Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Чёренгорб-мэнор, Корнуолл, 1909 год




 

Роза плакала. Ее щека была теплой, а подушка мокрой, но она продолжала плакать. Она зажмурила веки от коварного зимнего света и плакала так, как не плакала с раннего детства. Гадкое, гадкое утро! Как смеет солнце так спокойно вставать, чтобы посмеяться над ее горем? Как смеют люди так уверенно заниматься своими делами, когда Роза вновь просыпается, чтобы обнаружить, что конец всем ее надеждам написан кровью? Она гадала, сколько еще ей терпеть это ежемесячное отчаяние?

В каком-то жутком смысле лучше было знать правду, поскольку, несомненно, самые тяжелые дни лежали посередине — длинные дни, когда Роза позволяла себе воображать, мечтать и надеяться. Надежда — как же она возненавидела это слово! Коварное семя, посеянное в людской душе, тайно растущее без малейшего ухода и вдруг расцветающее столь волшебно, что просто невозможно не лелеять его. Именно надежда мешает человеку делать выводы из опыта. Ведь каждый месяц, по окончании недельного кровотечения, Роза ощущала возрождение предательской надежды, и грифельная доска ее опыта становилась чиста. Она забывала собственные обещания, что на этот раз не станет подыгрывать, что больше не падет жертвой жестокого и благодушного внутреннего шепота, как прежде. Ведь отчаявшиеся люди цепляются за надежду, точно моряки за обломки корабля. В течение года была одна небольшая передышка от ужасного цикла. Месяц, когда кровотечение не пришло. Разумеется, доктор Мэтьюс был вызван, провел осмотр и произнес благословенные слова: она ждет ребенка. Какое счастье слышать, как твою заветную мечту озвучивают столь спокойно, без малейшей мысли о предшествовавших месяцах разочарования, с твердостью и уверенностью, что все пойдет своим чередом. Ее живот разбухнет, и ребенок родится. Восемь дней она лелеяла драгоценные новости, шептала слова любви своему плоскому животу, ходила, говорила и мечтала по-иному. А потом, на девятый день…

Роза услышала стук в дверь, но не пошевелилась. «Уходи, — подумала она, — уходи и оставь меня в покое».

Дверь скрипнула, и кто-то вошел, раздражая уже тем, что пытался не шуметь. Что-то поставили на прикроватный столик, затем раздался тихий голос над ухом.

— Я принесла вам завтрак.

Снова Мэри. Как будто мало, что она видела простыни, отмеченные темным укором.

— Бодритесь, миссис Уокер.

Миссис Уокер. От этих слов у Розы сжался желудок. Как она хотела стать миссис Уокер! После того как встретила Натаниэля в Нью-Йорке, танцевала с ним танец за танцем и сердце билось в груди, осматривала залу, пока не находила его, задерживала дыхание, пока их взгляды не встречались и его губы не растягивались в улыбке, предназначенной ей одной.

А теперь это имя — ее, и все же она оказалась недостойной Натаниэля. Жена, которая не может выполнить главную задачу замужней женщины. Не может дать своему мужу то, что обязана дать хорошая жена. Детей. Здоровых, счастливых детей, которые будут носиться по поместью, понять тележные колеса по песку, прятаться от гувернантки.

— Не надо плакать, миссис Уокер. Рано или поздно это обязательно случится.

Каждое исполненное добрых намерений слово вонзалось ядовитым шипом.

— Неужели, Мэри?

— Обязательно, мадам.

— Почему ты так уверена?

— Так всегда бывает. Женщине этого не миновать, даже если она сама хочет. По крайней мере, не задержать надолго. Я знаю многих, кто с радостью бы этого избежал, был бы способ.

— Неблагодарные негодницы, — сказала Роза с горячим мокрым лицом. — Подобные женщины не заслуживают благословения детьми.

Глаза Мэри затуманились, Роза решила, что от жалости. Но вместо того чтобы отшлепать служанку по пухлым здоровым щекам, она лишь отвернулась и скорчилась клубком под одеялом, баюкая свое горе глубоко в животе, окружая себя темным и пустым облаком утраты.

— Наверное, вы правы, миссис Уокер. — Мэри помедлила. — А теперь хоть немного поешьте, мадам. Вам надо подкрепиться.

 

Натаниэль написал бы его и во сне. Лицо жены стало так знакомо, что иногда ему казалось, он знает его лучше, чем собственную ладонь. Он довел до конца линию, которую рисовал, чуть размазал ее большим пальцем, прищурился и наклонил голову. Она была прекрасна, он не ошибся. Темные волосы и бледная кожа, прелестный рот. И все же портрет не доставил ему удовольствия.

