Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ПРИЗРАК ЖИВЫХ 12 страница




Не знаю, каким бы футболистом я стал. Однако знаю точно, что полиомиелит открыл передо мной гораздо больше дверей, чем та единственная, которая была самой очевидной, но оказалась для меня наглухо закрыта. Конечно, ни я, ни мои родные не понимали этого, когда я заболел. Но родители сумели по-другому взглянуть на эту ситуацию и сделать все возможное, чтобы я сосредоточился на учебе в школе. Мне тоже удалось по-иному взглянуть на обстоятельства, в которых я оказался. Наше совместное отношение к ситуации превратило катастрофу в ряд совершенно неожиданных возможностей, которые продолжали развиваться и приумножаться.

Привлекаем удачу упорством

Я знаю еще одного человека, который не смог сделать карьеру в футболе и пошел совершенно иным путем. Видал Сассун – сегодня одно из культовых имен в мировом парикмахерском искусстве. В 1960-х годах его клиентами были звезды кинематографа, представители бомонда и лучшие фотомодели того времени, включая Мэри Квант, Джин Шримптон и Миа Фэрроу. Видал Сассун стал настоящим революционером в мире парикмахерской моды. В числе его инноваций – стрижка боб, пятиконечная геометрическая стрижка, стрижка в стиле греческой богини, взорвавшие моду после стиля «пчелиный улей», характерного для 1950-х годов.

Видал рос в лондонском Ист-Энде. Он был еще совсем маленьким, когда отец ушел от матери, и тетя мальчика приняла всю их семью к себе в дом. Видалу вместе с четырьмя другими детьми пришлось скитаться по съемным квартирам. Но дела шли так плохо, что в конце концов мать отправила Видала и его брата в сиротский приют и только через шесть лет смогла забрать их домой. В подростковом возрасте у мальчика было страстное желание стать футболистом, но мать настояла на том, чтобы он освоил ремесло парикмахера, полагая, что это будет для него более надежной профессией.

«Мне было четырнадцать лет, – рассказывает он, – а в Англии, если вы, конечно, не обладаете особыми привилегиями, это возраст, когда молодой человек заканчивает школу и начинает зарабатывать себе на жизнь. Я стал учеником замечательного человека по имени Адольф Коэн, жившего на Уайтчэпел-роуд. Он был поборником строжайшей дисциплины! Шел 1942 год, война была в самом разгаре. Почти каждую ночь город бомбили – люфтваффе превратили Лондон в ад, но мы, несмотря ни на что, должны были ежедневно приходить на учебу с чистыми ногтями, в брюках с отутюженными стрелками и в отполированных туфлях. Эти два года, проведенные с Адольфом Коэном, помогли мне усвоить на всю жизнь один из самых необходимых принципов: неудобство дисциплины.

После этого я взял на некоторое время тайм-аут, поскольку все еще был не уверен, что хочу стать парикмахером. Ведь моя любовь к футболу никуда не исчезла! В конце концов я принял компромиссное решение – профессия парикмахера сулит общение с симпатичными девушками, да и мать настаивала на этом выборе. Итак, решено. Однако вначале из-за своего акцента кокни я никак не мог найти работу в том месте, что будоражило мое воображение, – где-нибудь в большом салоне красоты лондонского Вест-Энда вроде Raymond's. Так было в те дни».

На протяжении трех лет Видал Сассун брал уроки дикции, чтобы улучшить свое произношение и получить работу в одном из престижных салонов Лондона. Он вспоминает: «Я знал, что нужно было создать собственный имидж, поэтому нашел работу по проведению обучающих занятий в различных салонах красоты по вечерам. Я тратил свои чаевые, чтобы взять билет на автобус до Вест-Энда и пойти в театр. Я успевал на дневной спектакль, видел великих актеров Лоуренса Оливье и Джона Гилгуда, игравших в пьесах Шекспира, и пытался копировать их голоса».

Он регулярно посещал художественные музеи Лондона и начал самостоятельно изучать историю живописи и архитектуры, вдохновляясь их вечной красотой. Далее он вспоминает: «Я действительно считаю, что именно это самообразование помогло мне найти свой путь. Я развивал собственное видение парикмахерского искусства. Формы, возникавшие в моей голове, всегда были геометрическими. Я стремился к проникновению в самую суть, чтобы выделить индивидуальность женщины, а не просто сделать ее «очень хорошенькой». Я знал, что подход к парикмахерскому искусству может быть иным, но понадобились еще девять лет и огромный труд, чтобы разработать ту систему, которую мы используем сегодня в наших салонах».

