Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Продвижение территорий средствами PR на примере города Бердска Новосибирской области 9 страница




предположить, упоминалось имя царя, группа знаков была обведена овальной

рамкой, так называемым картушем, как его стали называть впоследствии.

Что могло быть очевиднее предположения, что именно в картуше и выделено

единственно достойное быть выделенным слово - имя царя? С другой стороны, не

кажется ли, что мысль подписать под каждым знаком, составляющим имя

Птолемея, соответствующую букву и тем самым отождествить восемь

иероглифических знаков с восемью буквами алфавита доступна любому школьнику?

Рассматриваемые ретроспективно, все великие идеи кажутся простыми. Но

то, что сделал Шампольон, означало разрыв с гораполлоновской традицией,

которая на протяжении четырнадцати веков вносила величайшую сумятицу в умы

исследователей. В то время никто не мог умалить заслуги Шампольона; открытие

его тотчас получило блестящее подтверждение. В 1815 году был найден так

называемый Обелиск из Филе. Археолог Бенкс в 1821 году доставил его в

Англию. На этом обелиске (второй Розеттский камень!) было высечено две

надписи: одна греческая, другая иероглифическая. И снова, так же как и в

розеттской надписи, здесь было заключено в картуш имя Птолемея.

Однако здесь была еще одна группа знаков, обведенных овалом, и

Шампольон, руководствуясь греческим текстом, предположил здесь имя

египетской царицы Клеопатры (эта мысль тоже представляется сейчас весьма

нехитрой). И вот, когда Шампольон выписал обе группы знаков, расположив их

одну под другой, и когда в имени "Клеопатра" знаки 2, 4 и 5 совпали с 4, 3 и

1 в имени "Птолемей", - ключ к дешифровке иероглифов был найден! Только ли

ключ к неизвестной письменности? Нет, ключ ко всем тайнам Египта.

Сегодня мы знаем, как бесконечно сложна иероглифическая система.

Сегодня студент как само собой разумеющееся принимает то, что в те времена

еще было не познано, изучает то, что Шампольон, основываясь на своем первом

открытии, добыл тяжелым трудом.

Сегодня мы знаем, какие изменения претерпела иероглифическая

письменность в своем развитии от древних иероглифов до курсивных форм так

называемого иератического письма, а впоследствии до так называемого

демотического письма - еще более сокращенной, еще более отшлифованной формы

египетской скорописи; современный Шампольону ученый не видел этого развития.

Открытие, которое помогало ему раскрыть смысл одной надписи, оказывалось

неприменимым к другой. Кто из нынешних европейцев в состоянии прочитать

рукописный текст XII века, даже если этот текст написан на одном из

современных языков? А в разукрашенной буквице какого-либо средневекового

документа не имеющий специальной подготовки читатель вообще не узнает букву,

хотя от этих текстов, принадлежащих знакомой нам цивилизации, нас отделяют

не более десяти столетий. Ученый, изучавший иероглифы, имел, однако, дело с

чуждой, неизвестной ему цивилизацией и с письменностью, которая развивалась

на протяжении трех тысячелетий.

Сегодня не представляет никаких затруднений отличить фонетические знаки

от знаков-слов и знаков-определителей; это разграничение положило начало

классификации знаков и рисунков во всем их многообразии и различии; сегодня

никого не удивляет, если одна надпись читается справа налево, другая - слева

направо, а третья - сверху вниз, ибо теперь все знают, что это было присуще

определенному языку в определенное, ныне твердо установленное время.

Розеллини в Италии, Лееман в Нидерландах, де Руже во Франции, Лепсиус и

Брупп в Германии накопили множество фактов, сделали немало открытий. Десятки

тысяч папирусов были доставлены в Европу, расшифровывались все новые и новые

надписи на храмах, памятниках, гробницах. Посмертно опубликовали "Египетскую

грамматику" Шампольона (Париж, 1836-1841), им же составленный словарь

древнеегипетского языка (наряду с дешифровкой письменности Шампольон

занимался объяснением языка), а затем "Заметки" и "Памятники Египта и

Нубии". Основываясь на этих и позднейших исследованиях, науке удалось

сделать шаг от дешифровки к написанию, практически, правда, ненужный, но

которым можно было гордиться. В Египетском зале дворца в Сиденхеме написаны

иероглифами имена королевы Виктории и принца-консорта Альберта, ее мужа.

