Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Личностное знание




Как ни странно, наука, которой свойственно разрушать всевозможные мифы, исторически начинается именно с них, причем с мифов не только о природе, таких как гелиоцентрическая модель Вселенной, алхимия и т. п., но и о себе самой. Среди последних - мифы о том, как осуществляется научное познание, формирующие основу его идеологии со времен закладывания оснований науки Нового Времени. Они нашли яркое и образное выражение в таких метафорах как "чтение книги природы", "башня из слоновой кости", знаменитом кредо Ньютона "гипотез не измышляю"[4] и т. д., укоренены в самосознании науки и в представлениях о ней, распространенных в обществе. Образ научного познания, выражающий эти мифы, базируется на шести убеждениях, суммированных Б. Веймером.

* Научное знание основано на твердых эмпирических фактах.

* Теории выводятся из фактов (и, следовательно, вторичны по отношению к ним).

* Наука развивается посредством постепенного накопления фактов.

* Поскольку факты формируют основания нашего знания, они независимы от теорий и имеют самостоятельное значение.

* Теории (или гипотезы) логически выводятся из фактов посредством рациональной индукции.

* Теории (или гипотезы) принимаются или отвергаются исключительно на основе их способности выдержать проверку экспериментом (Weimer, 1976).

Весь многообразный опыт науки свидетельствует о том, что на самом деле научное познание осуществляется совершенно иначе.

Описанный образ познания приходит в противоречие с реальностью уже на его первом и, как принято считать, наиболее элементарном его этапе - этапе наблюдения,результаты которого выражают свойства не только наблюдаемого объекта, но и наблюдающего субъекта, прежде всего его психосенсорные качества. "Ученый - это не видеокамера и не магнитофон", - справедливо констатирует А. Маслоу (Maslow, 1966, p. 122). Наблюдение и его результаты зависимы от состояния органов чувств наблюдателя, от колебания их чувствительности и разрешающей способности.

Здесь уместно вспомнить один из самых “несправедливых” случаев в истории науки, произошедший в далеком XVII веке. Английский ученый Маскелейн, который носил почетный титул "королевского астронома" и поэтому многое мог себе позволить, уволил своего подчиненного - Киннебрука - за то, что тот систематически регистрировал прохождение небесных светил на полсекунды позже самого метра. Строгий начальник усмотрел в этом недобросовестность своего ассистента, хотя в действительности вся вина Киннебрука состояла в том, что в силу своих психосенсорных особенностей реагировать быстрее он не мог. Анализ подобных случаев, весьма многочисленных в истории науки, породил понятие о “личном уравнении”. “Личное уравнение” - это интегральная характеристика психофизиологических особенностей человека, задающая предел его сенсорных возможностей. Каждому исследователю свойственно индивидуальное “личное уравнение”, определяющее его возможности как наблюдателя (Полани, 1985).

Подобные возможности опосредованы не только психофизиологическими характеристиками ученого. Его социальные и психологические особенности тоже влияют на результаты наблюдения. Исследователь смотрит на приборы, а видит эмпирические данные, представляющие собой перевод показаний приборов в другую смысловую систему. Эта система выстроена в мышлении наблюдателя и несет на себе отпечаток его личности. Показания приборов, по словам Р. Хилана, обретают смысл только в рамках “жиз­ненного мира” наблюдателя (Heelan, 1972). Его внутриличностный “мир” вбирает в себя определенную языковую культуру[5], социально-психологические качества личности, ее прошлый опыт, особенности взаимодействия с социальным окружением и многое другое.

