Ophthalmia militaris".

19 августа 1799 года Бонапарт бежал, бросив свою армию. А 23 августа он

стоял на борту фрегата "Муирон" и смотрел, как погружались в море берега

страны фараонов. Отвернувшись, он обратил свой взор к Европе.

Последствием этой неудавшейся в военном отношении экспедиции Наполеона

было политическое открытие современного Египта и научное открытие древнего.

На кораблях французского флота находились не только две тысячи пушек, но и

сто семьдесят пять "ученых штатских", а кроме того, библиотека с едва ли не

всеми, какие только возможно было отыскать во Франции, книгами о стране на

Ниле и несколько десятков ящиков с научной аппаратурой и измерительными

приборами.

Весной 1798 года Наполеон впервые ознакомил ученых в большом зале

заседаний Institut de France со своими планами. Держа в руках двухтомное

"Путешествие по Аравии" Нибура, твердо постукивая по кожаному переплету

указательным пальцем в подтверждение своих слов, он говорил о задачах науки

в Египте. Несколько дней спустя на борту его кораблей стояли астрономы и

геометры, химики и минералоги, специалисты в области техники и ориенталисты,

художники и писатели. Среди них - своеобразный человек, рекомендованный

Наполеону в качестве рисовальщика легкомысленной Жозефиной.

Его полное имя было Доминик Виван Денон. При Людовике XV он был

хранителем коллекции древностей и слыл любимцем Помпадур. Будучи секретарем

посольства в Петербурге, он пользовался расположением Екатерины. Светский

человек, ценитель прекрасного пола, дилетант во всех областях изящных

искусств, всегда полный сарказма, насмешливый и остроумный, он умел быть в

дружеских отношениях со всем светом. Находясь на дипломатической службе в

Швейцарии, он частенько навещал Вольтера и написал знаменитый "Завтрак в

Ферне". Другой рисунок - "Молитва пастухов", исполненный в манере

Рембрандта, - помог ему даже стать членом Академии. Наконец, во Флоренции, в

насыщенной искусством атмосфере тосканских салонов, его настигла весть о

начале Великой французской революции. Он поспешил в Париж. Еще недавно

посланник, gentilhomme ordinaire, богатый, независимый человек, он нашел

свое имя в эмигрантском списке и узнал, что его поместья отобраны в казну, а

состояние конфисковано.

Обедневший, одинокий, многими преданный, он влачил убогое

существование, скитался по жалким углам, жил на деньги, вырученные от

продажи того или иного рисунка, бродил возле рынка, видел, как на Гревской

площади падали головы многих из его бывших друзей, и так до тех пор, пока не

нашел неожиданного покровителя - Жака-Луи Давида, великого художника

революции. Он получил возможность гравировать давидовские эскизы костюмов,

те самые эскизы, которые должны были революционизировать и моду. Этим он

завоевал расположение Неподкупного; едва ступив на паркет после грязи

Монмартра, по которой ему пришлось бродить, он, найдя применение своему

дипломатическому таланту, получил от Робеспьера обратно свои имения, был

вычеркнут из эмигрантского списка. Он познакомился с красавицей Жозефиной де

Богарнэ, был представлен Наполеону, понравился ему и таким образом стал

участником египетского похода. Вернувшись из страны на Ниле, теперь уже

испытанный, признанный, пользующийся всеобщим уважением, он был назначен

генеральным директором всех музеев. Следуя по пятам за Наполеоном,

победителем на полях сражений всей Европы, он организовывал художественные

трофеи (называя это собиранием) и в результате положил основание одной из

величайших коллекций Франции.

Коль скоро его дилетантские занятия живописью и рисованием принесли ему

такой большой' успех, он имел все основания надеяться добиться не меньшего

успеха и на литературном поприще. Невозможно, доказывали в одном обществе,

написать настоящую любовную историю, сохраняя благопристойность. Денон

заключил пари и через двадцать четыре часа положил на стол "Le Point de

lendemain" - новеллу, которая завоевала ему особое место в литературе,

которая известна среди знатоков как наиболее деликатная в своем жанре и о

которой Бальзак сказал: "...это великолепное руководство для мужей, а для

людей холостых - бесценная картина нравов последнего столетия".