Он убрал набросок в папку. Роза обрадуется, получив его, как всегда. Ее просьбы о портретах были такими отчаянными, что он не в силах был отказать. Если Натаниэль не дарил ей нового каждые несколько дней, она начинала рыдать и умолять его о заверениях в любви. Сейчас он рисовал жену чаще по памяти, чем с натуры. Последнее было слишком болезненно. Его Роза растворилась в собственном горе. Молодая женщина, которую он встретил в Нью-Йорке погибла, оставив собственную тень с глазами, потемневшими от недосыпания, поблекшей от беспокойства кожей нервными руками. Описал ли хоть один поэт жалкое уродство возлюбленной, вывернутой наизнанку горем?

Ночь за ночью она дарила ему себя, и он принимал дар. Но желание Натаниэля пропало. Что когда-то возбуждало его, ныне наполняло страхом и, хуже того, виной. Он был виновен в том, что, когда они занимались любовью, был не в силах смотреть на нее. В том, что не мог дать ей самого желаемого. В том, что не хотел ребенка так отчаянно, как она. Хотя Роза не верила в это. Сколько бы Натаниэль ни уверял ее, что ему нужна лишь она, Роза не поддавалась.

В довершение, что самое унизительное, ее мать пришла в студию. Аделина несколько отстраненно изучила портреты, после чего села в кресло рядом с мольбертом и начала речь. Она заявила, что Роза — хрупкое создание и всегда им была. Животные порывы мужа могут причинить ей серьезный вред, и для всех будет лучше, если он сможет некоторое время воздерживаться. Вести подобную беседу с тещей было столь непривычно, что Натаниэль не смог отыскать ни слов, ни желания объяснить свою позицию.

Вместо этого он кивнул в знак согласия и стал искать уединения в саду поместья чаще, чем в студии. Беседка стала его мастерской. В марте было прохладно, но Натаниэль даже рад был отказаться от комфорта. Погода мешала другим искать его общества. Наконец-то он смог расслабиться. Зима, проведенная в доме с родителями Розы и ее удушливыми нуждами, была тягостной. Горе и разочарование жены пропитали стены, шторы, ковры. То был дом мертвых, Лайнус запирался в темной комнате, Роза в спальне, Аделина рыскала по коридорам.

Натаниэль наклонился, его внимание привлекло пятнышко тусклого света, упавшее сквозь ветви рододендрона. Его пальцы дернулись, мечтая поймать игру света и тени.

Но времени не было. Портрет лорда Макелби стоял на мольберте: борода, румяные щеки, морщинистый лоб. Оставались глаза. Именно глаза всегда были слабым местом Натаниэля при письме маслом.

Он выбрал кисть и снял выпавший волосок. Художник уже собирался нанести краску на холст, когда ощутил, как покалывает руки — шестое чувство подсказало, что одиночество нарушено. Он обернулся через плечо. Разумеется, за спиной стоял слуга. Натаниэль разозлился.

— Черт побери, парень, — сказал он. — Нечего ко мне подкрадываться. Хочешь что-нибудь сказать, так подойди, встань передо мной и скажи. Уловки ни к чему.

— Леди Мунтраше напоминает, что второй завтрак будет подан рано. Карета в Тримейн-холл отправится в два часа дня.

Натаниэль выругался про себя. Он совсем забыл про Тримейн-холл. Очередные богатые друзья Аделины, которые мечтают украсить стены собственными изображениями. Возможно, ему повезет и заказчица пожелает, чтобы он увековечил еще и трех ее собачонок!

Подумать только, что когда-то его волновали подобные знакомства, он мечтал чувствовать, как его общественное положение взмывает ввысь, подобно парусу на новом судне. Он был слепцом, дураком, не сознавая, какую плату потребует такой успех. По мере того как росли гонорары, время на творчество таяло. Он выпускал портреты не меньшим потоком, чем одна из новых фабрик, о которых постоянно говорили деловые люди, радостно потирая блестящие ладони. Нет времени остановиться, улучшить, разнообразить манеру. Его работы больше не принадлежали кисти мастера, в его мазках больше не было ни достоинства, ни человечности.

Хуже всего то, что, пока он был занят производством портретов, время для эскизов, его истинной страсти, ускользнуло сквозь пальцы. После приезда в Чёренгорб Уокер успел сделать всего одно панно, а также пачку набросков дома и его обитателей. Его руки, его навыки, его дух чахли.

Теперь он видел, что совершил ошибку. Если бы только он прислушался к просьбам Розы и нашел новый дом после свадьбы, все могло бы повернуться иначе. Возможно, они были бы блаженно счастливы, дети сидели бы у ее ног, а творческое удовлетворение — на кончиках его пальцев.