Иероглифическими знаками начертаны в Берлине годы основания Египетского

музея. Лепиус прибил к пирамиде Хеопса в Гизэ табличку, которая увековечила

в иероглифах имя Фридриха Вильгельма IV, организовавшего экспедицию. Будет

ли это лишним, если мы последуем за Шампольоном (человеком, который до

тридцати восьми лет знал Египет лишь по описаниям, но тем не менее заставил

заговорить его древние памятники) в его первом путешествии по стране пирамид

и если мы расскажем о его первых настоящих приключениях?

Не всегда кабинетному ученому дано лично убедиться в правильности своих

теорий путем непосредственных наблюдений. Нередко ему даже не удается

побывать в тех местах, где он мысленно пребывает на протяжении десятилетий.

Шампольону не было суждено дополнить свои выдающиеся теоретические

изыскания успешными археологическими раскопками. Но увидеть Египет ему

удалось, и он смог путем непосредственных наблюдений убедиться в

правильности всего, о чем передумал в своем уединении. Еще юношей, далеко

выходя в своих знаниях за рамки задачи дешифровки, он занимался хронологией

и топографией древнего Египта; поставленный перед необходимостью на

основании весьма недостаточных сведений определить во времени и

классифицировать ту или иную статую или надпись, он выдвигал одну гипотезу

за другой. Теперь, приехав в страну своих исследований, он попал примерно в

такое же положение, в каком очутился бы зоолог, сумевший по остаткам костей

и окаменелостей восстановить облик динозавра, если бы он внезапно перенесся

в меловой период и увидел бы это доисторическое животное в плоти и крови.

Экспедиция Шампольона (она продолжалась с июля 1828 года до декабря

1829 года) была поистине его триумфальным шествием.

Только официальные представители французских властей не могли забыть,

что некогда Шампольон считался государственным преступником (дело было

прекращено в связи с общим курсом политики монархии Людовика XVIII; точные

данные об этом отсутствуют). Местные жители прибывали толпами, стремясь

увидеть того, кто "может прочитать надписи на древних камнях". Шампольону

пришлось ввести железную дисциплину, чтобы заставить участников своей

экспедиции каждый вечер возвращаться на нильские корабли "Хатор" и "Исида"

под защиту "двух дружелюбных египетских богинь". Энтузиазм местных жителей

до такой степени воодушевил участников экспедиции, что они даже исполнили

перед египетским пашой Мухаммедом-беем "Марсельезу" и песни о свободе из

"Немой из Портичи". Но экспедиция не только развлекается, она работает.

Шампольон делает открытие за открытием. Он находит все новые и новые

доказательства, подтверждающие его теории. Одного взгляда ему достаточно,

чтобы разграничить по эпохам и классифицировать карьеры в каменоломнях

Мемфиса. В Мит-Рахине он открывает два храма и мертвый город. В Саккара, где

через многие годы сделает великие открытия Мариэтт, он находит упоминание о

некоем царе - Унасе - и безошибочно относит его царствование к ранней эпохе.

В Телль-Амарне он приходит к убеждению, что громадное сооружение, которое,

по мнению Жомара, служило для хранения зерна, на самом деле было не чем

иным, как большим храмом этого города.

А затем ему было суждено испытать чувство полного торжества: одно из

его утверждений, за которое шесть лет тому назад его наградили дружным

хохотом члены Египетской комиссии, как оказалось, полностью соответствовало

истине.