Результаты наблюдения обычно приобретают статус фактов. В то же время факты не идентичны результатам наблюдения, а включают их определенные интерпретации. Научный факт не существует как таковой - в виде “чистых” данных, он всегда включен в определенную интерпретативную структуру. “Наука вообще не знает “голых” фактов, а те “факты”, которые включены в наше познание, уже рассмотрены определенным образом, а, следовательно, существенно концептуализированы”, - пишет П. Фейрабенд (Фейерабенд, 1986, c. 149). Факты не имеют раз и навсегда заданного значения, оно изменяется с изменением способа их видения. "Сегодняшние факты - это вчерашние фантазии и завтрашние мифы" (Mahoney, 1976, р. 18), хотя, конечно, далеко не все факты изменяют свое значение со временем. Каждый ученый обладает своей собственной интерпретативной структурой, зависимой от его принадлежности к определенной традиции, представления об изучаемой реальности и других личностных особенностей. Интерпретация фактов всегда встроена в эту субъективно обусловленную структуру и поэтому тоже в значительной мере субъективна.

Интерпретативная структура настраивает ученого на определенное “чтение” фактов. Во многом поэтому интерпретации фактов часто парадоксальным образом ”опережают” сами факты. У. Максвелл, например, предсказал существование радиоволн задолго до того, как они были обнаружены эмпирически. А Д. Тригг, проанализировав девять “решающих экспериментов”, результаты которых легли в основу квантовой механики, обнаружил, что исследователи заранее знали, какие результаты получат, и даже могли предсказать их количественно (Тригг, 1978). В таких случаях трудно обвинить ученых в предвзятости и других подобных грехах, поскольку в их мышлении эмпирический факт вытекает из интерпретативной структуры, а не порождает ее. Более того, факты просто бессмысленны вне определенных концептуальных рамок, которые формируются до фиксации фактов и всегда предопределены внеэмпирическими обстоятельствами. И поэтому, хотя научный поиск иногда, и не без оснований, характеризуется как "авантюра", имеющая непредсказуемые последствия (Eiduson, 1962), уечные, как правило, могут заранее предсказать результаты своих экспериментов, а научное исследование выглядит как "наведение мостов между зримым и воображаемым" (Там же, p. 134).

В связи с тем, что ожидания ученых обычно сбываются, следует отметить, что вообще человеческое восприятие располагает механизмом, обеспечивающим подчинение реальности ожиданиям. Это “эффект ассимиляции”, впервые обнаруженный при изучении восприятия политической пропаганды, однако в дальнейшем проявивший себя как универсальная психологическая закономерность[6]. Люди не замечают отклонения реальности от своих ожиданий, если эти отклонения не слишком значительны. Реальность видится в соответствии с ее антиципирующим образом, который ее “ассимилирует”, причем даже специально тренированные наблюдатели видят то, что ожидают увидеть. В результате одни и те же данные могут видеться по разному - в зависимости от способа их интерпретации. А большинство дискуссий в науке - это споры о том, как интерпретировать тот или иной факт.

В современной науке соотношение между результатами наблюдений и интерпретациями, превращающими их в “факты”, все более усложняется. Эту ее особенность подмечают многие исследователи, констатирующие, что "реальность лежит за пределами наблюдаемого и поэтому скорее выводится, чем воспринимается" (Maslow, 1966, p. 74). Наука так далеко углубилась в изучаемый ею мир, что прямое наблюдение, даже с использованием приборов, часто невозможно, и поэтому все чаще реализуется косвенное наблюдение, основанное на выведении. Характерный примером иожет служить наблюдение нейтрино, которому поддается не сама открытая Дж. Понтекорво частица, а результаты ее взаимодействия с радиоактивным изотопом аргона. В таких случаях интерпретация не надстраивается над наблюдением, а сливается с ним. Подобное наблюдение интерпретативно в самой своей основе и собственно наблюдением может быть названо лишь условно. Трудно не согласиться с тем, что "чистое" наблюдение вообще невозможно, и "термин наблюдение скорее вводит в заблуждение, чем что-либо проясняет" (Gombrich, 1960, р. 121).