Ему принадлежит также и "Oeuvre Priapique" - впервые появившийся в 1793

году сборник гравюр, который содержит в себе все, что обещает заглавие, и в

своей фаллической ясности не оставляет желать ничего лучшего. Любопытно, что

публицисты-археологи, основательно занимавшиеся Деноном, кажется, даже не

подозревали об этой стороне его деятельности. Не менее забавно и то, что

такой добросовестный историк культуры, как Эдуард Фукс, посвятивший как

исследователь нравов целый раздел своей книги Денону-порнографу, в свою

очередь, кажется, ничего не знал о той важной роли, которую сыграл Денон в

годы становления египтологии.

Между тем этот разносторонний, во многих отношениях удивительный

человек совершил дело, о котором нельзя забыть. Если Наполеон, завоевав

Египет с помощью оружия, все-таки не смог удержать его в своих руках более

года, то Денон, завоевав страну фараонов с помощью карандаша, сохранил ее

для вечности и открыл ее нашему сознанию.

Когда он, до этого лишь салонный завсегдатай, впервые ступил на

египетскую землю, почувствовал знойное дыхание пустыни, увидел, полу

ослепленный, бесконечную рябь песков, он, должно быть, пришел в восторженное

состояние, которое уже не покидало его: огромные руины доносили до него,

казалось, дыхание пяти ушедших в прошлое тысячелетий.

Его прикомандировали к Дезэ, который вместе со своей армией устремился

по следам предводителя мамелюков Мурада в Верхний Египет. И, несмотря на то

что ему уже шел пятьдесят второй год, а генерал, выказывавший ему

расположение, годился по возрасту ему в сыновья, Денон не считался ни с

лишениями, ни с трудностями, связанными с климатом, вызывая восторг и

удивление солдат, многие из которых были еще совсем юными. Его можно было

видеть и скачущим во весь опор на своей заморенной лошаденке в авангарде и

задумчиво плетущимся в хвосте обоза. Рассвет уже не заставал его в палатке.

Он рисует и на остановках и на марше, он не расстается со своей папкой даже

во время скудного обеда. "Тревога!" Он ввязывается в перестрелку,

воодушевляет солдат, размахивая своей папкой... Вдруг какая-то сцена

привлекает его внимание, и он забывает обо всем на свете, забывает, где

находится, - он рисует...

Потом он стоит перед иероглифами: он ничего о них не знает, и нет

никого рядом, кто мог бы удовлетворить его любознательность. Он срисовывает

их на всякий случай и, не будучи специалистом, все же правильно подмечает

самое главное, самое важное, различая три вида иероглифов - "углубленные",

"выпуклые" и "en creux", - и приходит к правильному заключению, что они

относятся к разным эпохам. В Саккара он делает рисунок ступенчатой пирамиды,

в Дендера - грандиозных руин строений эпохи Нового царства; он без устали

носится по развалинам Стовратных Фив и впадает в отчаяние, если приказ о

выступлении приходит раньше, чем он успевает запечатлеть в своих рисунках

все, что предстает перед его глазами. Бранясь, он сгоняет двух-трех

слоняющихся без дела солдат, и они еще успевают в спешке, второпях очистить

от песка голову статуи, привлекшую его внимание. Авантюристический поход

продолжается. Войска доходят до Асуана, до Первого порога. В Элефантине

Денон зарисовывает очаровательный окруженный колоннами небольшой храм

Аменхотепа III, и этот отличный рисунок останется единственным изображением

храма, ибо в 1822 году он будет разрушен. И когда войска поворачивают назад,

направляясь домой (победа под Седиманом одержана: Мурад-бей разбит

наголову), барон Доминик Виван Денон увозит в своих бесчисленных папках

добычу более ценную, чем трофеи, которыми поживились солдаты, захватившие

украшения мамелюков, ибо, как бы ни воспламенялось его художественное

воображение в чужих краях, от этого никогда не страдала точность его

рисунков. Он придерживался в своих рисунках того вполне применимого и к

научным целям реализма, который характеризовал произведения старых мастеров

и граверов на меди, не пренебрегавших ни одной деталью; не имея ни малейшего

понятия ни об импрессионизме, ни об экспрессионизме, они позволяли называть

себя ремесленниками и не воспринимали это как уничижительную кличку. Поэтому

его рисунки стали драгоценнейшим материалом для научных исследований и

изысканий. И в основном на его материалах был написан труд, который положил

начало египтологии, - "Описание Египта" ("Description de 1'Egypte").