Корабли останавливаются в Дендера. Перед ними храм, один из самых

больших египетских храмов, тот, который - ныне это уже известно - начали

строить еще цари двенадцатой династии, могущественнейшие правители Нового

царства: Тутмес III, Рамсес Великий и его преемник. Сооружение этого храма

продолжалось при Птолемеях, а затем и при римлянах - Августе и Нерве; ворота

и внешняя сторона достраивались при Домициане и Траяне. Сюда после

труднейшего пешего перехода по пустыне пришли войска Наполеона, которых

буквально ошеломила представшая перед ними картина. Здесь приостановил

движение своей дивизии, мчавшейся по следам мамелюков, генерал Дезэ,

очарованный мощью и величием угаснувшего царства (какие сантименты с точки

зрения генерала XX века!).

Теперь здесь стоял Франсуа Шампольон, которому до мельчайших деталей

были знакомы все сообщения об этом храме, все его зарисовки и копии надписей

на нем - он столько раз беседовал о них с Деноном, сопровождавшим в свое

время генерала Дезэ. Была ночь, светлая, лунная египетская ночь, все кругом

было озарено каким-то необыкновенным сиянием; спутники Шампольона

настаивали, и он в конце концов сдался: пятнадцать исследователей во главе с

самим Шампольоном, словно одержимые, устремились к храму; "египтянин мог бы

принять их со стороны за бедуинов, европеец - за группу хорошо вооруженных

монахов-картезианцев".

Вот как описывается это в проникнутом еле сдерживаемым волнением

рассказе Лота - одного из участников экспедиции: "Мы мчимся наудачу сквозь

пальмовую рощицу, возникшую перед нами при свете луны, словно волшебное

видение. За ней - высокая трава, колючки, сплошная стена кустарника.

Вернуться? Нет, этого мы не хотим. Идти вперед? Но мы не знаем, как пройти.

Мы пробуем кричать, но в ответ доносится лишь отдаленный лай собак. И тут

"друг мы замечаем оборванного феллаха, который спит, приткнувшись к дереву.

В черных лохмотьях, едва прикрывающих тело, с палкой, он похож на демона

(ходячей мумией назовет его Шампольон). Он поднимается, дрожа от страха, -

неровен час, убьют... Дальше - еще один двухчасовой переход, и наконец мы у

цели - перед нами залитый светом храм. При виде этой картины мы пьянеем от

восторга. Дорогой мы пели, чтобы заглушить нетерпение, но здесь, перед

залитыми лунным светом пропилеями, чувства переполняют нас - под этим

портиком, опирающимся на гигантские колонны, царит глубокая тишина...

Таинственное очарование усугубляют глубокие тени; а снаружи - пленительный,

сверкающий лунный свет! Незабываемый контраст! Потом мы разжигаем в храме

костер из сухой травы. Новое волшебство, и вновь всеобщий взрыв восторга,

доходящий до исступления. Это было похоже на лихорадку, на сумасшествие. Мы

все были в экстазе. Однако все это было не волшебством, не фантазией, а

реальностью - мы находились под портиком храма в Дендера".

Но что же пишет об этом сам Шампольон? Участники экспедиции называют

его учителем, и в полном соответствии со своим положением он более сдержан.

Но и за его нарочито рассудительными словами чувствуется волнение: "Я не

буду пытаться описывать впечатление, которое, в частности, произвел на нас

портик большого храма. Можно рассказать о его размерах, но дать

представление о нем невозможно. Это - максимально возможное сочетание грации

и величия. Мы провели там в полном упоении два часа. Вместе с горсткой наших

феллахов бродили мы по залам, пытаясь при свете луны разобрать высеченные на

стенах надписи".

Это был первый большой, хорошо сохранившийся египетский храм, который

увидел Шампольон. Записи, сделанные им в эту ночь и в последующие дни,

свидетельствуют о том, какой интенсивной была жизнь этого человека в Египте;

он был настолько подготовлен ко всему - в мыслях, мечтах, помыслах, - что

ничто не казалось ему новым: везде он видел подтверждение своих взглядов,

своих теорий.

