Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ОТ АВТОРА 7 страница




Этот ничем не примечательный вечер и ничем не примечательный разговор сЭлизабет круто повернули жизнь Джорджа. Вечер этот, разоблачивший внутреннююсущность его знакомцев и царящую в их компании скуку, укрепил нарастающееотвращение Джорджа ко всем этим высокоумным бандитам, Своекорыстие, правда,присуще всему свету, но все же оно кажется особенно отталкивающим в тех,кто, казалось бы, не должен до него опускаться.. конечно, почему бы хорошемухудожнику или писателю и не преуспеть -- но как подумаешь, сколько интригтребуется в наши дни для успеха, поневоле отдашь предпочтение тому, кто несилой пробивает себе дорогу. Тщеславие не становится менее отвратительным оттого, что для него есть какие-то основания, хотя непостижимо, чем тутгордиться, если печатаешь книги или выставляешь картины,-- ведь в однойтолько Англии ежегодно выходит в свет две тысячи романов, а в Париже каждыйгод выставляют десятки тысяч полотен. Сплетни и пересуды остаются сплетнямии пересудами, даже если они и не лишены остроумия и жертвы их занимают болееили менее видное место в том крохотном мирке, что получает -- иливысокомерно отказывается получать -- газетные вырезки. Джордж полагал, чтоне так уж важно, которая талантливая леди сожительствует с тем или инымзнаменитым джентльменом. Его это так мало интересовало, что он тотчасзабывал большую часть услышанных сплетен, а то немногое, что помнил, нетрудился кому-либо повторять. Когда вам расскажут, захлебываясь отудовольствия и поблескивая маслеными глазками, что некий ваш добрый знакомыйудрал с любовницей художника Снукса, а знаменитый импресарио Пококотпраздновал рождение своего двадцать пятого незаконного ребенка, и выответите: "А какое это имеет значение?" -- люди почему-то очень обижаются:еще бы это не имело значения! А на что им самозабвенное копанье в личнойжизни великих людей? Она так же убога, как и жизнь первого встречного. Во всяком случае, человек искусства -- далеко не столь важная персона,как он сам воображает. Напрасно Бодлер уверял, будто человек может три дняпрожить без пищи, но ни дня -- без поэзии, это все вздор, пустая похвальба.Быть может, это справедливо для самого Бодлера, но уж никак не для всегочеловечества. В любой стране не так уж много найдется людей, интересующихсяискусством, да и те по большей части ищут просто развлечения. Если бы всеххудожников и писателей какого-нибудь государства внезапно унесла чумаегипетская или обратил в прах ниспосланный свыше ангел мщения, большинствограждан даже не заметило бы потери,-- разве что газеты подняли бы шумиху поэтому поводу. А вот попробуй булочники забастовать недельки на две... Будь ямиллионером, я, развлечения ради, платил бы всем гордым жрецам искусствапятьсот фунтов в год с условием, чтобы они замолчали. Авторское право на этуидею готов уступить всем желающим. Наш юный друг был, разумеется, полон прекраснейших иллюзий, он верил,что искусство превыше всего и художник вознесен над прочими смертными наголовокружительную высоту. Но были у него и два здравых соображения. Первое-- что художник, как и всякий человек, должен делать свое дело возможнолучше и не поднимать при этом лишнего шуму; второе -- что разбираться вискусстве и самому работать в какой-либо его области значит прежде всегосовершенствовать свой ум, остроту восприятия, богатеть опытом, делать своюжизнь все ярче и полнее. Сплетнями, нелепым чванством и стремлением во чтобы то ни стало сделать карьеру ничего этого не достигнешь. Поэтому он былсовершенно прав, когда испытывал некоторое презрение к гостям мистера Шобба.Жизнь Руссо-Таможенника бесконечно достойнее уважения, чем существованиекакого-нибудь модного портретиста, который рыщет в светском обществе,навязываясь высокопоставленным заказчикам. В автобусе, который вез их от Холлэнд-парка к Тотнем Корт Роуд,Элизабет и Джордж продолжали рассуждать. Как и полагается неугомонноймолодости, они были преисполнены здравого смысла. Совершенно ясно, сказалДжордж, что они далеко превзошли своих отцов и дедов, они твердо знают, какизбежать прискорбных ошибок и нелепых промахов предыдущих поколений, и ужконечно их жизнь будет полна радости и глубокого смысла. Боюсь, что всякого,кто в двадцать лет не был во власти этих приятных заблуждений, поклассификации Джорджа следует отнести к разряду жалких кретинов. Молодостьнесравненно ценнее, чем опыт, и уж конечно молодежь умнее искушенных ивидавших виды стариков. Что может быть поразительней и трогательней добротыи снисхождения, с какими молодость смотрит на тупоумие старших. Ибо,-- наэтот счет можете не сомневаться,-- даже величайшие умы с каждым годомтускнеют, и человек прекраснейшей души к сорока годам становится мерзок.Подумайте, сколько огня, блеска, вдохновения было в гениальном молодомгенерале Бонапарте и каким выродившимся тупицей был император, с позоромотступавший от Москвы. Народ, полагающийся на мнимую мудростьшестидесятилетних старцев, безнадежно выродился. Аттиле было всего тридцатьлет, когда он одержал победу над дряхлым Римом,-- по крайней мере, емуследовало быть не старше. Элизабет и Джордж были очень молоды, а значит -- в высшей степени умны.Наверно, самой полной, самой напряженной жизнью всякий мужчина и всякаяженщина живут в начальную пору своей первой настоящей любви, особенно еслилюбовь эту не уродуют бредовые общественные и религиозные предрассудки,унаследованные от трусливых и завистливых стариков, и она не отравленабраком. Они вышли из душной, прокуренной комнаты на широкую улицу, ведущую кстанции метрополитена на Нотинг-Хилл. Дул теплый, влажный юго-западный ветер-- благодатный вестник Весны. Едкой, пронизывающей зимней сырости как небывало, и обоим чудился в воздухе слабый солоноватый привкус южных морей изапах свежевспаханного поля. Завтра будет дождь,-- сказал Джордж, невольно поднимая глаза, хотя нинеба, ни облаков не разглядеть было за ярким светом уличных фонарей.--Наконец-то весна! Скоро уже крокусы отцветут. Непременно пойду погляжу нацветы в Хэмптон-Корте. Пойдемте? Я бы с радостью, но ведь там, наверно, полно гуляющих? Смотря в какое время. Рано утром я бродил в парке со всем один, прямокак Карл Первый в те времена, когда Королевский сад действительнопринадлежал только королю. Вообще я бы не прочь пожить в летнем домикекороля Вильгельма. Я больше люблю те края, где все проще и суровее -- Хемпшир люблю, Экзмурские холмы -- большие, круглые, нелюдимые. И люблюморе у Корнуэла, там такие огромные прозрачные валы разбиваются о скалы. Корнуэла я не знаю, а меловые холмы, что за Сторингтоном, люблю идважды обошел Экзмур. Но сейчас меня что-то бесит вся эта сельская тишина,так называемая "природа". Боготворить природу -- все равно что боготворитьсамого себя, как Нарцисс -- глядеться в зеркало природы и любоваться собою.