А может, ничего бы не изменилось. Им пришлось бы испытывать те же муки, но в стесненных материальных обстоятельствах. В этом и загвоздка. Можно ли ожидать, что мальчик, познавший бедность, добровольно выберет более тернистый путь?

К тому же Аделина, подобно праматери Еве, начала нашептывать о возможном позировании короля. И хотя он устал от портретов, хотя ненавидел себя за то, что совершенно отрекся от подлинной страсти, мурашки пробегали от одной мысли об этом.

Он отложил кисть и потер пятно краски на большом пальце. Натаниэль собирался в столовую, когда его внимание привлекла папка с рисунками. Бросив взгляд на дом, он вытащил из нее тайные наброски. Художник урывками работал над ними уже две недели, с тех самых пор, как нашел волшебные сказки кузины Элизы среди вещей Розы. Хотя они были написаны для детей, волшебные истории об отваге и нравственности вошли в его кровь. Персонажи пробрались в голову Натаниэля и ожили там, их простая мудрость пролилась бальзамом на смятенные мысли, взрослые беды. Он обнаружил, что в мгновения рассеянности набрасывает линии, которые складываются в старуху за прялкой, королеву фей с длинной толстой косой, принцессу-птицу, запертую в золотой клетке.

То, что началось как наброски, Натаниэль решил превратить в эскизы. Он сделал тени глубже, линии ярче, выделил черты лица. Художник взглянул на них, стараясь не замечать тисненого пергамента, который Роза подарила ему вскоре после свадьбы, стараясь не думать о более счастливых временах.

Эскизы были еще не закончены, но нравились ему. Несомненно, они остались единственным проектом, который продолжал приносить удовольствие, помогал бежать от испытания, в которое превратилась его жизнь. С бьющимся сердцем Натаниэль закрепил на мольберте листы бумаги. После второго завтрака он позволит себе заняться эскизами, порисовать без цели, как делал мальчиком. Мрачные глаза лорда Макелби подождут.

 

Наконец, с помощью Мэри, Роза оделась. Она просидела в откидном кресле все утро, но решила рискнуть и выбраться из комнаты. Когда она в последний раз покидала четыре стены? Два дня назад? Три? Она поднялась, но чуть не упала. Голова у нее кружилась, ее подташнивало, ощущения, знакомые с детства. В те дни Элизе удавалось поддерживать ее дух волшебными сказками и историями, принесенными из бухты. Ах, если бы средство от взрослых скорбей было таким же простым!

Роза уже довольно давно не встречалась с Элизой. Она время от времени видела в окно, как та шагает по саду или стоит на вершине утеса, далекое пятнышко, за которым струится волна длинных рыжих волос. Раз или два Мэри подходила к двери и сообщала, что мисс Элиза просит аудиенции, но Роза неизменно отказывала. Она любила кузину, но битва, которую она вела с горем и надеждой, отнимала все силы. А Элиза так энергична, так полна жизни, возможностей, здоровья! Роза не смогла бы вынести встречу с ней.

Невесомая, точно призрак, Роза шла по застеленному коврами коридору, держась рукой за рейку вдоль стены, чтобы не упасть. Сегодня днем, когда Натаниэль вернется о встречи в Тримейн-холле, она присоединится к нему в беседке. Конечно, там холодно, но она прикажет Мэри укутать ее потеплее, а Томас может принести кушетку и одеяло, чтобы ей было удобно. Наверное, Натаниэлю там одиноко, он обрадуется, когда Роза вновь окажется рядом с ним. Он сможет запечатлеть ее отдых. Натаниэль так любит ее рисовать, а долг жены — радовать мужа.

Роза почти дошла до лестницы, когда сквозняк донес до нее слова по коридору.

— Она говорит, что ничего не скажет, что это ее личное дело.

Слова сопровождались ударами метлы по плинтусу.

— Хозяйке не понравится, когда она узнает.

— Хозяйка не узнает.

— Не слепая же она. Любому ясно, что девчонка неспроста пухнет.

Роза прижала холодную ладонь ко рту и тихо поплыла по коридору, напряженно прислушиваясь.

— Она говорит, все женщины в ее семье почти не пухнут. Она может спрятать живот под формой.

— Давай надеяться, что так и будет, не то ее мигом выпрут из дома.

Роза поднялась по лестнице как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дэйзи исчезает в служебном коридоре. А вот Салли повезло меньше.

Служанка задохнулась, ее щеки вспыхнули на редкость некрасивыми пятнами.

— Извините, мадам. — Салли сделала неуклюжий книксен, метла запуталась в юбках. — Я не видела, что вы здесь.