Большинство спутников Шампольона видели в храме, воротах, колоннах и

надписях всего-навсего камни и мертвые памятники. Необычные костюмы, в

которые они облачились, были для них лишь забавой, а для Шампольона - самой

жизнью. Все они остриглись наголо и повязали головы огромными тюрбанами. На

них были тканные золотом шерстяные куртки и желтые сапоги. "Мы носим их

ловко и с достоинством", - писал один из участников экспедиции, однако в его

словах чувствуется еле уловимая ирония. Шампольон же, которого и в Гренобле,

и в Париже называли египтянином, чувствовал себя в этом костюме - это

подтверждают все его друзья - совершенно свободно.

Он занят не только дешифровкой и интерпретацией. Ему приходят в голову

новые мысли, новые идеи. И, торжествуя, он доказывает Комиссии: этот храм

вовсе не храм Исиды, как это утверждают, а храм Хатор, богини любви. Больше

того - он вовсе не древний. Свой настоящий вид он приобрел лишь при

Птолемеях, а окончательно был достроен римлянами. Восемнадцать столетий -

это сравнительно небольшой срок, ведь им предшествовали тридцать столетий

истории Египта. Неизгладимое впечатление, которое храм произвел на

Шампольона в ту памятную лунную ночь, не помешало ученому отметить, что,

хотя этот памятник и представляет собой мастерское произведение зодчества,

"скульптуры, служащие ему украшением, - самого худшего стиля". "Пусть

Комиссия не обижается на мои слова, но барельефы храма в Дендера ужасны, это

и не может быть иначе, ибо они принадлежат периоду упадка. Искусство

скульптуры в те времена уже деградировало, что же касается зодчества - формы

искусства, менее подверженной изменениям, - то оно еще сохранилось во вполне

достойном египетских богов и восхищения последующих столетий виде".

Шампольон скончался три года спустя. Смерть его была преждевременной

утратой для молодой науки египтологии. Он умер слишком рано и не увидел

полного признания своих заслуг. Тотчас после его смерти появился ряд

позорных, оскорбительных для наших чувств работ, в частности английских и

немецких, в которых его система дешифровки, несмотря на совершенно очевидные

положительные результаты, объявлялась продуктом чистой фантазии. Однако он

был блестяще реабилитирован Рихардом Лепсиусом, который в 1866 году нашел

так называемый Канопский декрет, тоже трехъязычный, полностью подтвердивший

правильность метода Шампольона. Наконец, в 1896 году француз Ле Паж Ренуф в

речи перед Королевским обществом в Лондоне отвел Шампольону то место,

которое он заслужил, - это было сделано шестьдесят четыре года спустя после

смерти ученого.

Шампольон открыл тайну египетской письменности. Теперь мог вступить в

свои права заступ.

 

 

Глава 12

"СОРОК ВЕКОВ СМОТРЯТ НА ВАС..."

Эта книга - лишь общий обзор; мы идем от вершины к вершине, не имея

возможности подолгу останавливаться на кропотливой деятельности кабинетных

ученых, к заслугам которых следует отнести каталогизацию, разноску

накопленного материала по рубрикам, а также смелые толкования текстов,

плодотворные гипотезы и творческие предположения.

Великие открытия в области египтологии периода десятилетий,

последовавших за дешифровкой иероглифов, осуществленной Шампольоном, связаны

с именами четырех исследователей. Назовем их в той последовательности,

которая определяется порядком нашего изложения: итальянец Бельцони -

собиратель, немец Лепсиус - классификатор, француз Мариэтт - хранитель,

англичанин Питри - вычислитель и интерпретатор.

"Один из самых замечательных деятелей во всей истории египтологии" -

так называет археолог Говард Картер Джованни Баттиста Бельцони (1778-1823),

который еще незадолго до своего приезда в Египет выступал как силач в

лондонском цирке. Замечание Картера относится скорее к личности Бельцони,

чем к его работе. Мы уже упоминали, что в истории археологии дилетанты

сыграли выдающуюся роль. Но Бельцони был, пожалуй, среди них одним из

наиболее странных.

