Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Министерство образования Республики Беларусь 5 страница. Аддисон выглядела очень по-деловому в черной рубашке от книжного магазина «Пауэллс» в Портленде и с зачесанными назад седыми волосами.




Аддисон выглядела очень по-деловому в черной рубашке от книжного магазина «Пауэллс» в Портленде и с зачесанными назад седыми волосами.

— Ну как вы там, молодежь? Хорошо повеселились? — спросила она.

— Обо всем можно прочитать в блоге Скорч, — ответила Рима.

Она хотела, чтобы это прозвучало чуточку вызывающе: ведь если Аддисон заглядывала в блог Скорч, то знала, что оттуда ведет ссылка на ее собственный. Но сказав это, Рима сразу же обеспокоилась тем, что это и вправду звучало вызывающе. Не хотелось, чтобы Аддисон сочла ее неблагодарной и отослала назад в Огайо.

— Музыка играла очень громко. «Следи за собакой», — добавила она, чем, вместо того чтобы разрядить обстановку, могла бы добиться скорее обратного, но это, впрочем, не имело значения: Аддисон сосредоточилась на главном.

— Скорч ведет блог? — Аддисон повернулась к Тильде, пожавшей плечами, — ничего не видела, ничего не знаю. — Каждый считает себя писателем. Почему? Почему всем нужно писать?

— «Следи за собакой» — это название группы, — пояснила Рима, хотя ее никто и не спрашивал.

— Почему люди не могут просто читать? Столько хороших книг уже написано. И опубликовано. Я могу кое-что посоветовать. Она постит что-то про меня?

— Про меня. Видимо, она сделала это, как только добралась домой.

— Я не нанимаю человека, если знаю, что он пишет. У меня был один умелец, мастер на все руки, который продавал снимки моей спальни в бульварные газетенки. Я хочу сохранить в неприкосновенности ту личную жизнь, которая у меня осталась.

— А кто не хочет? — сказала Рима.

— Надо поговорить со Скорч. — Аддисон намазала тост лаймовым джемом.

Постель на тех снимках была не заправлена, и она хорошо помнила заголовок: «Здесь Максвелл Лейн занимается Этим». Происшествие с умельцем случилось где-то в семидесятые. Аддисон забыла вообще-то, когда оно случилось, и примерно вычислила период по стилю заголовка.

— Разве кто-нибудь узнал бы о сексуальной жизни Марго Дюма, если бы ее помощник не пересылал те электронные письма? — произнесла Аддисон.

Марго Дюма писала исторические романы, в которых люди из нашего времени попадали в Древний Рим. Один из них Рима читала. Помимо того, что Марго детально описывала разнообразные ощущения современной деловой женщины, насилуемой древними императорами и гладиаторами, Рима ничего не знала о ее сексуальной жизни. Возможно, вопрос был риторическим.

Завтрак продолжался в молчании. Аддисон думала о блоге Скорч. Дневники всегда были частными записями, рассчитанными на то, что никто их не прочтет. Когда они превратились в разновидность перформанса?

Тильда думала, что сейчас, пожалуй, не самый подходящий момент для признания Аддисон: она сочиняла мемуары. Лучше после выхода. Правда, в основном они касались ее жизни на улице, и Аддисон в них вряд ли появилась бы. Но как здорово было бы, если бы книжка вышла с отзывом Аддисон на обложке!

Рима отхлебнула чаю, но он еще не остыл и обжег язык. Солнце пробилось в комнату сквозь листья смоковницы. И цвет его подрагивающих лучей создавал у Римы ощущение, что их всех заключили в кусок янтаря: воздух вокруг станет сгущаться, они будут дышать все медленнее. И через сто лет троих женщин найдут все в тех же позах.

Этот апокалиптический сценарий вдруг представился ей слишком успокаивающим. Тогда она нарисовала другой: их восстановят по ДНК, и она — с похмельной головой, обожженным языком и полустертой сердитой свиньей на руке — будет жить дальше.