Эти поклонники природы чудовищные эгоисты! Все просторы и красоты, видители, должны принадлежать им одним, и они возмущаются и ахают, что батракам сфермы тоже понадобились вполне современные бакалейные лавки и ватерклозеты.Им угодно, чтобы деревня вечно пребывала в невежестве, они любуютсяживописными развалинами и воображают, что упадок -- это и есть красота! Ну, этих любителей опрощения я тоже терпеть не могу. Мы в детствепроводили каникулы на побережье, и там неподалеку была такая колония... А у вас есть братья и сестры? Сестра и два брата. А у вас разве нет? Вообще-то есть, но я о них никогда не думаю. Родственники ужасныйнарод. Они не вносят в вашу жизнь ничего хорошего и считают, что это дает имправо вечно вмешиваться в ваши дела. И еще нахально требуют, чтобы вы ихлюбили,-- кровь, видите ли, не вода. Может, она и не вода, но барахтаться вкрови для меня вовсе не удовольствие. Ненавижу пословицы, а вы? Всякоетиранство и всякую бессмыслицу и вздор можно подкрепить какой-нибудьпословицей -- опереться на коллективную глупость веков, вы это замечали? Да,но я вас перебил, простите, ради бога. Я все болтаю, болтаю, а вам не даюсловечка вставить. Нет, нет, мне очень интересно. Вы говорите такие занятные вещи. Не занятные, а только разумные. Но вы не давайте мне болтать безумолку. Понимаете, почти все люди действуют на меня угнетающе, и я невысказываю своих мыслей вслух. Так что обычно я просто молчу, но уж когдамне попадется сочувственно настроенная жертва... впрочем, вы уже на горькомопыте убедились, что я могу заговорить человека насмерть. Вот, опять менязаносит! Так что же вы хотели сказать про этих опрощенцев? Опрощенцы?.. Ах да... там была такая компания, они бежали от ужасоввека машин... ну, знаете, обычная публика, артистические натуры, поклонникиРескина и Уильяма Морриса... Ручные ткацкие станки, вегетарианство, длинные платья с вышивкой ибрюки из шерсти домашней выделки с Гебридских островов? Видал я таких. Всеони начитались "Вестей ниоткуда". Вот уж проповедь, которая не ведет никуда! Да, правда. Предполагалось, что они будут жить очень просто, часть днязаниматься физическим трудом, а остальное время -- искусством, разнымиремеслами и литературой. И они должны были показать всему свету, что такоеидеальная община. Они собирали крестьянских девушек и заставляли их водитьхороводы вокруг Майского дерева. А парни стояли в сторонке и насмехались. И чем все это кончилось? Да что ж, те, у кого не было средств, стали очень нуждаться и все времязанимали деньги у двух или трех состоятельных членов общины. Произведенияискусств и ремесел не находили покупателей, земля почти ничего не давала.Потом как-то так вышло, что община разбилась на группы, пошли вражда,скандалы, сплетни, каждая клика уверяла, что другие своим эгоизмом губят вседело. Потом жена одного богатого члена общины сбежала с другим опрощенцем, иостальные богатые страшно возмутились и тоже уехали, и община распалась. Всядеревня радовалась, когда эти опрощенцы уехали. Фермеров и местнуюаристократию бесило, что они вели с батраками разговоры о социализме иидеальном государстве. А жен батраков бесило, что опрощенки старалисьукрасить их жизнь и навязывали им "художественную" обстановку для ихдомишек... Стоя у входа в метрополитен, они так увлеклись разговором, чтопропустили уже два автобуса. Подошел третий. Джордж схватил Элизабет заруку. Скорей, вот наш автобус. Идемте наверх. Империал был пуст, лишь на задней скамейке ворковала какая-то парочка.Джордж и Элизабет с гордым видом прошли вперед. Очень скучно смотреть на чужие романы,-- изрек Джордж. Да, очень. Это выглядит так примитивно и унизительно. А почему унизительно? Ну, потому что... Попрошу взять билеты! Автобус неуклюже подпрыгнул и рванулся вперед, но кондуктор ловкоудержал равновесие, прислонясь к передней стенке. Джордж рылся в кармане впоисках мелочи. Я сама за себя заплачу.-- И Элизабет протянула шестипенсовик. Нет, нет! Знаете что, я вас довезу до Тотнем Корт Роуд, а оттуда доХэмпстеда заплатите вы. Ну, хорошо. Расчеты с кондуктором нарушили ритм беседы. Теперь они молчали. Автобусшумно катил по неровной, блестящей, черной от гудрона мостовой; справатянулась таинственная тьма Кенсингтонского парка, слева -- не менеетаинственные Бейзуотерские меблированные комнаты. Там, куда падал светуличных фонарей, трава за садовой оградой казалась неестественно яркой,словно кто-то плеснул из ведра ядовито-зеленой краски. Медлительно изагадочно раскачивались на ветру вековые деревья, точно дикари в первобытнойпляске. Впереди на низко бегущих облаках дрожали багровые отблески огнейОксфорд-стрит, предвещая недоброе. Серое чудище -- Скука-воскресного-Лондона-- исчезло. Джордж снял шляпу, ветер ерошил ему волосы. И он и Элизабетразрумянились от влажной свежести ветра. Автобус замедлил ход, приближаясь кЛанкастер-Гейт. Вы в самом деле не любите прерафаэлитов? -- спросила Элизабет. Прежде любил. Года три назад я прямо с ума сходил от Росетти,Берн-Джонса и Морриса. А теперь не выношу их всех. Броунинга и Суинберна яеще могу читать: Броунинг чувствует жизнь, а Суинберн захватывает своимораторским пылом. Но я провел три месяца в Париже и помешался на новойживописи. Вы знаете Аполлинера? Нет, а кто это? Польский еврей, автор неплохих стихов, и потом он очень забавно рисуетсловами, он называет эти картинки -- калиграммы. Живет он тем, что пишет ииздает разные непристойные книжки, и он ярый защитник новых художников --знаете, Пикассо, Брак, Леже, Пикабиа. Это кубисты? Да. Знаю только понаслышке. Мне не приходилось видеть их картины. Я думала,они просто дикари и шарлатаны. Подождите лет десять, тогда увидим, посмеете ли вы назвать Пикассошарлатаном! Но разве вы не бывали в Париже? Была в прошлом году, в сентябре. Как странно, значит, мы были там в одно время! Жалко, что мы тогда невстретились. А мне было так скучно! Я ездила с папой и мамой, и все вокруг только отом и говорили, что скоро будет война с Германией. Один папин знакомыйслужит в Адмиралтействе, и он сказал папе по секрету, что этого не миновать. Экая чепуха! -- взорвался Джордж.-- Чепуха и бред! Вы не читали"Великое заблуждение" Нормана Энджела? Он очень убедительно доказывает, чтовойна наносит победителю почти такой же ущерб, как и побежденному. И онговорит, что в наше время система международной торговли и финансов крайнесложна и разветвлена, и поэтому война просто не сможет длиться большенескольких недель, она прекратится сама собой, потому что все государствабудут разорены. Если хотите, я дам вам эту книгу, почитайте. Я в этих вещах ничего не понимаю, но папин приятель говорил, чтоправительство очень озабочено создавшимся положением. Ни за что не поверю. Какой вздор! Чтобы в двадцатом веке народы Европыстали воевать друг с другом? Немыслимо! Мы для этого слишком цивилизованны.