Развитие науки сопровождается усложнением технологии экспериментирования, одним из следствий чего является накопление интерпретативных процедур, встроенных в процесс наблюдения. Чем больше интерпретативных звеньев включено в его структуру, тем оно информативнее, богаче нетривиальными результатами. И поэтому развитие технологии экспериментирования сопровождается возрастанием количества интерпретативных звеньев (Pinch, 1985). Но за все приходится платить. Обратной стороной накопления интерпретативных “шагов” является субъектная опосредованность наблюдения, его возрастающая зависимость от личностных особенностей наблюдателя и осуществляемых им интерпретативных процедур. Поэтому, как это ни парадоксально, усложнение технологии исследований равносильно возрастанию их опосредованности социально-психологическими факторами. В результате наблюдение имеет мало общего с фотографическим отображением налюдаемых объектов, а несет на себе отпечаток самовыражения познающих субъектов.

Возможности подобного самовыражения еще более возрастают на следующем этапе познания - этапе обобщения фактов. Согласно традиционному мифу и науке, получившему философское отображение в концепции логического позитивизма, ученый делает это строго рационально, руководствуясь одной лишь формальной логикой, и предстает как "рациональное устройство по обработке информации, строящее теории и гипотезы путем индуктивного выведения" (Mahoney, 1976, p. 134). Главным оппонентом логического позитивизма выступил "методологический анархизм", представители которого - П. Фейерабенд, Ст. Тулмин, У. Селларс, Л. Лаудан, М. Полани и другие - не оставили сомнений в том, что в действительности все происходит не так. В частности, М. Полани продемонстрировал, что основу обобщения фактов составляют суждения, выносимые на внелогической основе: “внелогическое суждение является универсальным способом соединения элементов научного знания, не элиминируемым никакими формальными процедурами” (Полани, 1985, p. 195).

Чтобы понять природу внелогического суждения, необходимо выделить два его свойства. Первое состоит в егонеизбежности. Это суждение основано на внелогической убежденности ученого в адекватности одних идей и в неадекватности других, которая не определяется ни результатами применения познавательных процедур, ни познаваемыми объектами, а имеет социальное происхождение - проистекает из принадлежности ученого к определенной научной школе, его личностных особенностей, интуитивных, неформализованных представлений об изучаемом объекте и т. п. Внелогическая убежденность направляет познавательный процесс, а логические аргументы надстраиваются над ней, используются для подтверждения и оправдания уже выработанной - на внелогической основе - позиции.

Зависимость логических аргументов от внелогической убежденности подмечена достаточно давно. Вл. Соловьев, например, писал: “прежде чем мыслить логически, мы испытывает различные психические состояния - ощущения и душевные волнения, стремления и хотения. На их почве, хотя не прямо из них, вырастает или к ним прививается логическое мышление. Оно начинается не с себя самого, а с мысли о том, что дано в других психических состояниях” (Соловьев, 1988, c. 807). Естественно, внелогическая убежденность не означает необъективности ученых, нежелания увидеть истину, не вписывающуюся в их представления. За ней, конечно, может стоять и это нежелание, но чаще стоит другое - иной, нежели логика, способ постижения истины, интуитивное познание, предваряющее логические аргументы. Именно поэтому исследователи творческого мышления отводят решающую роль бессознательному, а в логике и других атрибутах осознанного мышления видят лишь средство оформления решений, найденных на бессознательном уровне. А сами ученые, например М. Планк, давно подметили, что "новые идеи порождаются не дедукцией, а артистическим творческим воображением" (Planck, 1949, р. 109 ).

Вторым фундаментальным свойством внелогического суждения является его необходимость. Эвристические возможности формальной логики и других формализованных познавательных процедур весьма ограниченны. Любой познавательный акт в качестве своей основы помимо формализованного знания науки требует еще некоторого дополнительного знания, которое неформализуемо, неотделимо от познающего субъекта и обобщает его уникальный личностный[7] опыт. Это - “личностноезнание, описанное М. Полани (Полани, 1985).