 

(4)

 

Лень и ничегонеделанье, в общем-то, были нормальным состоянием для Римы. А вот Оливер тут же заскучал бы и заявил, что надо с кем-нибудь пообщаться. Поэтому когда пришел Кенни Салливан, письмо от Максвелла уже лежало в конверте с маркой и адресом. Оставалось только отправить его. Рима была не в силах отказать Оливеру, если тот сильно чего-то хотел.

Когда Кенни унес письмо, Рима, конечно, тут же пожалела о своем поступке. До нее с запозданием дошло, что мнение Оливера никак не могло направлять ее собственные действия. В конце концов, Оливер, как покойный, вообще не мог иметь своего мнения.

Но письмо не слишком беспокоило Риму. Каковы шансы на то, что Констанс Веллингтон все еще проживает по прежнему адресу? Что она вообще жива? Письмо скоро вернется, и надо лишь позаботиться, чтобы оно вернулось именно к ней. Ах, если бы все ее промашки были такими безобидными!

Взять промашку с туфлями, которые были найдены в комнате Мартина. Они были найдены в комнате Мартина матерью Мартина. Тильда поставила их в Римин шкаф, не сказав ни слова, но совесть Римы была настолько чиста, что она спросила, где же были туфли. Тогда ситуация сложилась донельзя неловкая.

Рима была совершенно уверена, что не спала с Мартином, но когда попыталась представить, как скажет это Тильде, вышло крайне неубедительно. Лучше было и не пытаться. А поскольку она не сказала сразу же, то чем дальше, тем меньше верила в это Тильда, да и сама Рима. Тильда явно стала относиться к ней чуть иначе. Что это было — холодность, подозрение, неодобрение? Рептилия на руке у Тильды из просто змеи превратилась в ядовитую змею.

Когда нашлись туфли, Рима вспомнила, как все было. Она не могла развязать шнурки, а ложиться в постель обутой было немыслимо, и потому Рима попросила Мартина помочь ей. Однако и он не справился со шнурками и разрезал их синим швейцарским ножиком, который носил на цепочке для ключей. Помнить, что ножик был синим, и не помнить, как они занимались любовью? Как-то не верится.

— Так я разрубаю все гордиевы узлы, — заявил Мартин, удивив тем самым Риму, не предполагавшую в нем начитанности. (Хотя, когда Римины ученики удивляли ее похожим образом, всегда выяснялось, что они подцепили это в «Симпсонах».)

Мартин мог помочь ей улечься в постель, мог притащить такс. Рима была почти растрогана. Теперь, более или менее вспомнив прошлую ночь, она испытала прилив дружеских чувств к нему. Когда Мартин не говорил о деньгах, он был неплохим парнем.

Он уже прислал ей целых два электронных письма, предлагая встретиться где-нибудь на следующих выходных. Если погода будет хорошей, можно прогуляться по эспланаде. Можно зайти на какую-то Таинственную площадку и посмотреть на шары, которые катятся снизу вверх. А еще можно поехать на зачарованную винодельню в горах. Видимо, Мартин решил, что изучил Риму и что винопитие с призраками — это как раз для нее. Она ответила «нет», просто желая доказать себе, что способна на это. А также из-за Тильды. А также из-за того, что в ее жизни было уже достаточно мужчин: отец, Оливер и Максвелл Лейн.

 

 

Глава восьмая

 

 

(1)

 

Вторник был днем выборов. Рима, Тильда и Аддисон допоздна наблюдали за тем, как демократы захватывают контроль над палатой представителей. Аддисон металась между компьютером на втором этаже и телевизором, а за ней бегали собаки. Кое-кто из близких друзей Аддисон объяснял отсутствие у нее новых романов затянувшимся шоком от наблюдения за тем, как Верховный суд абсолютно незаконно назначает президентом Буша, и тем, что случилось после этого. На холодильнике висел пришпиленный рыбкой-магнитом список пяти органов правосудия, допустивших это, а рядом — список пяти грубейших нарушений при пересчете голосов. Ниже висел еще перечень конгрессменов, голосовавших за Акт о военных комиссиях[25] и за смерть демократии в стране. С некоторых пор, когда Аддисон спрашивали о новом романе, она отвечала, что ничего не выпустит, пока в Америке не восстановят неприкосновенность личности. Аддисон была очень политизированным человеком. Она составляла списки.