— О ком ты говорила, Салли?

Пятна доползли до кончиков ушей девушки.

— Салли, — сказала Роза, — немедленно отвечай. Кто ждет ребенка?

— Мэри, мадам, — сказала служанка почти шепотом.

— Мэри?

— Да, мадам.

— Мэри ждет ребенка?

Девушка быстро кивнула, по ее лицу было видно, что она думает лишь о том, как бы скорее скрыться.

— Понятно.

Глубокая черная дыра разверзлась в животе Розы, угрожая вывернуть ее наизнанку. Глупая девчонка с ее гадкой дешевой плодовитостью! Выставляет проблему Розы напоказ, воркует над ней, уверяет, будто все будет хорошо, а потом смеется за ее спиной. И она не замужем! Только не в этом доме. Чёренгорб-мэнор обладает древней незапятнанной репутацией. Роза проследит, чтобы так было и впредь. Она осторожно выдохнула.

— Спасибо, Салли. Можешь идти.

 

Аделина водила щеткой по волосам, раз за разом. Мэри покинула их дом. Хотя теперь им отчаянно не хватало прислуги для предстоящего в выходные приема, девчонку необходимо было убрать. Обычно Аделина не поощряла принятия Розой подобных решений без должного совета, но обстоятельства были исключительные, Мэри оказалась настоящей маленькой пронырой. Незамужняя проныра, что делало ее поведение еще более бесчестным. Нет, Роза была права если не в способе, то, по крайней мере, в своих побуждениях.

Бедная милая Роза. В начале недели Аделину навестил Доктор Мэтьюс, он сел напротив в утреннем салоне и заговорил тихим голосом, как всегда, когда имелись основания для волнений. Он сказал, что Роза нездорова (будто Аделина сама не видела) и он серьезно обеспокоен.

— К несчастью, леди Мунтраше, мои страхи не ограничены явным ухудшением ее здоровья. Есть и… — он легонько кашлянул в свой аккуратный кулак, — кое что еще.

Аделина протянула ему чашку чая.

— Кое-что еще, доктор Мэтьюс?

— Эмоциональные вопросы, леди Мунтраше. — Доктор Мэтьюс чопорно улыбнулся и отпил чая. — Когда я осведомился о телесных сторонах ее брака, миссис Уокер призналась в том, что с профессиональной точки зрения может рассматриваться как нездоровая склонность к телесности.

Аделина ощутила, как ее легкие раздуваются, задержала дыхание и заставила себя медленно выдохнуть. Не зная что сказать или сделать, она размешала еще один кусочек сахара в своей чашке. Не поднимая глаз, она попросила доктора Мэтьюса продолжать.

— Не тревожьтесь, леди Мунтраше. Хотя положение серьезное, ваша дочь не одинока. Смею сообщить, в настоящее время случаи повышенного интереса к телесности весьма часты среди юных дам и, не сомневаюсь, будут встречаться все чаще. Меня больше беспокоит подозрение, что эта склонность к телесности виновна в ее регулярных неудачах.

Аделина закашлялась.

— Продолжайте, доктор Мэтьюс.

— Как медик, я искренне убежден, что ваша дочь должна прекратить телесные отношения, пока ее бедное тело не сможет должным образом восстановиться. Ведь все связано, леди Мунтраше, все связано.

Аделина поднесла чашку ко рту, ощущая горечь тонкого фарфора, и едва заметно кивнула.

— Пути Господни неисповедимы. Таковы же, согласно его замыслу, и пути человеческого тела. Вполне разумно предположить, что юная дама с повышенными… аппетитами, — он сконфуженно улыбнулся, сузив глаза, — не вполне идеальная кандидатура на роль матери. Тело знает об этом, леди Мунтраше.

— Вы хотите сказать, доктор Мэтьюс, что если мая дочь будет меньше пытаться, ее может ожидать больший успех?

— Над этим стоит поразмыслить, леди Мунтраше. Не говоря уже о возможных преимуществах подобного воздержания для ее благополучия и здоровья в целом. Представьте себе ветроуказатель, леди Мунтраше.

Аделина выгнула брови, не впервые задумавшись, с какой стати она терпит доктора Мэтьюса все это время.

— Если ветроуказатель годами будет непрерывно реять, без отдыха или починки, суровые ветры непременно проделают дыры в его ткани. Так и вашей дочери, леди Мунтраше, необходимо дать время восстановиться, чтобы защитить от жестоких ветров, которые угрожают разорвать ее на части.