Считается, что для построения 10 % формализованного, эксплицированного знания требуется 90 % имплицитного, личностного знания. Подобную структуру познавательного процесса сравнивают с айсбергом: его надводная часть - это формализованное знание, а основная, скрытая от глаз, - знание личностное (De May, 1992). Распространение новейших средств передачи информации не снижает роли личностного знания. Как отмечает М. Полани, "жалко наблюдать бесконечные попытки - при помощи микроскопов и химии, математики и электроники - воспроизвести единственную скрипку, сделанную среди прочих скрипок полуграмотным Страдивари 200 лет тому назад" (Полани, 1985, с. 87). Причем, как ни парадоксально, развитие техники, создание которой основано на формализованном знании, только повышает значимость личностного знания. Как нельзя научиться водить автомобиль по инструкции, без "живого" общения с тем, кто умеет это делать, так нельзя передать и современные технологии и ноу-хау без общения с тем, кто ими владеет. Формализованного знания, существующего в виде инструкций и описаний, всегда недостаточно, - необходимо его дополнение неформализованным личностным знанием. Более того, инструкции, нередко только вводят в заблуждение: попробуйте понять, как обращаться, скажем, с чайником по описанию этого прибора. Отсюда проистекает, в частности, огромная роль сервисного обслуживания современных технологий, которая, вопреки распространенному стереотипу, предполагает не только ремонт соответствующих приборов, но и неформализованное обучение технологиям.

Личностное знание восполняет пробелы в объективированном знании, которого всегданедостаточно для осуществления полноценного познавательного акта. Объективированное знание науки неизбежно дополняется субъективированным знанием личности. На основе этого субъективированного знания строится внелогическое, личностное суждение, которое позволяет заполнить пробелы в структуре познания, придавая ему связный характер. Отсутствие такого суждения равносильно разрыву этой структуры. Поэтому “применение правил должно непрерывноосновываться на руководстве со стороны нашего личностного суждения” (Полани, 1985, c. 259). Внелогическое суждение, основанное на личностном знании, является, таким образом, единственно возможным способом обобщения фактов, построения общего знания на их основе. Факты никогда не "говорят сами за себя", они немы без познающего субъекта, который, хотя и говорит на их языке, в этом "разговоре" выражает и свои личностные особенности.

Роль этих особенностей еще более возрастает на этапе построения научных теорий, который считается высшим и в определенном смысле завершающим этапом научного познания. Миф о том, что теория выводится из фактов и предопределена ими, между теорией и фактами существует однозначная связь, каждый факт может иметь только одно адекватное теоретическое объяснение, каждая теория может быть однозначно сопоставлена с опытом и проверена им и т. д., удивительно жизнеспособен - даже под напором очевидных опровержений. Например, упорно сохраняется версия о том, что теория относительности явилась обобщением эксперимента Майкельсона и Морли. Ее не смогли поколебать даже неоднократные признания Эйнштейна в том, что он вообще не знал об этом эксперименте, когда разрабатывал свою теорию.

Многообразный опыт науки показывает, что теории из фактов не вытекают, проверены ими быть не могут и вообще находятся с ними в весьма неоднозначных отношениях. Эта идея, обычно обозначаемая как тезис Дюгема-Куайна, восходит еще к И. Канту. Если факт соответствует теории, он рассматривается - естественно, ее сторонниками - как ее подтверждение. Если факт противоречит теории, она все равно не испытывает сложностей в обращении с ним. Факт можно просто проигнорировать, признать его несущественным, переинтерпретировать, не признать собственно фактом или найти какие-либо процедурные огрехи в его установлении. Любые способы девальвации факта, а они всегда существуют, делают его неопасным для теории.

М. Махони дает ряд полезных советов тому, кто не хочет отказываться от любимой теории под давлением противоречащих ей фактов.

* Отрицайте валидность фактов (вследствие артефактов, невоспроизводимости, плохого измерения, методологических недостатков, сомнений в профессионализме экспериментатора).

* Признайте эти факты, но отрицайте, что они способны повлиять на поддерживаемую Вами теорию (т. е. переинтерпретируйте их как иррелевантные, малосущественные и т. д.).

* Совершите "эсхатологический шаг" - признайте и факты, и то, что они бросают вызов Вашей теории, но утверждайте, что "в конце концов", когда будут собраны все релевантные данные, достоверность этой теории будет доказана (Mahoney, 1976, р. 159).