Наутро, среди послевыборной эйфории, она распечатала только что пришедшее на ее сайт письмо и повесила его в «Зал стыда», то есть на холодильник.

«Я всегда был Вашим поклонником, но сейчас прочел то, что Вы написали для „Хаффингтон пост“, с грубыми выпадами против президента Буша. Итак, Вы на стороне моральных банкротов, которые занимаются оральным сексом в Овальном кабинете, насилуют женщин, изменяют своим женам, лгут под присягой и игнорируют угрозы нашей безопасности — такие, как первая атака на Всемирный торговый центр.[26]

Мне жаль, что Вы ведете себя как состарившаяся хиппи, с этой Вашей ненавистью к Бушу. Я знаю, что мое мнение для Вас — ничто. Либералы никогда не меняются. Но все равно, спасибо, что показали свое истинное лицо. Я больше не буду читать Ваших книг. Думаю, Максвелл шокирован всем этим не меньше меня». Подпись — «Бывший поклонник».

— И кто сказал, что великое искусство писать письма мертво? — спросила Аддисон. Она была в хорошем настроении. — Вот увидишь: еда будет вкуснее, шутки смешнее, и даже телевидение, даже оно исправится. А все потому, что теперь демократы могут заставить Буша дать показания!

Если бы отец Римы дожил до этого!

(Если бы Оливер дожил до YouTube. Если бы Римина мать дожила до… Но она умерла очень давно, и Риме сложно было представить, что же та не упустила, умерев преждевременно.)

В доме праздновали победу. Аддисон потащила Риму в центр — короткий заход в честь торжества в книжный магазин (которому в этом месяце исполнялось сорок лет, и Аддисон неизменно вспоминала про его день рождения. Магазин оказался разрушен землетрясением в Лома-Приета, и Аддисон в числе четырехсот добровольцев выносила книги из-под завалов, но то была история для другого раза, а может, и не была, ведь нет ничего скучнее истории о землетрясениях, хотя именно сегодня Аддисон, как и в тот день, чувствовала, что все вокруг восстает из пепла). Затем ланч в суши-баре. Тильда сказала, что у нее дела и она не может пойти. Рима испытала облегчение: тяжело поглощать сырую рыбу вместе с тем, кто считает тебя совратительницей впечатлительных молодых людей.

На улицах царило веселье.

Мимо проехал человек на лежачем велосипеде, который выкрикивал, точно городской глашатай: «Фродо выполнил свою миссию! Он уничтожил Кольцо!»

Аддисон заметила человека, который за доллар спорил с вами по любому вопросу, отстаивая любую точку зрения. Одет он был довольно пестро — морской бушлат в пятнах, охотничья шляпа, лыжные перчатки, зеркальные очки. Нос его был сизым, вены на щеках вздулись. Спорить он отказался.

— Сегодня мы все заодно, — твердил он. — Только один день. Сегодня я не работаю. Завтра мы поговорим о том, что победа демократов еще не означает конца войны в Ираке.

Аддисон сказала, что это неслыханный случай: человек еще ни разу не отказывался спорить.

У цветочного ларька группа людей исполняла хором, без музыки, патриотические песни.

— В Санта-Крус есть республиканцы? — поинтересовалась Рима.

— Конечно. Они разве что пишут возмущенные письма. И на местных выборах демократы выступили заметно хуже. Но это слабое утешение. Сегодня республиканцев можно узнать по выражению лица.