Отпрыск почтенного римского рода, он родился в Падуе и должен был стать

священником или монахом.

Не успев еще облачиться в рясу, он оказался замешанным в политических

интригах и предпочел путешествию во всегда готовую к приему посетителей

итальянскую тюрьму поездку в Лондон. Сохранилось сообщение о некоем

итальянском гиганте и силаче, который "каждый вечер носит на

импровизированной сцене целую группу мужчин". Несомненно, что в это время

Бельцони был еще весьма далек от археологии. Возможно, впоследствии он

изучал механику (впрочем, это могло быть и шарлатанством), но, во всяком

случае, в 1815 году он пытается найти счастье в Египте, предлагая там

механическое водяное колесо, которое якобы может заменить местным жителям

четыре обычных водочерпальных колеса. Так или иначе, он, очевидно, был

ловким человеком, ибо ему удается добиться разрешения продемонстрировать

свою модель во дворце Мухаммеда Али, весьма опасного человека, который в то

время находился еще на первых ступенях той лестницы успеха, продвигаясь по

которой бедняк албанец, впоследствии торговец кофе, затем полководец и паша,

стал властителем Египта, части Сирии и Аравии. Когда Бельдони прибыл к нему,

Мухаммед Али уже десять лет занимал место изгнанного турецкого губернатора и

был утвержденным Турцией пашой. Он дважды наголову разбил английские войска

и учинил крупнейшую в истории резню; своим политическим разногласиям с

мамелюками он положил конец, пригласив к себе в Каир на обед четыреста

восемьдесят беев и перебив их всех там. Но, как бы то ни было, Мухаммед Али,

в общем, как мы видели, человек, не чуждый прогрессу, не дал себя увлечь

водяным колесом. Бельцони же тем временем успел при посредстве швейцарца

Буркгардта, путешественника по Африке, представиться британскому

генеральному консулу в Египте Солту и подрядился доставить гигантскую статую

Рамсеса II, ныне хранящуюся в Британском музее, из Луксора в Александрию.

Последующие пять лет его жизни были отданы коллекционированию. Вначале

он это делал для Солта, потом начал работать сам на себя. Он собирал все,

что попадалось под руку: от скарабеев до обелисков. (Однажды один обелиск

упал при транспортировке в Нил, он выудил его обратно.) Он делал это в те

годы, когда Египет, самое гигантское кладбище древностей на свете,

подвергался хищническому разграблению, когда без малейшего колебания

античное золото добывали теми же хищническими методами, какими пару лет

спустя стали добывать природное золото в Калифорнии и Австралии. Законов не

существовало, да если они и были, на них никто не обращал внимания; не раз

случалось, что разногласия разрешались силой оружия.

Нет ничего удивительного в том, что страсть к коллекционированию, в

основе которого лежит ценность предметов, а не познавательная или научная их

значимость, привела не столько к открытиям, сколько к разрушениям, и

принесла больше вреда, чем знаний. И хотя Бельцони успел, как это довольно

быстро выяснилось, несмотря на превратности жизни, приобрести кое-какие

специальные знания, он тоже не признавал никаких препятствий в безудержной

охоте за тем или иным предметом: взламывая запечатанные камеры царских

гробниц с помощью стенобитных орудий, Бельцони пользовался такими методами,

от которых у современных археологов, как говорится, волосы дыбом встают, и

было бы непонятно, как мог такой археолог, как Говард Картер, сказать, что

следует отдать должное и его раскопкам, и "тем методам, к которым он

прибегал", если не учитывать того факта, что Бельцони был сыном своего века

и что он первым осуществил в столь больших масштабах два дела, которым было

суждено стать первыми звеньями цепи археологических исследований, не

завершенных еще и до сих пор.