Не считая ветроуказателя, некоторый смысл в словах доктора Мэтьюса был. Роза слаба и нездорова, и если не дать ей должного времени на восстановление, нечего ждать, что она полностью выздоровеет. К тому же отчаянное желание завести ребенка пожирает ее. Аделина мучилась, придумывая, как убедить дочь поставить во главу угла собственное здоровье, и наконец поняла, что придется заручиться поддержкой Натаниэля. Какой бы неудобной ни обещала быть беседа, он согласится. За последние двенадцать месяцев Натаниэль научился подчиняться Аделине, и сейчас, с портретом короля в перспективе, он, несомненно, встанет на ее сторону.

Хотя Аделина сумела сохранить видимость спокойствия, наедине с собой она была в ярости. Почему другим молодым женщинам дарованы дети, когда Розе в них отказано? Почему она должна быть болезненной, когда другие созданы крепкими? Сколь многое придется перенести слабому телу Розы? В самые мрачные мгновения Аделина гадала, не она ли виновата в чем либо. Не наказывает ли ее за что-то Господь. Она была слишком горда, слишком часто восхваляла красоту Розы, ее приятные манеры, добрый нрав. А разве есть худшее наказание, чем видеть, как страдает обожаете дитя?

Теперь еще и мысль о Мэри, гадкой здоровой девице с широким блестящим лицом и копной нечесаных волос. Мерзавка ждет нежеланного ребенка, в котором отказано другим, жаждущим столь глубоко. Это несправедливо. Неудивительно, что Роза сорвалась: ведь была ее очередь. Счастливая весть, ребенок, должна была принадлежать Розе. Не Мэри.

Если бы найти способ одарить Розу ребенком без телесной дани! Конечно, это невозможно. Женщины выстроились бы в очередь, существуй такой способ.

Аделина замерла посередине взмаха щеткой, посмотрела на свое отражение, но ничего не увидела. Она унеслась мыслями прочь, воображая растрепанную здоровую девчонку, лишенную материнского инстинкта, рядом с хрупкой женщиной, чье тело обмануло ожидания исполненного материнской любви сердца…

Она опустила щетку и сжала холодные руки на коленях.

Возможно ли исправить подобную несправедливость?

Это будет непросто. Для начала необходимо убедить Розу, что все к лучшему. Остается девчонка. Она должна понять, в чем состоит ее долг перед семьей Мунтраше, которая много лет была к ней добра.

Конечно, сложно. Но возможно.

Аделина медленно встала, аккуратно положила щетку на туалетный столик. Не прекращая размышлять, она направилась по коридору в комнату Розы.

 

Если собираешься прививать розы, главное — нож. Дэвис сказал, его нож острый, как бритва, такой, что можно начисто сбрить волоски на руке. Элиза нашла садовника в теплице, и он охотно помог ей с гибридом, который она собиралась посадить в своем саду. Он показал ей, где делать разрез, как проверить, что нет щепок, вмятин или дефектов, которые помешают побегу прижиться на новой ветке. В результате Элиза провела все утро, помогая в преддверии весны пересаживать растения в новые горшки. До чего приятно было погружать ладони в теплую землю, ощущать на кончиках пальцев приближение нового сезона!

Затем Элиза отправилась обратно. День выдался холодным, тонкие облака быстро неслись в верхних слоях атмосферы, и Элиза, после душной сырой теплицы, наслаждалась морозным ветерком. Она была так близко от усадьбы, что ее мысли, как обычно, обратились к кузине. Мэри сообщила, что в последнее время Роза совсем пала духом, и хотя Элиза подозревала, что ее не пустят, она не могла находиться так близко и даже не попытаться зайти. Элиза постучала в боковую дверь и подождала, пока откроют.

— Добрый день, Салли. Я пришла повидаться с Розой.

— Никак нельзя, мисс Элиза, — угрюмо ответила Салли. — У миссис Уокер другие дела, и она не принимает гостей.

Ее слова казались вызубренными наизусть.

— Послушай, Салли, — Элиза сохранила улыбку, — едва ли я похожа на гостя. Уверена, едва ты скажешь Розе, что я здесь…

Из тени раздался голос тети Аделины.

— Салли совершенно права. У миссис Уокер другие дела. — В поле зрения возникли темные песочные часы. — Мы собираемся приступить ко второму завтраку. Если ты оставишь визитную карточку, Салли позаботится и передаст миссис Уокер, что ты просила об аудиенции.

Салли склонила голову, ее щеки пылали. Среди слуг явно навели шороху, Элиза непременно должна обо всем расспросить Мэри. Если бы не Мэри и ее регулярные донесения, Элиза бы понятия не имела, что происходит в доме.

— У меня нет карточки, — сказала Элиза. — Сообщи Розе, что я заходила, хорошо, Салли? Она знает, где меня найти.