Со времен франко-прусской войны прошло больше сорока лет... Да, но ведь была еще русско-японская война, и войны на Балканах... Да, но это совсем другое дело. Ни за что не поверю, чтобы какое-нибудьбольшое европейское государство начало войну против другого. Конечно, всюдуесть свои шовинисты, юнкеры и джингоисты, но кто же на них обращаетвнимание? Люди не хотят войны. Ну, не знаю, просто я слышала, как адмирал Партннгтон говорил папе, чтонаш флот могуч и силен, как никогда. И он говорил, что у немцев огромная иочень сильная армия, и французы так напуганы, что продлили срок воинскойповинности до трех лет. И он сказал -- вот откроют опять Кильский канал,тогда берегитесь. Фу ты, бог ты мой, да неужели вы верите всему, что говорит какой-тонудный адмирал? Они на это мастера -- пугать людей войной, иначе как же имвыкачивать из страны деньги и строить свои нелепые дредноуты. Минувшим летомя познакомился с одним офицером береговой охраны; он изрядно выпил ипризнался, что у него есть при себе запечатанный приказ на случай войны. А яему сказал, что, по-моему, ему не придется взломать эту печать до Страшногосуда. А он что ответил? Покачал головой и спросил еще виски. Ну, это их дело. Нас это не касается. Да, к счастью, это нас не касается и не может коснуться. Теперь они катили по Оксфорд-стрит мимо наглухо закрытых ставнямивитрин магазинов. На тротуарах было еще немало прохожих, но экипажи почтиуже исчезли и опустевшие мостовые были особенно гулки. Когда автобус огибалмагазин Селфриджа, изогнутая линия огней посреди улицы показалась Джорджу иЭлизабет развернувшимся сверкающим ожерельем из ярких бусин. Выехали наОксфорд-Серкус, и впереди открылась нескончаемая старая Риджент-стрит -- дваряда светло-коричневых домов эпохи Регентства, среди которых резко выделялсянедавно выстроенный у площади Куодрент отель Пикадилли. Как это на нас похоже,-- сказал Джордж.-- Мы пытаемся строить город поединому плану -- и как ни скучен Джон Нэш, в его замысле есть, по крайнеймере, простота и достоинство,-- а потом берем и уродуем Куодрент вот такимбезобразным мнимосовременным отелем. А мне казалось, вы -- за все новое в искусстве. Да, но зачем же портить искусство прошлого, если этого можно избежать.И потом, я вовсе не считаю новой архитектурой такую вот подделку под дворцыРенессанса. Живой новой архитектурой может похвастать только один народ --американцы, да и то они сами этого не понимают. Но их небоскребы ужасны! Согласен, зато они оригинальны. Недавно я видел фотографии Нью-Йорка состороны гавани -- по-моему, это красивейший город в мире, что-то вродеогромной фантастической Венеции. Я бы хотел съездить в Нью-Йорк, а вы? Нет, я бы хотела поехать в Париж и жить в настоящем студенческомквартале, и еще мне хочется в Италию и в Испанию. Автобус остановился в конце Тотнем Корт Роуд. Они вышли, пересеклиулицу и стали ждать хэмпстедского автобуса. Послушайте,-- сказала Элизабет,-- зачем вам ехать в такую даль? Япривыкла обходиться без провожатых. Ничего со мной не случится. Ну, конечно, что может случиться. Просто мне ужасно хочется васпроводить. Я надеюсь, мы будем часто видеться, а мы еще не уговорились, гдеи когда встретимся. Но ведь обратного автобуса не будет. Пойду пешком. Я люблю пройтись. Отличное противоядие от духоты и всехглупостей, которых я наслушался у Шобба. А вот и автобус. Идемте. Они поднялись наверх и опять уселись на передней скамье. Расплачиваясьс кондуктором, Элизабет сняла с правой руки перчатку, а когда он отошел,Джордж ласково и несмело накрыл ее руку своей. Она не отняла руки.Соединенные этим пьянящим и опасным прикосновением, они на время умолкли.Крепкая холодная мужская рука нежно сжимала тонкие, еще теплые от перчаткипальцы Элизабет. В обоих поднимался восторг тайного, пробуждаемого Кипридойжелания, но им просто казалось, что в них растут жизненные силы. Первый шагпо дороге наслаждений -- как он отраден! Но куда она ведет? К неугасимымкострам вечного рабства или к выжженным мертвым пустыням равнодушия? НиДжордж, ни Элизабет не думали о будущем. Да и стоит ли задумываться? Умолодости, по крайней мере, хватает ума жить мгновеньем. Неуклюжий автобус тяжело катил по северным кварталам Лондона, авпереди, запряженная голубками, неслась серебряная колесница божественнойдочери города Пафоса. Сладостна улыбка Киприды, но и насмешлива и пугающезагадочна, подобно неизменной улыбке Аполлона Вейанского. Как всякий тонко чувствующий человек с живым воображением, Джорджотнюдь не был, что называется, предприимчив в делах любви. В нем слишкомсильна была мужская скромность, врожденное целомудрие, несравненно болеевластное и подлинное, чем та скромность, к какой с детства приучаютженщину,-- это кокетливое бегство нимфы, бросающей преследователю румяноеяблоко, чтобы он не отказался от погони. Странно, но, быть может,естественно, что наибольшим успехом у женщин пользуются как раз те мужчины,которые сильней всего их презирают. Должно быть, женщины втайне оченьсклонны к мазохизму во всех его видах -- от примитивной способности судовольствием сносить побои и до утонченного наслажденья муками ревности.Как ужасна, если вдуматься, страсть женщин к военным! Рождать детей от того,кто убивал,-- брр! В мире пролито слишком много крови, от нее тошнит. Дайтемне цибета... И снова у них начался разговор -- оживленный, взволнованный, болеезадушевный, чем прежде. Еще не доехав до величавых зданий Кемден Тауна, ониначали называть друг друга просто по имени. К тому времени, как автобуспроезжал Морнингтон Креснт, они признались вслух, что ужасно нравятся другдругу и обоим хочется встречаться почаще. Взволнованный разговор их былбессвязен, они то и дело перескакивали с одного на другое, стараясьвысказать хоть малую долю всего, что рвалось наружу, и щедро растрачиваядушевный пыл. Они смеялись беззаботно-счастливым смехом. Джордж тихоньковзял Элизабет под руку и сжал ее пальцы, на сей раз с откровенной пылкостьювлюбленного. Казалось, оба вдруг чудесным образом расцвели -- и над головамиу них качаются и сверкают всеми красками целые гроздья цветов. Самый воздухвокруг них был по-особенному напоен жизнью -- чистый кислород желания, такойлегкий и такой плотный, что сквозь него не могло пробиться серое чудище --Скука-воскресного-Лондона. Правда, странно,-- воскликнул Джордж с глуповатым самодовольствомвлюбленного.