В 1954 году Видал Сассун вместе с партнером открыл небольшой салон на третьем этаже многоэтажного здания. Здание находилось на Бонд-стрит – одной из самых фешенебельных улиц Лондона. Видал говорит: «Бонд-стрит была для меня чем-то волшебным, потому что находилась в Вест-Энде. Именно там я раньше не мог получить работу. Вест-Энд для меня был символом успеха и означал, что у меня все получится. Я был полон решимости либо изменить подход к парикмахерскому искусству, либо оставить это занятие вообще. Для меня этот подход заключался не в степени пышности прически или прочих мелочах. Это был вопрос принципиально нового видения образа».

В первую неделю своей работы партнеры выручили всего пятьдесят фунтов, однако через два года их бизнес вырос до такой степени, что они смогли переехать в более престижную часть Бонд-стрит и конкурировать с ведущими салонами Лондона.

«В шестидесятые годы Лондон был чудесным местом. Там была невероятная энергетика. Мы не собирались повторять путь наших родителей. Я, например, всегда искал новые способы делать привычные вещи. Все вокруг нас менялось: музыка, одежда, искусство. Поэтому я был убежден – подход к прическе может и должен измениться».

И однажды долгожданный момент настал – внимание Видала привлекло то, чему суждено было изменить и его собственные взгляды, и весь мир парикмахерского искусства. «Как-то в субботу один из наших ребят сушил клиентке волосы и использовал при этом только щетку и сушильный аппарат – без бигуди. Я все выходные думал над этим, а в понедельник спросил у мастера, почему он так делал. Парень ответил, что торопился и не хотел ждать, пока клиентка выйдет из сушилки. «Торопился ты или нет, – сказал я, – но ты кое-что придумал, и мы будем над этим работать». Именно так мы открыли для себя сушку волос при помощи фена».

Революция, которую произвел Видал Сассун в стрижке и укладке волос, изменила как таковую индустрию парикмахерского искусства и внешний вид женщин по всему миру.

«Я всегда мысленно видел формы. Помню, как в 1964 году делал пятиконечную стрижку Грейс Краддингтон, а затем летел с ней в Париж. Я хотел показать эту прическу редакторам модного журнала. Я знал – у нас получилось что-то необычное, но нужно было предварительно понаблюдать за прической, увидеть ее движения и покачивания. Мы руководствовались девизом «Убирать лишнее». Раз за разом снимки наших причесок публиковались в журнале Elle. Вначале редакторы собирались уделить основное внимание кудрям, но им очень понравилось то, что мы сделали. Это привело к дальнейшему росту количества фотосессий и туров. Затем, в 1965 году, меня пригласили вести шоу в Нью-Йорке, проходившее при информационной поддержке прессы. Кажется, там было не менее пяти газет. На следующий день нам предоставили основную полосу в разделе красоты New York Times. Газеты и журналы пестрели изображениями наших геометрических стрижек. Мы сделали это! Мы дали Америке «боб»».

Он открыл свою первую «Школу Видала Сассуна» в Лондоне в 1967 году. Сегодня такие школы работают по всему миру. «Я всегда старался делиться своими знаниями. Наша академия и обучающие центры наполнены творческой энергией. Именно это помогает молодым людям расширить границы своих способностей. Я говорю им: если у вас есть хорошая идея, осуществляйте ее. Попросите совета, убедитесь, что он действительно хорош, а затем идите своим путем. Мы работаем уже давно, а для меня «долголетие – это мимолетное мгновение, которое длится вечно»».

Видал Сассун создал совершенно новый подход к стилю и моде, дал людям свежее представление о красоте. Он не просто пользовался очевидными случаями, но сам создавал миллионы новых возможностей.

Вероятно, наиболее важный фактор для привлечения удачи – упорство. Многие люди, о которых рассказывается в этой книге, в поисках своего призвания столкнулись с серьезными препятствиями, но сумели их преодолеть при помощи непоколебимого упорства. Один из наиболее ярких примеров – Брэд Здавински.