Тем временем в Каире был основан Египетский институт. Пока Денон

занимался своими рисунками, остальные ученые и художники обмеривали и

считали, изучали и собирали то, что они нашли на поверхности. Материал,

никем еще не обработанный и загадочный, лежал прямо сверху и был так богат,

что не было никакой необходимости браться за лопату. Кроме отливок, записей,

копий, рисунков, различных образцов флоры и фауны, минералов, в это собрание

попали двадцать семь скульптур, в большинстве разбитых, и несколько

саркофагов. Была здесь и находка совершенно особого рода: черная

отполированная базальтовая стела - камень с высеченной тремя различными

письменами надписью на трех разных языках; этот камень получил широкую

известность как "Трехъязычный камень из Розетты", и ему было суждено стать

ключом ко всем тайнам Египта.

Но после капитуляции Александрии в сентябре 1801 года Франции пришлось,

как она ни противилась этому, передать Англии захваченные египетские

древности. Генерал Хатчинсон доставил транспорт, и Георг III передал

драгоценные обломки, являвшиеся в те времена необычайной редкостью, в

Британский музей. Казалось, усилия Франции остались втуне, год работы

потрачен бессмысленно, а те ученые, которые стали жертвой египетской

болезни, совершенно напрасно лишились зрения. И вдруг выяснилось, что и

того, что доставлено в Париж, с избытком хватит на целое поколение ученых:

оказалось, что со всего материала сняты копии; первым, кто зримо и

основательно изложил результаты египетской экспедиции, был Денон, который в

1802 году опубликовал свое "Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту"

("Voyage dans la Haute et la Basse Egypte"). Одновременно Франсуа Жомар,

опираясь на материалы научной комиссии, и прежде всего на материалы Денона,

приступает к составлению того труда, которому было суждено единственный раз

в истории археологии ввести сразу в современный мир совершенно неведомую до

тех пор цивилизацию, хотя, правда, и не полностью исчезнувшую, как,

например, троянская, но по меньшей мере столь же древнюю, да и не менее

загадочную, о существовании которой было до того дня известно лишь некоторым

путешественникам.

"Описание Египта" выходило в свет на протяжении четырех лет в 1809-1813

годах. Впечатление, которое произвели эти 24 увесистых тома, было

колоссальным; его можно сравнить разве только с сенсацией, вызванной

впоследствии первой публикацией Ботта о Ниневии, а еще позднее книгой

Шлимана о Трое. В наш век всеобщего распространения ротационных машин трудно

себе представить, какое значение имели великолепные содержательные издания

тех времен с бесчисленными, нередко красочными гравюрами, в роскошных

переплетах, доступные лишь зажиточным людям, которые бережно хранили их,

видя в них сокровищницы знания. Ныне, когда любое ценное научное открытие

мгновенно становится достоянием всего света, распространяясь и размножаясь в

гигантских масштабах посредством фотографии, печати, кино, радио,

сталкиваясь с другими публикациями - одной крикливее другой, - которые

каждый может приобрести и тут же забыть о них, ибо его внимание всецело

поглотит очередная новинка, ныне, когда ничто уже не хранится столь бережно,

когда ценное и значительное подчас теряется среди макулатуры, - можно лишь с

большим трудом представить себе, какое волнение охватывало людей, когда они

получали первые тома "Описания" и видели никогда не виденное, читали о

никогда не слышанном, узнавали о жизни, о былом существовании которой они до

сих пор и не подозревали. Заглянув в глубь прошедших веков, они пришли в еще

более благоговейное волнение, чем мы, ибо культура Египта была значительно

более древней, чем любая известная в те времена, а сам Египет был стар уже

тогда, когда первые собрания на Капитолии положили основание политике

римской державы. Он был древен и занесен песками уже в те времена, когда

германцы и кельты охотились в лесах Северной Европы на медведей. Его

замечательная культура существовала уже тогда, когда еще только начинала

править первая египетская династия, - с этого времени можно говорить о







Дата добавления: 2015-08-30; просмотров: 208. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.04 сек.) русская версия | украинская версия