В октябре 1817 года Бельцони обнаружил в долине Бибан аль-Мулук, близ

Фив, рядом с другими гробницами огромную - длиной в сто метров - гробницу

Сети I, предшественника великого Рамсеса, победителя ливийцев, сирийцев и

хеттов. Великолепный, но пустой алебастровый саркофаг, который он нашел во

время раскопок, хранится в музее Джона Сона в Лондоне. (Саркофаг был пуст

уже три тысячи лет. Где находилась сама мумия, Бельцони не было суждено

узнать.) С находкой этой гробницы начались важнейшие открытия в Долине

царей, достигшие своего апогея в нашем столетии.

А полгода спустя, 2 марта 1818 года, как об этом сообщает сегодня

надпись над входом, итальянец открыл вторую по величине пирамиду Гизэ -

пирамиду Хефрена - и проник в ее погребальную камеру. Эти первые

исследования положили основание науке о пирамидах, самых монументальных

сооружениях древности. Теперь сквозь гигантские геометрические фигуры начали

все яснее вырисовываться из тьмы веков черты древнего человеческого

общества.

Бельцони не был первым искателем кладов в Долине царей. Он не был также

первым, кто пытался найти вход в пирамиды. Но он, в значительно большей

степени искатель золота, чем истины, был первым, кто дважды - в погребальной

камере и в пирамиде - затронул те археологические проблемы, которые и поныне

еще не разгаданы до конца.

В 1820 году он отправился в Англию и открыл выставку в Лондоне на

Пиккадилли в построенном за восемь лет до этого Египетском зале. Самыми

значительными экспонатами этой выставки были алебастровый саркофаг и модель

гробницы Сети I. Несколькими годами позже Бельцони умер во время

научно-исследовательской поездки по Тимбукту. И пусть ему будет прощено то,

что он, пожелав увековечить свое имя в надписи, сделанной им на троне

Рамсеса II в Фивах, совершил тем самым наряду со многими весьма достойными

деяниями проступок, который положил начало дурной традиции, подхваченной

целыми поколениями английских, французских и немецких "коллекционеров", не

порвавших с ней, к вящему неудовольствию археологов, и до сих пор.

Бельцони был великим коллекционером. Наступало время классификатора.

Александру Гумбольдту, путешественнику и естествоиспытателю, мы обязаны

тем, что по его инициативе и под его влиянием король Пруссии Фридрих

Вильгельм IV (более склонный обычно к прожектам, чем к делам) пожертвовал

значительную сумму на снаряжение научной экспедиции в Египет. Руководителем

этой экспедиции был назначен Рихард Лепсиус, которому в ту пору исполнился

тридцать один год. Выбор был на редкость удачным.

Лепсиус родился в Наумбурге в 1810 году. Он изучал филологию и

сравнительное языкознание, в двадцать три года получил первую ученую

степень, а в возрасте тридцати двух лет был назначен экстраординарным

профессором в Берлине. Годом позже после двухлетней подготовки он отправился

в свое путешествие.

Экспедиция была рассчитана на три года - с 1843 по 1845. Тем самым в ее

распоряжении оказалось то, чего были лишены предшествующие ей экспедиции, -

запас времени. Она не гналась за легкой добычей, уделяя особое внимание

изучению и регистрации, и имела возможность везде, где это сулило успех,

заняться раскопками. Так она пробыла целых шесть месяцев в Мемфисе и семь -

в Фивах. (Если вспомнить, что в наше время в одной только гробнице

Тутанхамона работы велись несколько лет, то время, которое было затрачено

Лепсиусом на изучение всех этих бесчисленных памятников, может показаться не

столь уж значительным, но в те годы это был очень большой срок.)

Первым успехом Лепсиуса было открытие так называемого Древнего царства

в его многочисленных памятниках. (Древнее царство - ранняя эпоха истории

Египта, датируемая примерно 2900-2270 годами до н. э., время постройки

пирамид.) Он нашел следы и остатки более тридцати неизвестных до тех пор

пирамид, увеличив тем самым общее их число до 67. Кроме того, он открыл

новый, до этого неизвестный вид гробниц, так называемые мастаба - гробницы

знати времен Древнего царства, - и исследовал в общей сложности сто тридцать

таких гробниц. В Телль-Амарне перед ним предстала в общих чертах фигура

реформатора религии Аменофиса (Аменхотепа) IV. Лепсиус первый измерил Долину

царей, снял копии с настенных рельефов в храмах, с бесчисленных надписей и,

что особенно ценно, с картушей с царскими именами. Он дошел в своих

исследованиях, как он сам думал, до четвертого тысячелетия до н. э. (мы

сегодня знаем, что до третьего); он был первым, кто систематизировал все

виденное и сумел разглядеть египетскую историю, прошлое Египта там, где

другие видели только нагромождение руин.