Здесь она ошибалась. Мимо них прошествовал розовый клоун в шали с искрой и с зонтиком, усеянным мелкими утятами. Он улыбался с видом блаженным и встревоженным одновременно, но вряд ли это имело отношение к выборам. Точно так же он улыбался в пятницу вечером. Он спокойно мог быть республиканцем.

И опять Риме показалось, что только она замечает его. Может, это была ее галлюцинация. Видение. Ее собственный, персональный клоун.

К ним направилась какая-то женщина с жесткими рыжими волосами и с сеткой, в которой лежали покупки — морковки без упаковки, банки с супом, булочки. На мгновение Риме показалось, что это та самая женщина с пляжа: прямой нос, подведенные красным глаза. Но больше всего вызывало подозрение то, как она смотрела на Аддисон. Рима уже была готова что-то сказать, но тут увидела другую женщину, тоже напоминавшую ту, с пляжа. У этой волосы были черными и воинственно торчали вверх. Похоже, Рима могла уверенно сказать про женщину с пляжа лишь то, что она была белой.

И при этом на Аддисон глазели многие. Рима забыла о ее всемирной известности и только теперь вспомнила. Если известный писатель посещает книжный магазин в родном городе, на него непременно будут глазеть. Люди появлялись из-за полок и прилавков, чтобы поприветствовать Аддисон. Короткий заход растянулся на полчаса, потом на сорок минут, поскольку нашлись нераспроданные книги, которые были подписаны и немедленно куплены, так что пришлось подписывать новые экземпляры, но теперь уже адресуясь к каждому лично. Все поздравили друг друга с победой, обсудили результаты в Калифорнии (и сошлись на том, что это просто сумасшествие), Аддисон показали новые поступления, дали рекомендации, что купить в первую очередь. Потом Аддисон представила всем Риму: «Моя крестница из Кливленда». Ну конечно, Огайо недотянул до напророченного торжества демократов, но тем не менее — штат с наибольшим приростом голосов. Кто старое помянет, тому глаз вон. Народ в книжном собрался великодушный.

 

 

Наконец Аддисон направилась к кассе — с тремя романами и сборником писем Марты Геллхорн. Сверху этой стопки лежала еще маленькая книжка, вроде памфлета. Продавщица — девушка с двумя короткими косицами, торчавшими на макушке, как уши плюшевого медведя, — взяла ее, чтобы провести сканером по штрихкоду, но Аддисон остановила ее.

— У меня уже есть такая, — объяснила она Риме, и девушка отложила книгу в сторону.

Рима посмотрела на обложку. «Холи-Сити: райкеровская придорожная достопримечательность в горах Санта-Крус. Ностальгическое повествование». Автор — некая Бетти Льюис. Как странно! До недавних пор Рима и не знала о существовании Холи-Сити. А ведь она послала туда письмо, не подозревая, что Холи-Сити — это достопримечательность. Она и сейчас не имеет представления, какого эта достопримечательность рода. Рима представила себе витрину, пинбол, дверь с надписью: «Ужасы всего за пятьдесят центов». Она взяла книжку и бегло ее пролистала. Ужасы оказались расистским культом.

 

(2)

 

Суши-бар располагался в нескольких кварталах от магазина. И здесь, похоже, Аддисон знали все. Не дожидаясь заказа, принесли мартини. Рима добавила еще один пункт к списку того, о чем ее не предупредили приятели: к суши подавали дробленые орехи. Удивительно, но выходило довольно вкусно.

— Ну и что вы думаете о выборах? — спросил шеф-повар, больше похожий на серфингиста.

На стойке бара стояла керамическая белая кошка с оранжевыми и черными полосами, с приветственно поднятой — на счастье — лапой. Манэкинэко — талисман, обещающий посетителям удачу. Эта, правда, была американизированной, так как повернула к посетителям тыльную сторону лапы — не переднюю, как полагалось по традиции, если Рима ничего не путала.

— Если хочешь, я могу рассказать тебе про Холи-Сити, — предложила Аддисон, беззаботно потягивая мартини через соломинку, так, будто ничего не знала о Римином письме.