В девятнадцать лет Брэд увлекался скалолазанием. Ребенком он взбирался на деревья и каменные валуны, а со временем добрался до некоторых высочайших горных пиков Канады. Но однажды, возвращаясь домой после похорон, он уснул за рулем своей машины и упал со скалы высотой почти двести футов.

После этого несчастного случая его тело было полностью парализовано, но в душе он остался альпинистом. Сегодня Брэд вспоминает, что даже в те мучительные минуты, когда, будучи обездвиженным, ждал помощи у подножия скалы, он думал о том, сможет ли парализованный человек заниматься альпинизмом. После восьми месяцев реабилитации Брэд начал общаться с другими альпинистами на тему разработки какого-нибудь приспособления, которое позволило бы ему взобраться на гору. С помощью нескольких приятелей и своего отца Брэду удалось создать механизм с двумя большими колесами сверху и одним, поменьше, снизу. Сидя в таком устройстве, он мог использовать систему шкивов, управляемую при помощи плеч и больших пальцев рук, что позволяло подниматься примерно на фут за одно движение. Этот способ был мучительно медленным, но настойчивость Брэда Здавински была вознаграждена. До травмы его целью было подняться на Ставамус-Чиф – один из крупнейших гранитных монолитов в мире высотой в две тысячи футов. В июле 2005 года он достиг своей цели.

Мы своими руками формируем обстоятельства и реальность собственной жизни. Мы можем изменять их или влиять на них. У людей, которые нашли свое призвание, существенно больше шансов составить четкое представление о своих жизненных целях и найти реальные пути их достижения. Они знают, что личные пристрастия и способности при этом очень важны. Но они знают и то, что наша жизненная позиция, наше отношение к происходящим событиям и к самим себе играют ключевую роль в ответе на вопросы, найдем ли мы свою стихию и останемся ли в ней.

Глава 8

На помощь!

Переболев полиомиелитом, я начал ходить в специальную школу для детей с физическими недостатками. Тогда в Британии это было стандартной процедурой: органы образования переводили всех детей-инвалидов из обычных государственных школ в подобные спецшколы. В возрасте пяти лет мне пришлось ездить на специальном автобусе из нашего рабочего района через весь Ливерпуль в маленькую школу, находившуюся в довольно зажиточном районе. В школе Маргарет Бивен училось около сотни детей в возрасте от пяти до пятнадцати лет. Все они имели различные заболевания – полиомиелит, церебральный паралич, эпилепсию, астму или гидроцефалию – как один из моих лучших друзей в этой школе.

Мы не особенно ощущали физические недостатки друг друга, хотя многие носили ортопедические аппараты, использовали костыли или передвигались в инвалидных колясках. В такой обстановке причины инвалидности каждого из нас не имели большого значения. Как и обычные дети, мы завязывали дружеские отношения исходя из личных качеств друг друга. Один из моих одноклассников страдал церебральным параличом и значительной мышечной спастичностью. Он не владел руками и разговаривал с огромным трудом. Единственный способ, которым ему удавалось писать, был таким: он зажимал карандаш между пальцами ног и ставил ногу на парту. Несмотря на свой недуг, он был веселым и забавным парнем, нужно было лишь привыкнуть к его напряженным усилиям при разговоре и научиться понимать его речь. Мне очень нравилось проводить время в школе. Кстати, мои детские радости и огорчения были такими же, как и у моих братьев и сестры в их «нормальных» школах. Если уж на то пошло, я, кажется, любил свою школу больше, чем они – свои.

Однажды, когда мне было десять лет, к нам на урок пришел незнакомец. Это был хорошо одетый мужчина с добрым лицом и грамотной речью. Он некоторое время беседовал с нашим учителем, который, как мне показалось, отнесся к посетителю очень серьезно и почтительно. Затем наш гость начал ходить по классу и разговаривать с детьми – нас в комнате было около дюжины. Я помню, что тоже немного поговорил с ним, и вскоре незнакомец ушел.

Не помню точно, но, кажется, спустя день или два меня вызвали в кабинет директора. Я постучал – и голос из-за двери пригласил меня войти. В кабинете я увидел рядом с директором того самого человека, который приходил к нам на урок. Он представился как мистер Страффорд. Позже я узнал, что он был членом группы выдающихся государственных деятелей Великобритании – школьных инспекторов Ее Величества,[47] которых правительство уполномочило представлять независимые отчеты о качестве обучения в школах страны. В ведении мистера Страффорда находились спецшколы северо-запада Англии, включая Ливерпуль.