-- Мы только сегодня познакомились, а у меня такое чувство,будто я знаю вас всю жизнь! У меня тоже. Он молча, благодарно стиснул ее пальцы, внезапно охваченный смущением,даже робостью; не скоро он осмелился вновь заговорить. Давайте будем встречаться почаще. Походим по картинным галереям, вКуинс Холл пойдем, в Хэмптон, в Окшот. Я вам буду доставать билеты навыставки новой живописи. Слыхали вы о Содружестве художников? Да, я в нем состою. Вы? Как же вы мне раньше не сказали, что и вы художница! Ну, я очень плохая художница... и потом, вы меня не спрашивали. Не в бровь, а в глаз! Вот что получается, когда бываешь слишком занятсобой! Простите меня. Непременно приходите ко мне как-нибудь в студию, я напою вас чаем ипокажу мои... мои, с позволения сказать, картины. Но только не будьтеслишком строгим критиком. Когда вы можете прийти? Когда вам угодно. Хоть завтра, Элизабет расхохоталась. Ох, какой вы скорый! Удобно вам в пятницу? Так долго? До пятницы еще сто лет ждать! Ну, тогда в четверг. Ладно, а в котором часу? Часа в четыре. Элизабет, вероятно, не знала Стендалевой остроумной теориикристаллизации, но бессознательно действовала в полном согласии с нею. Тридня и четыре ночи -- самый правильный срок. Назначить свиданье на завтрабыло бы слишком рано: кристаллы еще не успеют сложиться. А через неделю --это уже слишком долго, они, пожалуй, начнут распадаться. До чего хитроумныженщины! Надо признать, что без этого им и в самом деле не обойтись. Джордж проводил Элизабет до пансиона, где она жила, и записал адрес еестудии. Она повернула ключ в замке и протянула руку. Значит, до четверга. Спокойной ночи! Спокойной ночи! С минуту Джордж не выпускал ее руки, потом застенчиво, неловко поднес кгубам и поцеловал. И теперь уже испугалась Элизабет -- поспешно отвориладверь и скрылась, в последний раз бросив ему: "До свиданья, спокойной ночи!" Джордж в нерешительности постоял на крыльце. Им овладело отчаяние:кажется, он ее оскорбил! А за дверью Элизабет в волнении повторяла про себя: "Он поцеловал мнеруку, поцеловал мне руку! Он влюблен в меня, влюблен!" Внезапный испуг и бегство были искуснейшим маневром любовной стратегии:они оставили Джорджа во власти сомнений, надежда и страх перемешались в егодуше, а это очень помогает процессу кристаллизации. Джордж возвращался на Грик-стрит пешком, и в нем бушевали самыепротиворечивые мысли и чувства. Он выбрал дорогу через Фиц-Джон авеню иСент-Джонский парк. Все те же одолевающие всякого влюбленного вопросы --обиделась она или не обиделась? Полюбит или не полюбит? -- вились икружились в его мозгу, и мысль, отвлекшись на миг, опять и опятьвозвращалась к главному. До чего смешно самомнение Апджона, и этот вечер уШобба, никогда больше не стану ходить на их дурацкие сборища, Бобб простозлющий нахал, как изящна у нее линия от уха к подбородку и шее, хорошо бынаписать ее портрет, в этой завтрашней статье надо бы как можно яснеерастолковать, чего же добивается новая живопись. Неужели ее и в самом делеоскорбило, что я поцеловал ей руку, надо подумать о статье, начну-ка я собъяснения того, что нельзя выразить средствами изобразительного искусства,да, именно так, к четвергу непременно куплю новый галстук, этот совсемистрепался. И так далее, опять и опять, без конца. Неподалеку от станции Малборо-роуд он остановился под газовым фонарем,попробовал написать первые в своей жизни стихи и с удивлением обнаружил, чтоэто совсем не так легко и что выходит у него совершенная чепуха. Из-за углавышел полицейский и подозрительно покосился на него. Джордж зашагал дальше.Немного погодя он стал напевать: "Оставь мне жизнь...", но оборвал наполуслове: срочно понадобилось записать на клочке бумаги кое-какие мысли длябудущего труда об анализе художественной формы. Потом зашагал дальше --стремительно, озабоченно, не замечая усталости. Готовясь пересечьОксфорд-стрит, он вдруг остановился и стиснул руки. Господи, какой я болван!Поцеловал ей руку в первую же встречу, она подумает, что я всем девушкамцелую руки, и больше не захочет со мной говорить. Эх, ладно, что сделано, тосделано. Хотел бы я поцеловать ее в губы. Не забыть в четверг сказать ей провыставку и Лестерской галерее... В ту ночь он долго лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть, любовьк жизни переполняла его. Сколько всего предстоит увидеть, испытать,совершить, как много можно сделать и узнать! Как чудесно всюду бывать и всевидеть вместе с Элизабет! Конечно, забавно будет съездить в Нью-Йорк, но,пожалуй, сперва надо повидать Старый свет. Она что-то говорила про Париж иИспанию. Можно поехать вдвоем. Денег мало, вот проклятье. Ну, не беда, есличего-нибудь очень хочешь -- непременно добьешься. Видно, я в нее влюблен?Вот блаженство будет целовать ее, и коснуться ее груди, и... Ребенка,конечно, заводить нельзя, это был бы ужас. Надо разузнать. Хорошо бы нампоехать в Париж, в Люксембургском парке в эту пору все зеленеет... В ночной тиши где-то капала вода, упрямо вызванивала свою песенку.Снаружи долетали пронзительные свистки паровозов, такие далекие, чтоказались они чистой серебряной музыкой, и томили, и звали куда-то: "Поют,поют чуть слышно рожки в стране волшебной". Где он это вычитал? Ах да,Стивенсон. Забавно, братья Конингтон считали Стивенсона хорошим писателем... Доброй ночи, Элизабет, доброй ночи, милая, милая Элизабет, добройночи... У нас перед глазами достойные сожаления примеры: Джордж Огест иИзабелла, папа и мама Хартли, дражайшая матушка и добрейший папаша --воплощение сексуальной неудачливости. Умнее ли мы, чем наши предки? Что за тема для британской прессы или дляэтих трех мушкетеров с их дешевой дурацкой славой, завоеванной в избитыхспорах по истрепанным поводам,-- для Шоу, Честертона и Беллока! Шоу -- да,перед этим пуританским Бомарше можно почтительно снять шляпу, но остальные!К богине Скуке, воспетой Александром Попом, возносятся стоны бриттов. Ктоизбавит нас от римско-католической тоски? Задачу можно сформулировать так: Обозначим через Икс брак дражайшей матушки и добрейшего папаши, иначеговоря -- типичную супружескую пару семидесятых -- восьмидесятых годов; обозначим через Игрек брак Джорджа Огеста и Изабеллы, иначе говоря --типичную супружескую пару девяностых -- девятисотых годов; а затем через Зет обозначим Элизабет и Джорджа, иначе говоря --типичную жизнерадостную молодую чету эпохи короля Георга и мировой войны; требуется доказать, равно ли Зет Иксу или Игреку или, может быть,больше или меньше одной или обеих этих величин. Веселенькая теорема, которую никак не решишь математически: уж очень вней много неизвестных. Я, естественно, отдаю предпочтение Зет, потому что и сам принадлежу ктому же поколению, но что думает об этом молодежь -- единственныйавторитетный судья? Ведь в конце концов -- будем говорить начистоту --добрейший папаша мирно испустил дух в собственной постели; Джордж Огест былубит при исполнении обязанностей верующего -- случай весьма прискорбный, новсе же именно несчастный случай; а Джордж, если вы согласитесь с моимистолкованием фактов, в сущности, двадцати шести лет от роду покончилсамоубийством. Правда, ни добрейшему папаше, ни Джорджу Огесту не пришлось участвоватьв мировой войне... Задача, как видите, почти неразрешимая -- без сомнения потому, чтовопрос поставлен неправильно. Попробуем выразить то же самое по-другому. Разве мы не можем, не мудрствуя лукаво, предположить, что хорошую жизньпрожила та чета, которая жила счастливо? Тут встает не только вопрос summum bonum или высшего блага, о которомстолько спорили в старину философы, есть еще иная трудность: кто можетрассудить, счастлив или несчастлив другой? Да есть ли оно на свете, счастье?