Но тогда к чему это предложение? Должно быть, ей наболтал обо всем Кенни Салливан, привыкший оказывать услуги богатым и влиятельным.

Рима открыла было рот для объяснения, почему она отправила письмо женщине, которой, возможно, уже нет в живых, и подписала его именем книжного персонажа. Ей было страшно интересно, что она такого выдаст. Но Аддисон продолжила:

— Что твой отец рассказывал тебе?

Риме, конечно, хотелось поговорить с Аддисон об отце, но только в другом месте и в другое время, внутренне к этому подготовившись. Сейчас же вопрос застал ее врасплох.

— Я никогда не слышала о Холи-Сити, до того как стала разбирать те письма из коробки, — призналась она с дрожью в голосе, которую, однако, быстро уняла. Надо было сменить тему беседы как можно быстрее. — Письма Констанс Веллингтон.

— Констанс Веллингтон?.. — начала Аддисон. — А, эта дама с кошками! Сто лет про нее не вспоминала.

Большим преимуществом суши-бара было то, что здесь сидели не лицом друг к другу. Рима могла не смотреть на Аддисон, и это не выглядело нарочитым. Она изучала угря, лосося, авокадо, бокал с кубиками льда. Потом она посмотрела на белое лицо кошки, излучавшее улыбку Будды. Звучала музыка; саундтреком к их разговору была песня Red Hot Chili Peppers. Рима положила себе еще водорослей, сырой рыбы и дробленых орехов, но была слишком напряжена, чтобы есть. «Что же именно было у тебя с отцом?» — обкатывала она в уме вопрос. Однако Рима собиралась поднять этот вопрос за выпивкой, а мартини подали одной Аддисон; перед Римой стоял только зеленый чай. Игра была неравной.

— Она была просто фанаткой детективов. Не только моих. Прочла, наверное, все детективы всех времен и народов. И всем написала. Помню, на какой-то писательской конференции ей с ее письмами посвятили отдельный стенд. Всегда была уверена, что мы, авторы, все неправильно понимали. Она служила начальницей почтовой конторы, и мы шутили, что она, должно быть, продавала себе марки с кругленькой скидкой. Наверное, она была последним обитателем Холи-Сити. Да, полагаю, так оно и есть. Так и вижу картину, будто из рассказа Фланнери О'Коннор.[27] Почта давно закрыта, все затянуто паутиной. Осталась только она с кошками и груды дешевых изданий повсюду.

— Одетая в свадебное платье,[28] — внесла предложение Рима.

Что же именно было, что же именно было…

— Ну да, в этом роде.

 

 

Принесли ролл под названием «Облака и дождь». Рима вспомнила, что, кажется, это традиционный японский эвфемизм для секса. Или «гром и дождь»? Или китайский? Ролл оказался нарезанными на кубики моллюсками совсем нетрадиционного вида.

— Я однажды встречалась с этой Веллингтон, — сказала Аддисон. — Представляешь? Мы беседуем целый вечер, а она пишет письма Максвеллу, точно меня не существует. Правда, я тогда еще ничего не писала, и, наверное, она меня не запомнила. Но все-таки мы разговаривали довольно долго.

Вернулся шеф-повар, и они с Аддисон обсудили перспективы выборов в сенат. Еще месяц назад это казалось невозможным, а теперь демократы побеждали в Монтане, где все еще шел подсчет голосов, и в Виргинии, где ситуация выглядела чертовски хорошо. Повар спросил про собак и выслушал рассказ про их хеллоуинские наряды. Он заметил, что Риме должно нравиться в Калифорнии куда больше, чем в Кливленде, и поинтересовался, как это ей — жить у самого океана. Говорил он с сильнейшим калифорнийским акцентом.

— Нет, конечно, у вас в Кливленде тоже есть вода. Я слышал, там есть озера. Великие озера.