Между нами состоялась короткая беседа, в ходе которой мистер Страффорд задал мне несколько общих вопросов о том, как у меня идут дела в школе, а также о моих интересах и семье. Несколько дней спустя меня снова вызвали к директору. На этот раз я оказался в другой комнате и встретился с другим человеком, беседа с которым, как я позже понял, представляла собой общий тест на коэффициент интеллекта. Я ясно помню это, потому что во время теста сделал ошибку и очень переживаал. Мой собеседник прочел несколько утверждений и попросил их прокомментировать. Одно из них звучало следующим образом: «Ученые в Америке обнаружили череп, который, как они полагают, принадлежал Христофору Колумбу в четырнадцать лет». Он спросил, что я думаю об этом. Я ответил, что находка не могла быть черепом Христофора Колумба, потому что он не был в Америке в четырнадцатилетнем возрасте.

Выйдя из комнаты, я внезапно понял, какой глупый ответ дал, и вернулся, чтобы сказать своему экзаменатору правильный ответ о том, в чем состоял подвох утверждения. Но из-за двери я услышал, что он разговаривает с кем-то, – и решил не мешать. На следующий день я увидел моего вчерашнего собеседника идущим через спортивную площадку и уже совсем было решился подойти к нему с правильным ответом, но побоялся, что он подумает, будто правильный ответ был накануне вечером подсказан мне папой. Я решил, что исправлять ситуацию будет пустой тратой времени. Пятьдесят лет спустя это все еще беспокоит меня, хотя я понимаю, что давно пора об этом забыть.

Как выяснилось, моя ошибка не оказала значительного влияния на результаты теста. Вскоре после этого меня перевели в другой класс, где учились дети на несколько лет старше меня. Очевидно, мистер Страффорд увидел во мне особо яркий интеллект, который, по его мнению, школа не развивала в полной мере, и убедил директора, что передо мной можно ставить более сложные задачи и я имею все шансы пройти тест, известный в то время как «экзамен для одиннадцатилетних».

В то время в Британии средние школы делились на два типа: средние современные и средние классические. В классических средних школах давали более престижное, академическое образование. Они были прямой дорогой к известным университетам и успешной карьере. Средние современные школы давали детям более прикладное образование, чтобы впоследствии они могли заниматься преимущественно физическим трудом и работать на производстве. Вся эта система служила целям социальной инженерии и была создана, чтобы обеспечивать бесперебойный приток рабочей силы, необходимой для эффективного индустриального развития Великобритании. «Экзамен для одиннадцатилетних» представлял собой серию тестов на коэффициент интеллекта. Они были разработаны для выявления академических способностей, необходимых для дальнейшего обучения в классической средней школе. Успешная сдача этого экзамена для ребенка из рабочей семьи становилась сказочной возможностью подняться по социальной и профессиональной лестнице и шансом избежать пожизненного занятия ручным трудом.

Учительницей в моем новом классе была почтенная мисс Йорк. Это была невысокая женщина лет сорока, добрая по натуре, но имевшая репутацию строгой и требовательной. Некоторые учителя моей школы были весьма невысокого мнения относительно того, чего мы – их ученики – сможем достичь в жизни. Думаю, они полагали, что основная цель «специального образования» была скорее пасторально-гуманитарной, чем практически-интеллектуальной. Но мисс Йорк так не считала. Она ожидала от своих «спецучеников» того же результата, что и от остальных: мы должны были усердно учиться и использовать свои способности по максимуму. Мисс Йорк неустанно занималась со мной математикой, английским языком, историей и многими другими предметами. Периодически она давала мне для тренировки материалы «экзаменов для одиннадцатилетних» за прошлые годы и мотивировала выполнять их на «отлично». Из всех учителей, которых я когда-либо встречал, она произвела на меня самое глубокое впечатление.