Плодом экспедиции явились сокровища Египетского музея в Берлине,

результатом изучения источников - бесчисленные публикации, начиная с

двадцатитомного роскошного издания "Памятники Египта и Эфиопии" ("Denkmaler

aus Aegypten und Aethiopien") - внука знаменитого "Описания Египта" - и

кончая монографиями по самым разнообразным проблемам. Когда он в 1884 году

скончался (ему было тогда 74 года), его биограф, крупный египтолог, но

бездарный романист, чьи романы "Уарда" и "Дочь фараона" можно было еще в

конце прошлого - начале этого века найти в любой библиотеке, Георг Эберс

имел все основания сказать, что Рихард Лепсиус был, в сущности, основателем

современной научной египтологии.

Это почетное место великому классификатору обеспечили в первую очередь

две его публикации: появившаяся в Берлине в 1849 году "Египетская

хронология" и изданная также в Берлине, но годом позже "Книга египетских

фараонов". Как и у всех древних народов, у египтян не существовало твердого

летосчисления, начинающегося с какого-нибудь определенного исторического

события; отсутствовало у них и чувство историзма. Но лишь вера в непрерывный

прогресс, присущая прошедшему веку, который сам себя рассматривал как

вершину всех времен, заставляла видеть в этом факте примитивность. Освальд

Шпенглер был первым, кто увидел в этом недостатке всего лишь характерную

черту мировоззрения древних народов, чье представление о времени было просто

иным по сравнению с нашим. Там, где нет летосчисления, нет и письменной

истории. Мы не знаем египетских историков - их нет, есть только весьма

неполные анналы, которые содержат отрывочные упоминания о прошлом, как

правило, не более достоверные, чем, скажем, наши легенды и сказки.

Представьте себе, что нам надо было бы более или менее точно восстановить

хронологию ранней западноевропейской истории по надписям на наших

общественных зданиях, по текстам отцов церкви и сказкам братьев Гримм!

Примерно такую же задачу должны были разрешить археологи, когда они впервые

попытались восстановить хронологию египетской истории. Остановимся, хотя бы

коротко, на этих попытках - они дают великолепное представление о том, какой

проницательностью, каким остроумием нужно было обладать, чтобы по отдельным

данным реконструировать историю четырех тысячелетий. В результате этих

попыток мы сегодня гораздо лучше разбираемся в египетской хронологии, чем,

допустим, греки (например, значительно лучше, чем Геродот, который посетил

Египет почти две с половиной тысячи лет тому назад). Чтобы вновь не

возвращаться к этой теме, мы не будем останавливаться на выводах, к которым

пришел в этом вопросе в 1849 году Лепсиус, и на выводах его

предшественников.

Хотя ко всем египетским источникам необходимо было с самого начала

подойти с осторожностью, первой отправной точкой исследования стал труд

одного египетского жреца Манефона, который примерно за триста лет до н. э.

во время царствования двух первых Птолемеев (следовательно, вскоре после

смерти Александра Македонского) составил на греческом языке историю своей

страны - "Историю Египта".

Этот труд полностью не сохранился. Мы знаем его только в общих чертах,

по пересказам и отрывкам, сохранившимся у Юлия Африкана, Евсевия, у Иосифа

Флавия. Манефон разделил бесконечную вереницу фараонов на 30 династий, то

есть ввел то подразделение, которое применяется еще и поныне, хотя нам уже







Дата добавления: 2015-08-30; просмотров: 208. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.048 сек.) русская версия | украинская версия