Калифорнийцы всегда считают, что у них все — самое-самое. Они не представляют, что такое действительно Великие озера. Рима из вежливости сделала вид, что не заметила иронии, и сказала:

— Я люблю пеликанов.

«Люблю» было не то слово. Рима обожала пеликанов, обожала смотреть, как они тяжело хлопают крыльями, обожала созерцать этих загадочных, непроницаемых доисторических птиц. Она обожала их манеру держаться над гребнем волны. Только сегодня она видела с десяток пеликанов. Иногда они казались такими большими на вершинах волн, что Рима принимала их за морских львов.

Она съела кусочек суши. Теперь ей было спокойнее: разговор оказался под ее контролем, можно было переключиться на пеликанов. Но она также начинала чувствовать, что, может быть, стоит все-таки поговорить об отце, если она сможет начать сама, задавать вопросы, чтобы ее не застали снова врасплох. Что же именно было…

Шеф-повар отошел. Аддисон катала зубочистку между пальцев.

— Мы встретились с Констанс Веллингтон пятого августа пятьдесят девятого года, — сказала она. — И в тот же вечер я познакомилась с твоим отцом.

 

(3)

 

В 1959-м Аддисон было семнадцать, она работала на полставки в «Санта-Крус сентинел» и, как легко догадаться, специализировалась на случаях насильственной смерти. Двадцатитрехлетний Бим Лэнсилл тогда был сотрудником «Сан-Хосе меркьюри ньюс».

Они встретились на ежегодном собрании журналистской ассоциации под названием «Верные сердца».

В тот год для собрания сняли, забавы ради, актовый зал в Холи-Сити. Журналисты любят позабавиться — в самом деле, почему бы и нет? Тогда еще не было Интернета, не было блогеров, проверяющих каждый факт в каждой истории. Журналисты, не понимая своего счастья, беспечно все придумывали на ходу.

Вдобавок отец Уильям Райкер, патриарх Холи-Сити, был еще на что-то годен.

Он играл роль гостеприимного хозяина. Билл Гульд, главный оратор, вдохновленный учением Райкера о совершенном управлении, разливался соловьем, описывая журналистам этот совершенный мир. Никаких дедлайнов. Никакого давления. Одно по меньшей мере убийство в день, открыто, средь бела дня, прямо за окном бара, чтобы его можно было освещать, не вставая со стула.

Тем летом в Холи-Сити орудовал поджигатель. Билл Гульд пообещал, что, если он подожжет этим вечером лекционный зал, ему гарантированы первые полосы нескольких газет. Шутка вышла неудачной: последователи Райкера выходили в банкетное помещение и внимательно осматривали его. Было бы не слишком большой фантазией предположить, что поджигатель сидит среди собравшихся и смеется вместе с остальными.

Одно из основных правил: никогда не разжигайте поджигателя.

Зал был украшен сплетенными желтыми и зелеными лентами. Были приготовлены две чаши гавайского пунша, сильно улучшенного, по словам Аддисон, втайне добавленным туда местным кукурузным виски, благодаря своей убойной силе известным как «белый мул». Обитателям Холи-Сити были запрещены алкоголь и интимные связи, но даже в свои семнадцать Аддисон уже знала, что они трахаются, а возможно, даже и выпивают. Отец Райкер блеснул — заметил, что у пунша странный привкус, и налил себе еще. Он сделался болтлив, сказал, что его Холи-Сити — больше не уютный бар для туристов, направляющихся к берегу. Другие на его месте увидели бы здесь одни кислые лимоны, сказал он. Но он не из таковских, сказал он, он видит, что из этих кислых лимонов можно делать лимонад. Может, устроить в Холи-Сити центр медитации, а может, нудистскую колонию?