А если и есть, можно ли утверждать, что именно вот такой счастливой жизни выи хотите для себя? Хотели бы вы быть тем стариком из Вероны, которого описалКлавдиан? Или мистером Джоном Д. Рокфеллером? Или мистером Майклом Арленом?Или еще кем-либо из общепризнанных счастливцев? Конечно, найдется сколько угодно охотников с жаром советовать или сважностью наставлять нас, как именно следует поступать, чтоб бытьсчастливым. Существует, к примеру, пресловутая коллективная мудрость веков,воплощенная в религиозных и философских учениях, в законах и обычаях нашегообщества. Экая неразбериха! Лавка старьевщика, набитая завалявшимсяпропыленным хламом! И как бы там ни было, "коллективная мудрость веков" ---лишь одна из бесчисленных уловок, при помощи которых правительство дурачитанглосаксов, внушая им, будто они -- народ свободный, просвещенный исчастливый. Но довольно этих хитроумных и бесплодных рассуждений... Важно одно:были ли Джордж и Элизабет (просьба в данном случае видеть в каждом из них непросто отдельную личность, но тип) лучше подготовлены к чувственной любви,чем их предшественники, были ли они умнее в этих делах или напутали ещебольше? Верно ли, что свободная игра страстей и ума -- залог болеесчастливой близости мужчины и женщины, чем система всяческих запретов итабу? Свобода против Ограничений. Мудрая Неразборчивость против Единобрачия.(Это превращается в трактат Нормана Хейра!) Тут я, конечно, вступаю в спор -- если не вступил давным-давно -- сдобродетельным британским журналистом. Сей Джентльмен тотчас сообщит нам,что о чувственной любви уже и так написаны горы книг, что задумываться ополовой жизни нездорово и отвратительно, что единобрачие установленорелигией и законом, а потому должно оставаться священным, и прочая, ипрочая, и что оно-то, единобрачие, и есть идеальное разрешение всехвозникающих в данной области вопросов, и прочая, и прочая. Более того, в технемногих случаях, когда брак оказывается неудачным, следует почаще обмыватьполовые органы холодной водой, а также на все лады гонять всевозможные мячипри помощи разнообразных палок и ракеток, в некоем подобии сражения; убиватьмелких зверьков и птиц; играть в бридж по маленькой; избегать танцев ифранцузского вина; хлеб с маслом посыпать селитрой; аккуратно посещатьцерковь и подписаться на добродетельный печатный орган нашегодобродетельного журналиста... На все это можно возразить, к примеру: что без частых и доставляющих удовольствие половых сношений жизньвзрослого человека искалечена и безрадостна; что общество лицемерно требует на людях избегать каких-либо разговорови упоминаний о половой жизни, однако, все мы, включая добродетельногожурналиста, немало о ней думаем, что спорт и аскетизм, предписываемые как лекарство от неудачного брака,помогают лишь тем, кто от природы ненормально холоден и что по милости этих-то лекарств, вкупе с системой разделения полов,экономическими трудностями и дикими предрассудками, главным образом ипоявляются портреты Дориана Грея и пучины одиночества,-- чем весьма напугани разгневан наш добродетельный журналист. А посему мы дружно даем добродетельному британскому журналисту хорошегопинка в то место, где пребывают его мыслительные способности, и возвращаемсяк нашим рассуждениям. Матерь Энеева рода, отрада богов и людей, Афродита, Ты, что изсвященной своей обители с жалостью взираешь на скорбные поколения мужчин иженщин, и все вновь осыпаешь нас розовыми лепестками утонченногонаслаждения, и ниспосылаешь нам блаженный сон, не оставь нас вовеки, обогиня, одари счастьем тех, кто чтит Тебя и взывает к Тебе! Утоли нашужажду, несравненная дочь богов, ибо мы жаждем красоты. До которой папе и маме Хартли и прочим им подобным поистине как дозвезды небесной далеко... Я говорю от имени военного поколения. J'aurais pu mourir; rien ne m'ett plus facile, J'ai encore crire ce que nous avons fait... (Bonaparte Fontainebleau -- admirez l'rudition de l'auteur!) --> 1 . Но для чего нам скорбеть, о Зевс, и для чего радоваться? Для чегорыдать, для чего насмехаться? Что такое поколение людей, стоит ли егооплакивать? Как листья, как листья на деревьях, возникают, распускаются иопадают поколение за поколением, говорит поэт. Нет! Как крысы на утломкорабле Земли, что несется сквозь звездный хаос навстречу неизбежной судьбесвоей. Как крысы, мы плодимся, как крысы, деремся за кусок пожирнее, каккрысы, грыземся друг с другом и убиваем себе подобных... И -- о бурноевеселье! -- раздается голос некоего последователя Фомы Аквинского: Мир вам, влюбленные, спи с миром, о Джульетта! В ту пору, о которой я пишу,-- года за три -- за четыре до войны,--все, что касается секса, занимало молодых мужчин и женщин не меньше, чем внаши дни или в любое другое время. Они бунтовали против домашнего очага сего извечной моралью, "предписывающей продолжение рода",-- установка, припомощи которой государство превращает всех взрослых граждан в пролетариат всамом прямом смысле слова -- в простых производителей потомства. И почти втакой же мере они бунтовали против "идеализма" Теннисона и прерафаэлитов,для которых любить, кажется, только и значит -- держась за руки,прогуливаться в садах Гесперид. Но, не забудьте, фрейдизм (не путать сФрейдом, об этом великом человеке все говорят, но никто его не читает) в тупору почти еще не был известен. Люди еще не додумались все на светепереводить на язык сексуальных символов, и если вам случилосьпоскользнуться, наступив на банановую кожуру, никто не спешил объяснить вам,что в этом выразилось ваше тайное желание подвергнуться операции, безкоторой человек не может перейти в магометанскую веру. Люди думали, чтозаново открыли, как много значит чувственная сторона любви; им казалось, чтопри этом они не утратили и нежности, без которой ведь тоже нельзя, исохранили мифотворческий, поэтический дар влюбленных -- источник того, чемуимя -- красота. В конце апреля Джордж и Элизабет поехали в Хэмптон Корт. Встретилисьоколо девяти утра на вокзале Ватерлоо, доехали поездом до Теддингтона ипошли через Буши-парк. Они захватили с собой очень скромный завтрак -- и отбезденежья и потому, что оба разделяли пифагорейское заблуждение, будто веде необходима умеренность. Они шли по траве длинными вязовыми аллеями. Какое небо голубое! -- сказала Элизабет, запрокинув голову и вдыхаявесеннюю свежесть. Да, а посмотрите, как сходятся вершины вязов,-- настоящие готическиеарки! Да, а смотрите на молодые листочки -- какая ослепительно яркая,нетронутая зелень! Да, и все-таки сквозь листву еще виден стройный остов дерева: юность --и старость! Да, и скоро зацветут каштаны! Да, а молодая трава такая... Смотрите, Элизабет, смотрите! Лань! И двадетеныша! Где, где? Я не вижу! Да где же они?! Вон там! Смотрите, смотрите, бегут направо! Да, да! Какие забавные эти маленькие! А какие грациозные! Сколько им? Я думаю, всего несколько дней. Почему они такие красивые, а грудныемладенцы так безобразны? Не знаю. Говорят, они всегда похожи на своих отцов, правда? Сдаюсь! Но тогда, мне кажется, матери должны бы ненавидеть этихзверюшек, а они их любят. Не всегда. У одной моей подруги в прошлом году родился ребенок, она егоне хотела, но все уговаривала себя, что полюбит его, когда он родится. Акогда она увидела новорожденного, ее охватило такое отвращение, что ребенкапришлось унести. Но потом она заставила себя о нем заботиться. Она говорит,что этот ребенок загубил ее жизнь и что она в кем ничего хорошего не видит,но все-таки она привязалась к нему и не перенесла бы, если б он умер. Вероятно, она не любила мужа. Нет, она мужа любит. Безумно любит. Ну, так, может быть, это не его ребенок. О-о! -- Элизабет была немного шокирована.-- Конечно же это его ребенок!Просто она невзлюбила маленького, потому что он разлучил их с мужем. А долго они были женаты, когда родился ребенок? Не знаю... меньше года. Какое идиотство! -- Джордж даже стукнул тростью о землю.-- Пол-ней-шееидиотство! Какого черта они взяли и сразу навязали себе на шею младенца?Ясное дело, она несчастна и они "разлучились". Так им и надо. Но что же они могли поделать? То есть.. я хочу сказать... раз уж такслучилось... Боже милостивый, Элизабет, что у вас за допотопные понятия! Ничего недолжно было "случиться". Есть разные способы... Все-таки, по-моему, это довольно противно. Ничего подобного! Вам так кажется, потому что вас с детства пичкаливсяким чувствительным вздором насчет девической скромности. Это все тоже --табу, система запретов. А по-моему, если мы -- люди, а не животные, мы недолжны допускать, что бы для нас это было просто дело случая, как дляживотных. Деторождением надо управлять. Это страшно важно. Может быть, этосамая важная задача, стоящая перед нашим поколением. Но не думаете же вы, что никто не должен иметь детей? Ну конечно, нет! Я так говорю иногда, когда падаю духом и становитсятошно смотреть, до чего выродилось человечество: мы уже не люди, а какие-тожалкие пугала. Пусть рождается меньше детей и пусть они будут лучше. Развене безумие, что мы контролируем рождаемость у животных, а когда дело доходитдо людей, даже обсуждать этого не желаем? Откуда же возьмется хорошаяпорода, если мы плодимся без смысла и толку, как белые мыши? Д-да, но, Джордж, дорогой, нельзя же так вмешиваться в чужую жизнь! А я и не предлагаю вмешиваться. Но, по-моему, если люди будутдостаточно знать и мы избавимся от навязанных нам запретов, все и самизахотят иметь лучшее потомство. Понятно, это личное дело каждого, незачемвводить нелепые правила сэра Томаса Мора и выставлять обнаженную молодежь насуд скромных матрон и мудрых старцев. Нечего старикам мешаться в страстимолодых! К чертям стариков! Но тут важно другое. Вас возмущает положениеженщины в прошлом и наши мерзкие средневековые законы,-- да это всехразумных женщин возмущает и некоторых мужчин тоже. Вы хотите, чтобы женщиныбыли свободны и могли жить более полной, интересной жизнью. Я тоже этогохочу. Каждый мужчина, если он не жалкий кретин, предпочтет, чтобы женщиныстали умнее и великодушнее, а не оставались невежественными, запуганными,угнетенными, тихими и покорными,-- ведь от этого они теперь хитрые, злые ивтайне только и мечтают отплатить за все свои обиды. Но избирательное правотут не поможет. То есть, конечно, пускай женщины тоже голосуют, раз имхочется. Но кому и на кой черт оно нужно, это право голоса? Я бы с радостьюотдал вам свое, если б оно у меня уже было. Вы поймите главное: когдаженщины--- все женщины -- научатся управлять своим телом, у них будетогромная власть. Они будут сами решать, они смогут родить ребенка, когдапожелают и от кого пожелают. Перенаселение ведет к войне точно так же, какторгашеская жадность, и дипломатическое шулерство, и безмозглый патриотизм.Вот толкуют о забастовке горняков. Поглядел бы я на всеобщую забастовкуженщин! Они за год поставят на колени все правительства на свете. Как в"Лисистрате", знаете, но уж на этот раз они не потерпят поражения. Ох, Джордж, что вы только выдумываете! Давно я так не смеялась! Что ж, смейтесь. Но я говорю серьезно. Конечно, так согласованнодействовать сразу во всем мире не удастся. Прежде всего, не стоило быобъявлять о такой забастовке во всеуслышание, ведь у правительств нетсовести, они пойдут на любое мошенничество и на любое насилие, чтобыподдержать свою гнусную власть... Они миновали Буши-парк, пересекли дорогу и вошли в дворцовые ворота.Между оградой, примыкавшей к Большой Аллее, тюдоровским дворцом и другойвысокой стеной раскинулись "заросли", иначе говоря, старый сад, разбитый повеличественному плану Бэкона. Это одновременно и сад и дикие заросли, тоесть он засажен руками человека, и порою растения прореживают или заменяютдругими, но все здесь растет вольно, как бог на душу положит. Джордж иЭлизабет остановились, охваченные внезапным восторгом, какой овладевает привиде красоты лишь теми -- их немного,-- кто молод и способен тонкочувствовать. Могучие вековые деревья, которым здесь жилось вольнее испокойнее, чем их собратьям во внешнем парке, вздымали вверх огромные веерасверкающей золотисто-зеленой листвы -- она трепетала под легким ветерком,поминутно менялись ее узоры на фоне ласкового голубого неба. Только чторазвернулись бледные сердцевидные листья сирени, на тонких стеблях качалисьгроздья нераскрывшихся бутонов,-- скоро они вскипят белой и нежно-лиловойпеной цветенья. Под ногами расстилалась густая зелень некошеных трав,подобно зеленеющему вечернему небу, на котором вспыхивают частые созвездияцветов. Вон блеснул мягко изогнутый желтый рожок дикого нарцисса; вот ещенарцисс, из белоснежного рюша заостренных лепестков выступает его золотаяголовка; и пышный махровый нарцисс между ними -- совсем напыщенный купецмежду Флоризелем и Пердитой. Пьяняще пахнут жонкили, всюду кивают ихкремовые головки, по нескольку на одном стебле; звездный нарцисс на высоком,гибком и крепком стебельке всегда настороже, всегда зорко смотрит вокруг иничуть не похож на томного юношу, заглядевшегося на свое отражение в воде;хрупкие пепельно-голубоватые соцветия морского лука теряются в буйныхзарослях трав; и всюду виднеются голубые, белые, красные гиацинты -- гроздьябесчисленных кудрявых колокольчиков на плотном стебле. А среди нихвозвышаются тюльпаны -- алые, точно пузырьки темного вина; желтые, похожиескорее