Кивнув тете, Элиза вновь пошла по лужайке, лишь на миг остановившись, чтобы взглянуть на окно новой спальни Розы, рамы которого выбелил ранний весенний свет. Она вздрогнула, вспомнив о прививочном ноже Дэвиса: как легко острое лезвие способно рассечь растение, так, что не останется и следа былой связи!

Элиза обогнула фонтан, пересекла лужайку и подошла к беседке. В ней стояли художественные принадлежности Натаниэля, обычное дело в последние дни. Самого художника нигде не было видно, наверное, ушел в дом завтракать, но работа была прикреплена к мольберту…

Мысли Элизы понеслись галопом.

Верхние эскизы невозможно было не узнать.

Словно что-то странно и мучительно сдвинулось, когда Элиза увидела оживших персонажей из собственного воображения. Герои, прежде обитавшие у нее в голове, словно по волшебству превратились в рисунки. Внезапная дрожь пробежала у нее по телу, одновременно жаркая и ледяная.

Элиза подошла ближе, поднялась по ступенькам беседки и принялась изучать эскизы. Она невольно улыбалась. Все равно, что обнаружить, что воображаемый друг обрел плоть. Они так походили на ее фантазии, что узнать их было достаточно легко, и все же чем-то отличались. Элиза поняла, что рука художника мрачнее, чем ее воображение, и пришла в восторг. Не размышляя, она сняла рисунки.

Элиза поспешила обратно: по лабиринту, по своему саду, через южную дверь, всю дорогу мысленно представляя эскизы. Она гадала, когда он написал их, зачем, что собирался с ними делать. Лишь повесив пальто и шляпку в прихожей, Элиза обратилась мыслями к письму, которое недавно получила от лондонского издателя. Мистер Хоббинс начал с комплимента историям Элизы. Он написал, что у него есть маленькая дочка, которая с нетерпением ждет новых сказок Элизы Мейкпис. Затем он предложил обдумать возможность публикации иллюстрированного сборника и сообщить в случае заинтересованности.

Элиза была польщена, но не убеждена в том, что идея хороша, почему-то восприняла ее отвлеченно. Теперь же, увидев наброски Натаниэля, девушка поняла, что в состоянии вообразить подобную книгу и даже ощутить ее вес в своих руках. Все ее любимые истории под одной обложкой, книга, которую будут разглядывать дети. Совсем как та, которую она нашла в тряпичной лавке миссис Суинделл много лет назад.

Хотя в своем письме мистер Хоббинс не слишком распространялся о вознаграждении, несомненно, Элиза могла ожидать более солидной оплаты, чем прежде. Ведь целая книга должна стоить намного больше, чем одна история. Возможно, Элизе наконец хватит денег, чтобы отправиться за море…

Ее внимание отвлек отчаянный стук в дверь.

Элиза стряхнула иррациональное ощущение, что за дверью стоит Натаниэль, явившийся за своими эскизами. Конечно, это не он. Он ни разу не был в коттедже, к тому же пройдут часы, прежде чем он заметит, что эскизы пропали.

И все же Элиза свернула рисунки и спрятала в карман пальто.

Она открыла дверь. На пороге стояла Мэри с полосами от слез на щеках.

— Пожалуйста, мисс Элиза, помогите мне.

— Мэри, что стряслось? — Элиза пригласила девушку войти и глянула через ее плечо, прежде чем закрыть дверь. — Ты поранилась?

— Нет, мисс Элиза. — Она дрожала от слез. — Ничего такого.

— Тогда расскажи, в чем дело.

— В миссис Уокер.

— В Розе? — Сердце Элизы забилось сильнее.

— Она вышвырнула меня, — всхлипнула Мэри, — велела мне немедленно убираться.

Облегчение от того, что с Розой все в порядке, боролось в Элизе с удивлением.

— Но, Мэри, почему?

Мэри рухнула на стул и вытерла глаза тыльной стороной запястья, размазывая слезы по лицу.

— Не знаю, как и сказать, мисс Элиза.

— Просто скажи, что случилось, Мэри, ради всего святого.

Слезы вновь потекли по щекам Мэри.

— Я жду ребенка, мисс Элиза. У меня будет ребенок, и хотя я думала, что никто не узнает, миссис Уокер узнала и теперь говорит, чтобы я выметалась.

— Ах, Мэри. — Элиза села на другой стул и взяла руки Мэри в свои. — Ты уверена насчет ребенка?

— Никаких сомнений, мисс Элиза. Я не собиралась его заводить, но так уж вышло.

— А кто отец?