Впрочем, подобные советы могут пригодиться разве что новичку. Любой теоретик со времен Ньютона, который был признан "большим мастером спасения теорий" (Там же, р. 159), владеет этим искусством в совершенстве, причем среди соответствующих стратегий явный приоритет отдается самой элементарной - простому игнорированию фактов. Известно, например, что ученые крайне редко читают те научные журналы, которые публикают "неудобные" для них данные. А некоторые из них, такие как Б. Ф. Скиннер, даже с гордостью признавались в этом. Подобные образцы поведения имеют давнюю традицию. Например, некоторые из оппонентов Галилея попросту отказывались смотреть в изобретенный им телескоп.

Но если факт все же признан “чистым”, не может быть проигнорирован, переинтерпретации не поддается, он все равно не разрушителен для теории. У нее есть резервное средство ассимиляции противоречащих ей фактов - различные Ad hoc построения. Всевозможные дополнения к утверждениям теории придают им расширительный смысл, в который могут быть вписаны самые разные факты. Поэтому эмпирическая проверка теорий - так называемые “решающие эксперименты” обычно дают весьма неоднозначные результаты. Более того, эти результаты обычно интерпретируются на основе проверяемой теории, и она, как правило, получает подтверждение[8]. В результате, вопреки мрачной сентенции Т. Хаксли - "великая трагедия науки состоит в том, что гадкий факт может убить прекрасную теорию" (Huxley, 1902, р. 63) - факты ни "убить" теорию, ни серьезно повредить ей не могут. И вполне уместна такая аналогия: "научное исследование напоминает любовную интригу... отвержение однажды принятой теории напоминает отвержение любимой девушки, - оно требует большего, чем негативная информация о ней" (Agney & Pyke, 1969, p. 128).

В весьма неоднозначных отношениях теории находятся и с тем знанием, которое рассматривается как их подтверждение. Люди науки, во-первых, прекрасно понимают, что ни одна теория не может согласовываться со всеми релевантными ей фактами, во-вторых, часто довольствуются приблизительным соответствием теории и подтверждающего ее опыта: если факты не противоречат теории явно, они рассматриваются (опять же ее сторонниками) как ее подтверждение. Но бывают и более любопытные случаи, когда теория подкрепляется фактами, которые ей противоречат. Скажем, теория Ньютона долгое время считалась удовлетворительным объяснением закона Галилея несмотря на то, что логически противоречила ему, полагая ускорение свободного падения постоянным.

Таким образом, не столько теории зависимы от фактов, сколько факты зависимы от теорий. Как писал Эйнштейн, "именно теория определяет результаты наблюдения" (Цит. по: Mahoney, 1976, p. 16). Последние обретают статус фактов только тогда, когда наполняются некоторым теоретическим смыслом - объясняются какой-либо теорией. Так, гравитационные аномалии и смещения магнитных полей были признаны только после того, как в науке о земле появилась соответствующая теория. Другой пример - печальная судьба метеоритов, которые были изъяты из всех Британских музеев и признаны несуществующими Французской академией наук (она категорически отказалась регистрировать сообщения "о падающих с неба камнях"), пока их право на существование не было доказано теоретическим путем. Бывает, впрочем, и наоборот: несуществующие вещи признаются существующими потому, что они "должны" существовать исходя из теоретических представлений. Например, так называемые N-лучи "наблюдались" большим количеством физиков несмотря на то, что никогда не существовали.

Так что же, если не факт, способно "убить" теорию ? Только соперница той же весовой категории - другая теория, имеющая более широкую “область значений”: дающая удовлетворительное объяснение тем фактам, которые объясняет ее предшественница и к тому же объясняющая опыт, который та объяснить не в состоянии (Lakatos, 1970).