Земля со строениями больше не принадлежала Райкеру, и рассуждения его были чисто умозрительными. Собственность перешла к музыкальному редактору из Голливуда по имени Морис Клайн. Еврею. Райкер внезапно проникся убеждением, что евреи — те же белые; он, по его словам, никогда не имел ничего против евреев; он подарил Клайну половину своей собственности и назначил его еврейским мессией Холи-Сити. Через несколько месяцев он продал Клайну и вторую половину, но при условии, что тот возведет на этом месте новый Иерусалим.

Через неделю Райкер захотел все обратно.

Начались тяжбы. Райкер подал иск против Клайна, последователи Райкера — и против него, и против Клайна, каждый по отдельности, по поводу своей доли собственности. Суд постановил, что все принадлежит Клайну.

Вот тогда-то и начались пожары. Холи-Сити разваливался на части. Райкер в тот вечер был в сером костюме, синем галстуке и красной шерстяной шапочке. С огромным животом, он поминутно рыгал. Аддисон много слышала о том, каким харизматичным и неотразимым Райкер был в молодости. Но сейчас он был просто смешон. Она быстро налила и выпила еще, чтобы не представлять его голым.

Другие репортеры, однако, оценили проект насчет нудистской колонии. Из взрослых солидных людей они в миг превратились в студентов-первокурсников. Некоторые вызвались освещать открытие колонии. Или разоблачать это мероприятие, если потребуется. Или самим прийти на него, разоблачившись. Все сошлись на том, что секрет успеха — в обнаженных женщинах. Выпили за Аддисон. Кое-кто подмигнул ей. Пришло очень мало женщин, и Аддисон была единственной молодой. Жена отца Райкера скончалась девять лет тому назад.

Констанс Веллингтон была в числе членов общины, присутствовавших на собрании. Она стояла у чаши с пуншем, наливая всем, но и себе тоже. Ей было лет под пятьдесят. Они с Аддисон долго беседовали об истории общины и о переживаемых ею трудностях. Потом, понизив голос, Констанс заявила, что знает, кто поджигатель.

— Мне было только семнадцать, — объяснила Аддисон. — И я подумала, что вот сейчас я переплюну всех парней и дам в газету эту историю. Такая я была легковерная. И я ничего тогда не знала про Констанс. Подошел Райкер, и Констанс тут же замолчала — как в детективном романе. Только в романе она потом оказалась бы мертвой, а так — только пьяной. Выяснилось, что она всегда считает, будто раскопала самое главное, даже когда раскапывать нечего. Держу пари, каждый в Холи-Сити знал, кто поджигатель. Не знали только мы, чужаки.

Констанс чем дальше, тем больше флиртовала с мужчинами, но в своеобразной форме — предлагая им бесплатно котят. В конце концов она свалилась со стула. Бесчувственного Райкера нашли наутро в роще секвой за старой пожарной частью. Наверняка где-то валялись еще и репортеры, рассыпавшись по территории, как соль из солонки.

Хорошо еще, чопорно заметила Аддисон, что ночью не было дождя.

 

 

Глава девятая

 

 

(1)

 

Рима подозревала, что Аддисон упустила кое-что важное, и была права даже больше, чем думала. Прежде всего ей казалось, что слишком мало сказано об отце. Был ли он среди той развязной молодежи, что веселилась по поводу обнаженных женщин? Был ли он одним из тех, кому предлагали бесплатных котят? Была ли у них с Аддисон любовь с первого взгляда? Однако Рима осмелилась спросить лишь о котятах. Аддисон ничего не помнила.

— У него была аллергия на кошек, — грустно проговорила Рима.

В итоге ее постигло бескошачье детство, хотя отец редко бывал дома, и если бы она держала кошку в своей комнате, никто бы не узнал.

— В тот вечер мы засиделись за разговором, — сказала Аддисон. — В один из тех вечеров. Я сказала ему то, чего никогда никому не говорила. Сказала, что хочу стать писателем. Тебе трудно понять, но в те времена меня называли бы девочкой, будь мне хоть шестьдесят. Никто не поверил бы мне насчет работы в газете, тем более — насчет книги. Не было причин воспринимать меня всерьез. Я читала где-то, что у каждого успешного человека есть кто-то один, кто верит в него. Один — и этого хватит. Но он должен быть. У меня это был твой отец. Потом в меня поверили и другие, потом стали выходить книги. Но Бим верил в меня, когда для этого не было никаких оснований.