— Парень с соседней улицы. Поймите, мисс Элиза, он хороший человек и говорит, что хочет на мне жениться, но сперва мне надо заработать немного денег, иначе нам негде будет жить и нечем кормить ребенка. Я не могу потерять место, не сейчас, мисс Элиза, и я знаю, что все равно работала бы усердно.

Лицо Мэри выражало столько отчаяния, что Элиза не могла ответить иначе.

— Я подумаю, что можно сделать.

— Вы поговорите с миссис Уокер?

Элиза налила стакан воды из кувшина и протянула его Мэри.

— Я попытаюсь. Хотя ты не хуже меня знаешь, что добиться аудиенции у Розы непросто.

— Пожалуйста, мисс Элиза, вы моя единственная надежда.

Элиза улыбнулась с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

— Я подожду пару дней, дам Розе успокоиться, а потом поговорю с ней о тебе. Уверена, ее можно образумить.

— Спасибо, мисс Элиза! Вы же знаете, я этого не хотела, я все испортила. Вот бы вернуться назад и все исправить!

— Этого всем иногда хочется, — вздохнула Элиза. — Иди домой, Мэри, дорогая, и постарайся не волноваться. Все уладится, я уверена. Я сообщу тебе, когда поговорю с Розой.

 

Аделина осторожно постучала в дверь спальни и отворила ее. Роза сидела на подоконнике, внимательно глядя на землю внизу. Ее руки стали ужасно хрупкими, а профиль заострился. Сама комната из солидарности с владелицей стала вялой, подушки обмякли, шторы уныло обвисли. Даже воздух, пронизанный потоками тусклого света, казался затхлым.

Роза никак не показала, что заметила мать или что возражает против ее вторжения, поэтому Аделина подошла и встала у нее за спиной. Она взглянула в окно, чтобы увидеть, к чему приковано внимание дочери.

Натаниэль сидел в беседке за мольбертом и просматривал листы из кожаной папки. В его поведении сквозило беспокойство, словно он запамятовал, куда убрал крайне важный инструмент.

— Он бросит меня, мама. — Голос Розы был таким же блеклым, как и солнечный свет. — Ведь у него нет причин оставаться.

Роза обернулась, и Аделина постаралась, чтобы ее собственное лицо не отразило серое и ужасное лицо дочери. Она положила руку на костлявое плечо Розы.

— Все будет хорошо, моя Розочка.

— Неужели?

В голосе дочери было столько горечи, что Аделина вздрогнула.

— Конечно.

— Сомневаюсь, ведь я, похоже, не способна сделать его отцом. Раз за разом мне не удается подарить ему наследника, его собственного ребенка. — Роза снова повернулась к окну. — Конечно, он меня бросит. А без него я растаю, как тень.

— Я говорила с Натаниэлем, Роза.

— Ах, мама…

Аделина прижала палец к губам дочери.

— Я говорила с Натаниэлем и уверена, что он, как и я, более всего желает, чтобы ты выздоровела. Дети появятся, когда ты снова будешь здорова, надо лишь потерпеть. Дать себе время восстановиться.

Роза помотала головой, ее шея была такой тонкой, что Аделине захотелось прервать жест, чтобы дочь не навредила себе.

— Я не могу ждать, мама. Без ребенка я не могу жить. Я что угодно отдам за ребенка, заплачу любую цену. Мне легче умереть, чем ждать.

Аделина осторожно присела рядом с Розой и взяла ее бледные, холодные ладони в свои.

— В этом нет нужды.

Роза моргала, глядя на Аделину большими глазами, в них теплился слабый огонек надежды. Надежды на мать, которая никогда ее не оставит, веры, что она сможет все исправить.

— Я твоя мать и должна позаботиться о твоем здоровье, даже если ты не хочешь. Я много думала о твоем положении и решила, что ты можешь завести ребенка, не подвергнув себя опасности.

— Мама?

— Возможно, ты станешь упираться, но, прошу тебя, отбрось сомнения. — Аделина понизила голос. — Пожалуйста, Роза, внимательно выслушай то, что я хочу сказать.

 

В конце концов, именно Роза обратилась к Элизе. Через пять дней после визита Мэри Элиза получила записку, что Роза хочет с ней поговорить. Еще более удивительным было то, что Роза предложила встречу наедине в тайном саду Элизы.

Увидев кузину, Элиза обрадовалась, что захватила подушки для железной скамейки. Ведь милая Роза ослабла во всех отношениях. Мэри намекала на нездоровье, но Элиза даже не представляла, насколько высохла кузина. Элиза безуспешно старалась скрыть изумление.

— Мой вид тебя удивил, кузина, — сказала Роза, улыбаясь, отчего ее скулы чуть не прорезали кожу.