на чашу, чувственно раскрывающиеся навстречу нетерпеливым мохнатымпчелам; крупные, алые с золотом -- гордые и мрачные, точно стяг испанскихкоролей. Цветы английской весны! Какой ответ нашей смехотворной "мировойскорби", какое спасенье, какой кроткий укор озлобленью, и алчности, иотчаянью, какой целительный бальзам для раненых душ! Какая прелесть этигиацинты и нарциссы, лучшие цветы в году,-- такие скромные, задушевные,бесхитростные, они нимало не стремятся подражать ручным любимцам садовника сих искусственной оригинальностью! Весенние цветы английских лесов, такиенеожиданные под нашим хмурым небом, и цветы, которые так нежно любит и такзаботливо холит каждый англичанин в своем опрятном пышно разросшемся саду,--столь же неожиданно прекрасные, как поэзия нашего хмурого народа! Когданеизбежное fuit Ilium --> 1 погребально зазвучит над Лондономсреди убийственного грохота огромных бомб, в зловонии смертоносных газов,под рев аэропланов над головой, вспомнит ли завоеватель с сожалением инежностью о цветах и поэтах?.. Когда Джордж во время одной из наших с ним прогулок пересказал мне сутьэтого разговора с Элизабет, я постарался не показать ему, насколько он меняпозабавил и заинтересовал. Бывают такие движения, слова, поступки, которыене только могут привлечь нас к человеку или оттолкнуть, но словно быраскрывают и объясняют его. Больше того, иной раз они как бы раскрываютэпоху. Кому не случалось испытать, как влечет к себе или, напротив, вызываетотвращение чужое тело. Вот, например, я всегда восхищался стихами одногопоэта; но когда я впервые встретился с ним, он пытался взять за руку однумолодую девушку. Само по себе это меня ничуть не покоробило, напротив. Ноужасно было видеть, как огромная, безобразная, багровая лапа с узловатымипальцами и обкусанными грязными ногтями пытается завладеть чистенькой пухлойручкой моей юной приятельницы... Потом всякий раз, как я читал его стихи, яневольно вспоминал эту руку -- страшную, как рука мистера Хайда в фильме сучастием Барримора... Не без умысла я так подробно рассказываю об этих первых беседах Джорджас Элизабет и Джорджа вывожу на первый план. Они многое объясняют,-- мне, вовсяком случае, они объяснили многое. В них раскрывается характер Джорджа, ив то же время они "проливают свет" (как выражаются люди ученые) на состояниеумов того поколения, мужская половина которого почти вся погибла, не дожив идо тридцати лет. Обычно Джордж был очень молчалив. Как почти все думающиелюди, он мало имел в запасе мелкой словесной монеты и не терпелпустопорожней болтовни. Но если собеседник был ему по душе, он становилсяразговорчив. О, тут он говорил без умолку! Его живо занимала каждая новаямысль, отклик его собственной души на каждое явление; другие люди и чужаяжизнь его не так интересовали,-- разве что отвлеченно, в общих чертах. Онмигом замечал в любом обществе девушку с лицом, будто выписанным кистьюБотичелли (в те дни люди еще восхищались Ботичелли, и девушки старалисьпоходить на его мадонн), но он не заметил бы, скажем, лица некрасивойженщины, по выражению которого можно угадать, что она любит красивогохозяина дома, без памяти влюбленного в свою молодую жену... Итак, темой всехразговоров Джорджа были либо отвлеченные идеи, либо непосредственныевпечатления. Идеи он любил просто до неприличия. Стоило бросить ему какую-тоновую мысль, и он ловко и радостно ловил ее на лету, как хватает тюлень взоологическом саду брошенную сторожем рыбу. Разумеется, вполне естественно, чтобы молодежь интересовалась идеями,исполненными для нее новизны, хотя, быть может, изрядно потрепанными с точкизрения людей постарше. Но молодежь военного поколения, мне кажется, чересчурувлеклась идеями грандиозных социальных реформ. Англия кишела реформаторами.Почему -- честно говоря, не знаю. Быть может, тому виною политическийидеализм Рескина и Уильяма Морриса, подкрепленный куда более разумнымитрудами фабианцев. Не было человека, который не стремился бы строить царствобожие на земле, и какие только для этого не предлагались планы! В наши дниэта страсть уже завладела возвышенными умами бескорыстных членов профсоюза ив известной мере захватила даже сельскохозяйственных рабочих. Так что сейчасвы можете услышать в Хайд-парке, в кабачке или в вагоне третьего классаизрядно перевранные отзвуки разговоров, какие велись в интеллигентскихкругах лет двадцать тому назад. Восхитительное, радующее душу зрелище:пролетариат с нетерпением ждет наступления золотого века, невозможного вовсе времена и вдвойне невозможного после катастрофы, что вверглаинтеллигенцию в пучины шпенглерианского пессимизма и бросила малодушных илинаиболее циничных в насмешливые объятия святой церкви... Джордж тоже заразился этой социально-реформистской чушью. Он все насвете неизменно расценивал "с точки зрения нашей страны", а еще того чаще --"с точки зрения человечества". Быть может, это были плоды полученного им вшколе воспитания в духе зада-империи-предназначенного-получать-пинки. Язнаю, что он яростно и с похвальным презрением противился этому духу, новедь с кем поведешься -- от того и наберешься. Вероятно, в молодости всегдатак, хотя сам этого и не замечаешь. Как я говорил Джорджу несколько летспустя, он был совершенно прав, стараясь заранее честно и откровенно всеобсудить с Элизабет,-- но только этой чушью насчет улучшения человеческойприроды, и прав женщин, и предотвращения войн при помощи контроля надрождаемостью он отпугнул бы любую девушку, если бы она уже не решила твердо,что он-то ей и нужен. Как совратитель он не мог бы избрать худшейстратегии,-- хотя, en passant --> 1 стоит заметить, что"совращение" принадлежит к числу тех безнадежно устаревших понятий, которыесуществуют только в заплесневелых мозгах законников и преобразователейобщества, ибо в девяти случаях из десяти если и есть совратитель, то это немужчина, а женщина. На мой взгляд, Джордж должен был объяснить ей простейшиеистины, напомнить, что в нынешних условиях не следует производить на светдетей, если вы не сочетались законным браком, так как детям от этогоприходится плохо; впрочем, иной раз на это можно пойти сознательно, в знакпротеста против дурацких предрассудков. Далее, он должен был растолковать,что слишком рано и бездумно обзавестись ребенком -- значит лишиться тогонаслаждения, какое дает телесная близость. А затем следовало на деледоказать, что любовь -- это искусство, искусство не простое, которымсовершенно напрасно пренебрегают (особенно "благовоспитанные" англичане),ибо это ведет к самым печальным и пагубным последствиям. Трудно поверить, ноэто чистая правда: тысячи и тысячи вполне порядочных людей презираютженщину, если заподозрят или убедятся, что она хоть в малой мере испытываетнаслаждение от близости с мужчиной. А потом они еще недоумевают, почемуженщины сварливы и вечно всем недовольны... Одним все это покажется азбучной истиной, другим -- самойпредосудительной ересью. А я просто пытаюсь объяснить поведение людей.