Аддисон допила мартини и сделала паузу, глядя в пустой бокал.

— Послушай… — начала она, — если отец не говорил тебе про Холи-Сити, почему ты хотела купить ту книгу?

— Я не хотела.

— А как она оказалась наверху моей стопки?

— Не знаю.

Аддисон помахала официанту рукой, расплатилась, и они вышли на залитую солнцем улицу. Аддисон выглядела старой — или просто Рима заметила это только сейчас? Прямой солнечный свет делает самые разные вещи. Гонит вверх растения. Плавит снег. Выдает возраст женщины. Глаза Аддисон были красными, кожа под ними сморщилась, как у собаки.

— Мы оставались добрыми друзьями, пока он не женился.

— Но вы же моя крестная, — напомнила ей Рима, желая сказать этим, что дружба не прекратилась с женитьбой ее отца.

Это значило, что мать Римы тут ни при чем. А что же тогда? Подумай получше. «Ледяной город».

— Думаю, Бим не очень-то распространялся обо мне, — сказала Аддисон.

 

(2)

 

Рима испытывала сложную смесь чувств. Она испытывала неловкость перед Аддисон. Было бы здорово сказать, что Аддисон много значила для отца, не будь верно как раз обратное.

Ей хотелось встать на защиту своей матери — такой великодушной, такой рассудительной. Ей хотелось сказать Аддисон, что в любом случае мать была ни в чем не виновата. Но это было бы слишком неосторожно — получалось, что дружба отца с Аддисон расстроилась по его вине.

Рима вдруг вспомнила, как после смерти матери в дом заявились, всхлипывая, ее сестры с кучей дорожных сумок. Мать была младшим ребенком в семье. Она могла бы их всех пережить. Тетки мыли посуду на кухне и обсуждали, кого пригласить после похорон.

Оливер сидел на полу под обеденным столом, накрыв его большой скатертью, чтобы вышла палатка. Рима пыталась вытащить его оттуда — из чисто эгоистических соображений: если придется заботиться об Оливере, легче будет выдержать похороны. А если Оливер останется сидеть под столом, то все эти слезы прольются на нее.

— Она не придет, — успокаивали друг друга тетки так, словно Римы и Оливера не было рядом; Рима полезла под стол с печеньем — это подействовало бы, будь Оливер двух лет от роду и к тому же собакой. — Она не посмеет прийти в такой день.

Рима знала, что речь идет об А. Б. Эрли, известной детективщице и ее крестной. Пусть Римина мать и не ревновала к ней — три злоязычные тетки делали это за сестру.

 

 

Риме не очень-то улыбалось все время говорить самой. Она хотела, чтобы Аддисон порассказывала ей об отце. А не наоборот. По правде говоря, Бим говорил об Аддисон очень редко, а под конец жизни не говорил вовсе. И поэтому она сообщила, что отец вообще мало вспоминал о своем прошлом.

Скажем в его защиту, что Рима и не спрашивала. В детстве все было ясно: отец — это отец, что тут еще? Истории, которые он рассказывал, прекрасно отражали его характер. Детали могли меняться — работал после школы то в отцовской типографии, то воспитателем в школе для малообеспеченных детей, учился то в школе, то в колледже, был то в Америке, то за границей — но суть оставалась утомительно предсказуемой: поначалу он выглядел в чем-то неправым, но в конечном счете всегда оказывался прав.

Истории рассказывались в воспитательных целях: мораль пряталась внутри них, как леденец внутри мексиканской игрушки-пиньяты.[29] Рима как могла старалась ее игнорировать. Она так и не простила полностью отца за то, что мама умерла, а он остался жить.


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-10-02; просмотров: 212. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.068 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7