— Вовсе нет, — воскликнула Элиза. — Разумеется, нет, просто я… мое лицо…

— Я хорошо тебя знаю, моя Элиза. Я могу прочесть твои мысли так же легко, как свои. Все в порядке. Мне нездоровится. Я ослабла. Но я поправлюсь, как всегда.

Элиза кивнула, ее глаза словно обожгло и защипало. Роза улыбнулась, пытаясь изобразить уверенность.

— Подойди, — махнула она рукой, — сядь поближе, Элиза. Я хочу побыть рядом со своей любимой кузиной. Помнишь день, когда ты впервые привела меня в тайный сад и мы вместе посадили яблоню?

Элиза взяла тонкую, холодную ладошку Розы.

— Конечно помню. Ты только посмотри, какой она стала, Роза, посмотри на нашу яблоню.

Ствол саженца пустился в рост, и деревце почти достигло вершины стены. Изящные голые ветви были раскинуты в стороны, гибкие боковые веточки нацелились в небо.

— Она прекрасна, — тоскливо признала Роза. — Подумать только, что достаточно было посадить ее в землю — и дальше она прекрасно знала, что делать.

Элиза нежно улыбнулась.

— Она проделала лишь то, что было ей назначено природой.

Роза прикусила губу, оставив алую отметину.

— Сидя здесь, я почти верю, что мне снова восемнадцать и я вот-вот отправлюсь в Нью-Йорк, полная возбуждения и предвкушения. — Она улыбнулась Элизе. — Будто вечность прошла с тех пор, как мы, девочки, сидели здесь вместе. Только ты и я, совсем как прежде.

Волна ностальгии смыла год зависти и разочарования. Элиза крепко сжала руку Розы.

— И мне так кажется, кузина.

Роза кашлянула, ее хрупкое тело содрогнулось от усилия. Элиза только собралась предложить укутать ее плечи шалью, как Роза снова заговорила:

— Интересно, ты знаешь последние домашние новости?

Элиза осторожно ответила, удивляясь внезапной перемене темы:

— Я видела Мэри.

— Значит, ты знаешь. — Роза встретилась взглядом с Элизой, на мгновение задержала его, затем печально покачала головой. — Она не оставила мне выбора, кузина. Я понимаю, что вы дружны с ней, но немыслимо держать ее в Чёренгорбе в подобном состоянии. Ты ведь понимаешь?

— Она добрая и верная девушка, Роза, — осторожно сказала Элиза. — Мэри повела себя безрассудно, признаю. Но разве ты не можешь смягчиться? Она осталась без денег, а у ребенка, которого она носит, будут потребности. Прошу тебя, подумай о Мэри, Роза. Вообрази ее положение.

— Уверяю тебя, ни о чем другом я не думаю.

— Тогда, возможно, ты поймешь…

— Ты когда-нибудь о чем-нибудь мечтала, Элиза, хотела чего-нибудь так сильно, что знала, что умрешь, если не получишь?

Элиза подумала о своем воображаемом морском путешествии. Своей любви к Сэмми. Своей потребности в Розе.

— Я хочу ребенка больше всего на свете. Мое сердце болит, как и мои руки. Иногда мне кажется, будто я чувствую вес ребенка, которого мечтаю баюкать. Тепло его головки на изгибе локтя.

— И несомненно, однажды…

— Да-да. Однажды. — Слабая улыбка Розы опровергала оптимистичные слова Элизы. — Но я так долго старалась, и все напрасно. Тринадцать месяцев, Элиза. Тринадцать месяцев, полных разочарований и неудач. А теперь доктор Мэтьюс говорит, что здоровье может меня подвести. Можешь представить, Элиза, как на мне отразилась маленькая тайна Мэри. Ведь она случайно получила то, о чем я лишь мечтаю. Она, нищая, будет владеть тем, в чем мне, у которой все есть, отказано. Разве ты не видишь, что это несправедливо? Разве мог Господь так жестоко ошибиться?

Роза была так опустошена, ее хрупкий облик так не вязался с пылкой страстью ее слов, что благополучие Мэри совершенно перестало волновать Элизу.

— Чем я могу тебе помочь, Роза? Скажи, что я могу сделать?

— Я кое-что придумала, кузина Элиза. Ты нужна мне, ты можешь мне помочь и тем самым поможешь Мэри.

Наконец-то. Элиза всегда знала: этот миг наступит и Роза поймет, что Элиза нужна ей, что только Элиза может помочь ей.

— Конечно, Роза, — сказала она. — Для тебя я согласна на все. Скажи мне, что надо сделать, и я сделаю.

 

 







Дата добавления: 2015-09-07; просмотров: 137. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2019 год . (0.028 сек.) русская версия | украинская версия