И вот наконец день тестирования наступил. Я проходил это испытание вместе с группой детей из моей школы и других спецшкол нашего района. Несколько недель спустя мисс Йорк, мистер Страффорд и я с моими родителями, сгорая от нетерпения, ждали из Ливерпульского комитета образования коричневый конверт с результатами тестов, которые могли изменить всю мою дальнейшую жизнь. Как-то утром в начале лета 1961 года мы услышали стук почтового ящика – и моя мать бегом кинулась к парадной двери. Возбужденная до предела, она внесла письмо в маленькую кухню, где мы как раз завтракали, и протянула мне конверт. Сделав глубокий вдох, я вынул из конверта небольшой сложенный листок бумаги с напечатанным на нем текстом. Я сдал экзамен.

Мы едва могли в это поверить. Дом был охвачен безудержным ликованием. Я был первым членом семьи, сдавшим этот экзамен, и единственным учеником в школе, который добился успеха в тестировании в том году. С того момента моя жизнь начала развиваться в совершенно ином направлении. Я получил грант на обучение в Ливерпульской школе-колледже, которая была одной из лучших в городе. В мгновение ока я перенесся из специальной школы на высшую ступень образовательной лестницы. Именно там начали формироваться интересы и способности, которые определили мою дальнейшую жизнь.

Чарльз Страффорд стал близким другом нашей семьи и частым гостем в нашем переполненном и обычно кипящем лихорадочной энергией ливерпульском доме. Это был утонченный, культурный человек, одержимый идеей помогать людям в поисках возможностей, которых они заслуживали. Профессиональный педагог, любивший литературу и классическую музыку, он играл на литаврах, пел в хоре и организовывал выступления музыкальных ансамблей в Мерсисайде. Чарльз Страффорд обладал тонким вкусом, знал толк в хороших винах и бренди и жил в прекрасно меблированном и декорированном таунхаусе на севере Англии. Во время Второй мировой войны он в звании майора участвовал в Нормандской кампании.[48] У Чарльза Страффорда также имелся второй дом в Ранвилле в департаменте Кальвадос на севере Франции, где он стал ключевой фигурой местной французской общины. И сегодня на карте Ранвилла можно найти названную в его честь аллею Чарльза Страффорда. В студенческие годы я неоднократно бывал у него дома и благодаря стараниям этого человека стал вхож в местное общество, познакомился с прелестями французской кухни и кальвадосом, за что был весьма ему признателен.

Для меня Чарльз Страффорд стал проводником в другой мир. Его активная практическая помощь облегчила начало моей эволюции. Он сделал фактически безболезненным мой путь от второсортного специального образования до того, что стало страстью всей моей жизни, – работы в области полномасштабных образовательных реформ. Этот человек стал для меня примером, благодаря которому я научился видеть потенциал в других людях и создавать возможности, позволяющие выявлять их истинные способности. Если не считать моих родителей, Чарльз Страффорд стал моим первым настоящим наставником и своим примером продемонстрировал значение и роль учителя в поиске своей стихии.

Связь, изменившая жизнь

Для того чтобы найти свою стихию, нам часто требуются помощь и руководство других людей. Иногда такую поддержку мы можем получить от человека, который видит в нас нечто такое, чего мы сами не замечаем. Именно так произошло в случае с Джиллиан Линн. Порой эта поддержка приходит к нам в лице человека, способствующего проявлению наших лучших способностей, как это произошло с Мэг Райан. Для нее таким человеком стала Пегги Фури. В моем же случае Чарльз Страффорд понял, что я смогу реализовать свой потенциал лишь в том случае, если педагоги все время будут ставить передо мной все более сложные задачи. И он предпринял необходимые шаги для того, чтобы это произошло.

В то время я еще не знал, что человек, который впоследствии большую часть моей взрослой жизни будет моим наставником, в детстве тоже учился в одной из ливерпульских школ всего в нескольких милях от меня. Я встретил Терри несколько лет спустя, когда мне было уже под тридцать и я жил и работал в Лондоне. Я на неделю вернулся в Ливерпуль, чтобы провести курс лекций для педагогов. Терри преподавала драму в неблагополучном, бедном районе города. Между нами мгновенно установилась связь, которая не имела абсолютно никакого отношения ни к преподаванию, ни к образованию, ни к призванию, – и с тех пор мы были вместе. Она один из лучших наставников среди всех, кого я знаю, – и не только для меня, но и для моей семьи, наших друзей и многих ее коллег. Терри интуитивно чувствует силу и важность наставничества, потому что в свое время оно сыграло очень важную роль в ее собственной жизни. В то время, когда рядом со мной был Чарльз, у нее в детстве тоже был свой наставник. Вот как она рассказывает об этом:

«Я ходила в католическую школу для девочек, которая находилась под патронажем ордена монахинь, известных как Сестры милосердия, – и это было, наверно, самое ошибочное наименование из всех, когда-либо существовавших. На улице вовсю бушевали «свингующие шестидесятые», но мы не занимались свингом – мы много молились. Лично я молилась о том, чтобы сбежать. К тому времени, как мне исполнилось семнадцать, моим единственным стремлением было уйти из дома, покинуть пригороды и побыстрее оказаться среди сверкающих огней Лондона. Оттуда я планировала перебраться в Америку и выйти замуж за Элвиса Пресли.

Моя учеба была цепью позорных провалов, но мне нравилось играть на сцене и читать. Затем, в последний год моего обучения в школе, у меня впервые появилась вдохновившая меня учительница английского языка, сестра Мэри Колумба, крошечная молодая женщина, горячо любившая педагогику и поэзию Уильяма Йетса. На первом же занятии она попросила меня прочесть перед классом стихотворение. Пока я читала, у меня шевелились волосы на затылке. До сих пор я не знала ничего более прекрасного и более мощного по силе воздействия:[49]

Владей небесной я парчой

Из золота и серебра,

Рассветной и ночной парчой

Из дымки, мглы и серебра,

Перед тобой бы расстелил,

Но у меня одни мечты.

Свои мечты я расстелил;

Не растопчи мои мечты.

Впервые я действительно захотела узнать больше, и на протяжении последующих двух лет я открыла для себя и горячо полюбила Диккенса, Форстера, Уилфреда Оуэна, Шекспира и Синга. У нас был небольшой класс, и все мы активно работали на уроках сестры Мэри Колумба. Благодаря тому, что она всячески поощряла мое литературное творчество, я, стараясь изо всех сил, смогла соперничать с другими учениками в интеллектуальном плане и блистать своими знаниями.

Любимые книги открыли передо мной мир безграничных возможностей. Кроме того, меня просто поражала степень открытости мышления сестры Мэри Колумба. В конце концов, она была католической монахиней, а мы на ее уроках свободно обсуждали вопросы любви, секса и оккультизма. У нас не было запретных тем. Мы могли часами рассматривать любую затронутую тему – от Эдипова комплекса в «Кориолане» до проблемы неверности в «Говардс Энд».[50] Для девочки, почти не выезжавшей из Ливерпуля, это было пьянящей свободой.

В том памятном году я стала лучшей ученицей своей наставницы и получила высший балл на экзамене по английскому языку. По ее совету я продолжила изучение драмы и литературы в колледже. С тех пор я никогда не сомневалась в своей способности к дискуссии. В писателях, чьи книги мы изучали, я нашла друзей на всю жизнь и знаю, что без моей великолепной учительницы я до сих пор мечтала бы об Элвисе».

Чаще всего наставники сами появляются в жизни людей в благоприятные для этого моменты. Но иногда, как мы видели на примере Эрика Дрекслера и Марвина Мински, «наставляемые» принимают активное участие в выборе своих учителей. Уоррен Баффет, человек, который сам вдохновил легионы инвесторов, называет своим наставником Бенджамина Грэма[51] (известного как отца методики анализа рынка ценных бумаг). Грэм был преподавателем Баффета в Колумбийском университете, и юный Уоррен оказался единственным, кому неумолимый экзаменатор поставил высший балл за все двадцать два года своей преподавательской деятельности, а затем предложил работу в своей инвестиционной компании. Баффет проработал в компании Грэма несколько лет, до тех пор, пока не возглавил свою собственную. Роджер Ловенстайн в своей книге «Buffet: The Making of an American Capitalist» пишет: «Бен Грэм открыл перед Баффетом дверь и сделал это таким способом, который нашел отклик в душе начинающего экономиста. Он дал Баффету инструменты для исследования возможностей рынка, а также подход, который более всего соответствовал характеру его студента. Взяв на вооружение методы учителя, Баффет смог проигнорировать мнение авторитетов и использовать свои природные таланты. Вдохновленный характером Грэма, он смог выработать свою фирменную уверенность».