Безусловно, всегда найдется какая-нибудь гордая личность, которая прикрываетсвои пуританские взгляды такими, к примеру, заявлениями: "Мне до смертинадоела вся эта болтовня о вопросах пола. Почему вы не можете спать, с кемвам угодно, и прекратить разговоры на эту тему?" Но почему нельзя говорить отом, что всех нас занимает и что в конечном счете так важно для жизни исчастья взрослых людей? Быть может, чужие любовные истории чему-нибудь наснаучат. Мне кажется, поколение Джорджа и Элизабет решало вопросы пола ужслишком прямолинейно, слишком общо и безоговорочно -- и в этом их ошибка.Они и впрямь позволили социально-реформистскому вздору сбить их с толку.Дома, на примере собственной семьи, они воочию убедились, что чистовикторианские (а впрочем, не менее характерные и для царствования Эдуарда)невежество и культ домашнего очага с бесчисленными младенцами делают людейглубоко, непоправимо несчастными,-- и поняв это, взбунтовались. Что ж,превосходно. На беду, они не поняли, что сами лишь устанавливают взаменновую тиранию -- тиранию свободной любви. Почему бы иным и не ограничитьсяодним-единственным браком, если им так хочется? Может быть, их это вполнеустраивает. Разумеется, пусть это не будет верность из-под палки, но если высозданы для единобрачия, не заводите любовниц только из боязни отстать отвека. Существуют простейшие правила, которые остаются справедливыми при всехусловиях,-- взять хотя бы бальзаковское: "Не начинайте брак с насилия"; но вцелом отношения эти -- глубоко личные, сложные и тонкие -- каждый долженстроить по-своему. Только, ради всего святого, пусть в них не вмешиваются низакон, ни досужие сплетники. Ведь вот викторианская семьи -- воплощениежестокости и страдания -- охраняется законом и возводится в образецдобродетели, а всякая попытка сделать людей хоть немного болееестественными, счастливыми и терпимыми объявляется греховной,-- это ли ненаглядный пример того, как глубоко укоренился в нашем обществе скрытыйсадизм? Как умеют люди губить собственное счастье! Как ненавидят они счастьеи радость! Чего стоит сумасбродная выдумка, будто женщина обязана бытьцеломудренной, а та, которая "знала" больше одного мужчины,-- "нечиста"!Ведь очень многие женщины быстро проникаются глубокой неприязнью к своемупервому мужчине, а настоящее счастье и удовлетворение дает им толькочетвертый, шестой или десятый. Увы, "так уж создан человек": в любовной жизни большинства людейкраткие счастливые передышки всегда будут снова и снова надолго сменятьсястраданием. "Половой вопрос" будет разрешен лишь в золотом веке, когда родлюдской достигнет совершенства. А до тех пор нам остается только вздыхатьпри виде загубленных жизней и размышлять о том, что мужчины и женщины моглибы стать друг для друга великим утешением и отрадой, а между тем они толькои делают, что друг друга мучают... Мне не жаль Джорджа и Элизабет. Они были счастливы в тот день, и вдругие дни,-- а хотя бы один день полного счастья оправдывает всю горечьбытия. Они вышли из "зарослей" в просторный сад и не спеша побрели по БольшойАллее, где хлопотали садовники, высаживая весенние цветы. Крокусы почти ужеотцвели, и косилка, негромко жужжа, подравнивала нежный зеленый дернпривольных лужаек. Глядя на аккуратно подстриженные тисы, Джордж и Элизабетзаинтересовались: уж не кардинал ли Уолси их посадил? Оба весьманеодобрительно отозвались об отлитых из свинца трех грациях и, проходя поддеревьями по берегам каналов, заметили, что в воде начинают раскрыватьсяпрохладные зеленые листья лилий. Они остановились в конце Большой Аллеи идолго молча смотрели на воронки и водовороты Темзы, на свежевыкрашенные клету барки, на нежнейшие перистые ветви молодых ив, колышущихся под ветром.В Королевском саду, на верхней дорожке и в липовой аллее, где под каждымдеревом густо разрослись и уже полегли в траву, увядая, фиолетовые крокусы,они рассуждали о Карле Первом и заспорили о его распре с парламентом, словноона была делом не прошлых веков, а нынешнего дня. Романтически настроеннаяЭлизабет сочувствовала томному красавцу Карлу; Джордж выступал на стороневигов и ратовал за политические свободы, хоть и не одобрял пуританскоговандализма. Они миновали двор с фонтаном, потом прекрасный тюдоровскийдворец, прошли по берегу реки и наконец уселись под деревом завтракать. Ониболтали и спорили, и смеялись, и строили планы, и переделывали весь мир посвоему, и преисполнялись (бог весть почему!) сознанием собственнойзначительности, и держались за руки, и целовались, когда думали, что никтоих не видит... Да, они были счастливы. Дорогие мои Влюбленные! Не будь вас, как скучен был бы мир! Где бы вымне ни повстречались, я всегда смотрю на вас с нежностью и потихоньку желаювам счастья. Помню, я от души посочувствовал одному старому французу-поэту,с которым мы как-то в тихий вечер прогуливались по Бульварам; мимо нас параза парой проходили влюбленные, держась за руки, тесно прижимаясь друг кдругу, и глаза их так и сияли. Весенний воздух пьянил их, добрые парижанесмотрели снисходительно, а чувства били через край, каждый восхищалсясовершенством другого, восторга было уже не сдержать -- и то и делокакая-нибудь парочка, укрывшись кое-как за ближним деревом, начиналацеловаться взасос. Никто не мешал им, никто не глядел косо, полицейский и недумал арестовать их за нарушение приличий. Старый поэт остановился и положилруку мне на плечо. Mon ami --> 1 ,-- сказал он,-- я старею! Мне скорошестьдесят. Иной раз, когда я иду по улице и вижу эту пылкую молодежь, яловлю себя на мысли: "Какое бесстыдство! Почему это позволяют? Почему ядолжен смотреть на чужую страсть?" А потом вспоминаю, что и сам был молод, итоже, пылкий и счастливый, бродил по улицам то с одной, то с другой своейвозлюбленной, и каждая казалась мне прекрасной, и каждую я любил вечной,неумирающей любовью! И я смотрю на эти влюбленные парочки и шепчу про себя:Allez-y, mes enfants, allez-y, soyez heureux! --> 2 Дорогие мои Влюбленные! Будем всегда помнить, что в вас -- единственнаяотрада этого жестокого мира. Джордж и Элизабет в этот солнечный день не спешили уходить из парка; апод вечер, когда стало прохладно -- в Англии апрель холодный,-- они медленнопошли назад по длинным аллеям, совсем как влюбленные парижских Бульваров:они тоже шли рука в руке, тесно прижавшись друг к другу, и глаза их так исияли, и они тоже останавливались, и губы их сливались в поцелуе, потому чторадость жизни и упоение любовью неодолимо влекли их друг к другу. Они были так счастливы, что не замечали усталости.







Дата добавления: 2015-08-30; просмотров: 152. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2019 год . (0.003 сек.) русская версия | украинская версия