Одна теория побеждает другую не "по очкам" - в результате сопоставления относительного количества объясненных и необъясненных ими фактов. Результат их соперничества определяется "арбитром", в роли которого выступает то, что в философской методологии науки принято называть "общими смыслами", - системы понимания изучаемой реальности, более общие, чем сами теории. Такими смыслами являются "парадигмы" (Т. Кун), "исследовательские программы" (И. Лакатос), "исследовательские традиции" (Л. Лаудан) и т. д. Этот "арбитр" довольно-таки субъективен, а “смыслы”, предопределяющие отношение к теориям, аккумулируют в себе все многообразие личностных факторов, в системе которых протекает исследовательский процесс. В результате, как пишет П. Фейерабенд, “теория, выдвигаемая ученым, зависит не только от фактов, имеющихся в его распоряжении, но и от традиции, представителем которой он является, от математического аппарата, которым случайно владеет, от его вкусов, его эстетических взглядов, от мнения его друзей и других элементов, которые существуют не в фактах, а в мышлении теоретика, и, следовательно, носят субъективный характер” (Фейерабенд, 1986, c. 54).

Впрочем, не только процесс принятия и отвержения теорий обусловлен личностными обстоятельствами. Иногда их след можно обнаружить и в самих теориях. В учебниках они обычно выглядят как системы математических формул, причем, к такой форме репрезентации знания в последнее время тяготеют даже социальные науки. Однако в действительности формулы часто служат лишь формой выражения теорий. Что же в таких случаях представляют из себя сами теории, скрытые под внешней оболочкой формул ?

Вот как ответил на этот вопрос Р. Герох, внесший признанный вклад в развитие теории относительности: “с моей точки зрения, теории состоят из неисчислимого количества идей, аргументов, предчувствий, неопределенных ощущений, ценностных суждений, и так далее, объединенных в своеобразный лабиринт. Именно это скопление называется “теорией” (Geroch, 1978, p. 183). Т. е. теория обычно не создается и не воспринимается учеными как таковая - как некоторая сумма объективированного знания, а наполняется личностными смыслами, аккумулирующими в себе их личностный опыт. Во многом поэтому теорию относительности мало кто понимает, хотя выражающие ее формулы известны всем. Но слишком существенный ее компонент составляет личностное знание, которое не выразимо в формулах. Естественно, еще больший удельный вес это знание играет в структуре теорий о человеке и обществе. Едва ли можно найти хотя бы двух психологов, которые одинаково понимали бы, скажем, теорию деятельности, воспринимая ее только как объективированное знание и вписывая в одно и то же смысловое пространство. Во многом поэтому, как пишет Н. И. Кузнецова, "проблема научной теории - это проблема личности ученого" (Кузнецова, 1984. с. 73), и, вопреки весьма распространенному мнению о том, что коллективный характер научной деятельности, использование компьютеров и другого исследовательского оборудования "обезличивают" современную науку, роль личностного фактора в ней николько не снижаектся.

Теория, наполненная личностными смыслами, сама становится частью личности ученого и обретает для него внутриличностное значение. В результате наблюдается такой феномен как личностная идентификация с теориями. Как заметила Б. Эйдюсон, если ученый принял некоторую теорию, ему очень трудно ее отвергнуть, поскольку он как бы срастается с ней, она становится частью его самого, и ее отвержение означало бы для него психологическое самоубийство (Eiduson, 1962).

Таким образом, на всех этапах научного познания, вопреки распространенным мифам о науке, природа не "говорит сама за себя", ученый не столько "читает книгу природы", сколько пишет ее, как бы пропуская знание, которое он вычерпывает из изучаемых объектов, через себя, наполняя его своим личностным опытом и проецируя на него свои личностные особенности. Эти наслоения на вычерпываемое из объектов знание в соответствии со сложившейся в науковедении традицией можно назвать “субъективными”, но только в том смысле, что их источником является познающий субъект. Одновременно они объективны - и в том смысле, что не могут быть элиминированы никакими обезличенными познавательными процедурами, - несмотря на то, что, как отмечал С. Л. Рубинштейн, “наука стремится элиминировать из данного все элементы, обусловленные субъектом” (Рубинштейн, 1989, с. 337), и в том, что являются основой построения объективного знания.


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-09-18; просмотров: 253. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.032 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7