Певец Рэй Чарльз в совершенно иной сфере деятельности стал путеводной звездой для многих людей благодаря своему замечательному музыкальному таланту и способности преодолевать трудности. Однако история Чарльза начинается встречей с наставником, который научил его черпать из благословенного источника музыки, находящегося глубоко внутри самого человека.

В интервью для Harvard Mentoring Project, размещенном на WhoMentoredYou.org, Чарльз вспоминает: «Уайли Питмен был влюблен в джаз. Я хочу сказать, что если бы не он, то сегодня я вряд ли был бы музыкантом. Уайли жил по соседству с нами. У него было небольшое кафе и универсальный магазин, в котором стояло пианино. Каждый день в два или три часа дня Уайли начинал играть. Мне было всего три года, и – не знаю почему – я ужасно любил этого человека, его пианино и его музыку. Он играл буги-вуги – и это было замечательно. Когда Уайли садился за пианино и начинал играть эти буги-вуги – я прекращал свои детские игры, забывал обо всех приятелях во дворе, уходил от них в магазин, садился рядом с пианино и слушал, как он играет.

Время от времени я начинал бить по клавишам кулаками, и наконец Уайли сказал: «Слушай, малыш, если ты так любишь музыку, не нужно бить по клавишам кулаками». Он знал, как сильно я люблю музыку – ведь с первыми звуками его пианино я всегда бросал все свои детские дела и бежал его слушать.

Именно он начал учить меня играть на своем пианино простые мелодии одним пальцем. Сегодня я понимаю, что Уайли мог сказать: «Малыш, уходи отсюда, разве ты не видишь, что я играю?» Но он этого не сделал. Он нашел для меня время. Он как-то сумел почувствовать сердцем: этот ребенок невероятно любит музыку – и я сделаю все, что смогу, лишь бы он научился играть».

Мэриан Райт Эдельман, основательница и президент Фонда защиты детей, нашла своего наставника во время учебы в колледже Спэлмана. Мэриан описывает это место как «солидный женский колледж, готовивший благонадежных молодых женщин, которые выходили замуж за мужчин из Морхауза, вместе с ними воспитывали детей и никогда не поднимали шума». Такая жизнь ждала и ее, но во время обучения она познакомилась с профессором Говардом Зинном. Стоит вспомнить, что действие происходило на Юге конца 1950-х, и Зинн считал важным призывать студентов активно участвовать в борьбе за свои гражданские права.

Вдохновленная Зинном, Эдельман приняла участие в новом движении за гражданские права, которое стало первой ласточкой общенационального протеста. Ее важная роль поборницы перемен и справедливости и колоссальный труд во имя детей на протяжении более трех десятилетий стали возможны благодаря наставничеству Говарда Зинна.

Я узнал об историях Рэя Чарльза и Мэриан Эдельман, когда читал о Национальном месяце наставничества – кампании, организованной в рамках проекта Harvard Mentoring Project совместными усилиями Гарвардской школы общественного здравоохранения, организации MENTOR/ National Mentoring Partnership и Корпорации национальных и местных добровольческих программ. В числе спонсоров этой кампании (которая по состоянию на январь 2009 года продолжается уже восемь лет) многие крупные корпорации. Кроме того, многие крупные СМИ являются ее постоянными информационными партнерами. Они делают всевозможное в поддержку этой кампании – от публикации бесплатных объявлений о программе на суммы в сотни миллионов долларов до размещения историй о наставничестве в сюжетах своих телевизионных шоу.

Национальная некоммерческая организация Public / Private Ventures, цель деятельности которой – повышение «эффективности социальной политики, программ и местных инициатив, особенно в том, что касается молодежи», провела важное исследование влияния наставничества. Программа стартовала в 2004 году, и в ходе ее реализации случайным образом были отобраны 1100 учащихся с четвертого по девятый класс из более чем семидесяти школ по всей стране. К каждому ученику был прикреплен доброволец из организации Big Brothers Big Sisters of America.[52] Данное исследование позволило сделать некоторые впечатляющие выводы о значимости наставничества. Школьники, к которым были прикреплены наставники, продемонстрировали общий рост академической успеваемости, качества работы в классе и подготовки домашнего задания. Кроме того, у них стали реже возникать серьезные проблемы в школе и снизилось число прогулов.







Дата добавления: 2015-10-01; просмотров: 92. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2018 год . (0.005 сек.) русская версия | украинская версия