Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Министерство образования Республики Беларусь 3 страница. На следующий день пошел дождь — не ливневый, а куда более редкий, но достаточно громкий, чтобы перекрыть шум океана: Рима осознала это при пробуждении




 

 

(2)

 

На следующий день пошел дождь — не ливневый, а куда более редкий, но достаточно громкий, чтобы перекрыть шум океана: Рима осознала это при пробуждении. Она не могла вспомнить, что ей снилось, но сны были плохими; вместо облегчения, как это бывает с большинством людей, она испытала прилив дурного настроения. Ее истинная жизнь была такова — одиночество, заброшенность, неправильные люди вокруг, и ничего не поделать с этим. Но это не означало, что сны непременно должны быть плохими. Рима решила оставаться в постели, пока голод не станет невыносимым.

Часы в прихожей пробили четверть часа, половину, три четверти. Рима услышала лай спускающихся по лестнице собак, затем где-то в глубине дома раздался приглушенный звонок телефона. Стук экологически чистых деревянных сабо в прихожей. Три несильных удара в Римину дверь.

Стучала Тильда, которая вошла и заговорила оживленно, но при этом как бы оправдываясь. Как выяснилось, звонила Скорч, которая то ли простудилась, то ли загрипповала, в университете творилось что-то ужасное, и по такой погоде она не могла выгуливать собак. Она очень, очень извинялась. Коди тоже не мог заняться собаками по причине экзамена, а об Аддисон, естественно, речь даже не шла; она уже принялась за работу. У самой же Тильды был назначен прием у зубного — бездомная жизнь плохо отражается на зубах, — на который она уже немного опаздывала и при дальнейшей задержке могла опоздать совсем, причем платить пришлось бы все равно, а нового визита Тильда еще долго не смогла бы себе позволить.

Собаки терпеть не могут долго гулять под дождем, заставить их можно только силой. Как Рима — не очень против их выгулять? Можно взять дождевую шляпу, которая висит на кухонной двери, и пластиковые пакеты на буфете.

— Просто дайте им несколько минут побегать, — сказала Тильда, — а потом они замерзнут и запросятся домой.

Рима подумала, что пока не настолько хорошо знакома с собаками для подобного поручения. Всего лишь вчера они ломились в ее дверь, точно два бодливых барана. А если они убегут? К тому же она планировала на это утро далеко не столь активное времяпрепровождение.

Но отказаться было нельзя. Рима с трудом встала, оделась и спустилась в кухню, где ждали собаки. Тильда уже ушла. Беркли и Стэнфорд натягивали поводки, дрожа от возбуждения.

Когда Рима и таксы спускались по ступенькам к пляжу, навстречу им шла женщина азиатской внешности с большим белым псом. Женщина что-то сказала ему, и тот сел, пропуская двух собачек поменьше. Когда Рима проходила мимо, женщина заговорила снова, объясняя на ломаном английском, что во второй половине дня ее не будет, но перед обедом состоится еще одна прогулка. Это поразило Риму. Женщина разговаривала с собакой — так почему не применить язык, который ей знаком лучше?

Дождевые капли стекали с Риминой шляпы, кофта понемногу намокала. Небо было уныло-стального цвета. Полуостров Монтерей прятался за стеной тумана; стык между небом и морем казался размытым, будто его прочертили карандашом и не до конца стерли. Песочники выискивали что-то, по их мнению, съедобное в воде у самого берега. Пролетел пеликан — так низко, что кончики его огромных крыльев задевали воду, как весла. Рима присела на колени и отпустила поводки.

Повернувшись, она впервые взглянула на дом при свете дня снаружи. Оказалось, что он выкрашен в белый и голубой цвета. Одна из стен была отделана плиткой наподобие рыбьей чешуи, а в крышу вдоль карниза были вделаны золотистые раковины. Все сооружение венчал круглый купол с белым флюгером наверху. Рима нашла и свое окно с полуоткрытыми ставнями. Под ним, продолжая третий этаж, была терраса, выходившая на океан. При хорошей погоде, решила Рима, она, будь это ее дом, иногда ночевала бы на террасе.

На пляже были еще только два человека — женщина в свитере с поднятым капюшоном и мужчина в оранжевом плаще, оказавшийся смотрителем службы контроля за животными. Он объяснил Риме, скорее печально, чем разгневанно, что чуть дальше есть пляж, где собаки могут ходить без поводка, но здесь это запрещено, и выписал два штрафа — по одному на каждую таксу. От дождя бумага размокла, и прочесть квитанции было невозможно.

У Римы имелось на этот счет несколько возражений.

Она из Кливленда и ничего не знает о правилах, касающихся собак. [У входа на пляж есть таблички — надо внимательно их читать.]

Кому это мешает — ведь на пляже никого нет? [Закон есть закон.]

Она живет в двух шагах отсюда, а на тот, другой пляж надо ехать на машине. [Большинство людей, которые пользуются собачьим пляжем, добираются туда на машине. Разве она не знает, как дорого стоит здесь недвижимость у самого моря? На зарплату смотрителя домик у моря не купишь. Так какой, она говорит, адрес?]

Собаки принадлежат известной писательнице Аддисон Эрли. Он когда-нибудь слышал об Аддисон Эрли? [Нет, не слышал. Но он узнал собак — в последний раз, когда те были на пляже, он ограничился предупреждением. Видимо, это не подействовало.]

А слышал он что-нибудь про Максвелла Лейна? Аддисон Эрли пишет книги про Максвелла Лейна. [Ну да. Прошлым вечером он как раз смотрел по телевизору сериал про Максвелла Лейна. Лучше бы он поспал этот час.]

Смотритель протянул ей влажные квитанции и ушел. К этому времени поводки уже были в руках Римы, что встревожило такс и сильно им не понравилось. Пока Рима разговаривала, они бегали вокруг ее ног в беспокойной пляске. Вскоре она обнаружила, что не может сделать ни шага и нагнулась, чтобы распутать собак.

Подошла женщина в свитере с капюшоном.

— Хорошие песики, — сказала она. С капюшона сочилась вода. Нос женщины был красным и распухшим, словно она часто сморкалась. Лет ей было где-то между сорока и шестьюдесятью. — Не повезло вам с этим штрафом. Иногда от них просто не отвязаться. Давайте я помогу. — Она взяла поводки из рук Римы, распутала их, вручила Риме поводок Стэнфорда, а Беркли оставила себе.

— Спасибо, — поблагодарила Рима, протягивая руку за вторым поводком, но женщина только улыбнулась и направилась вверх по ступенькам.

Они миновали ворота, пошли по дорожке, мимо смоковницы. Пока Рима открывала дверь, женщина стояла позади, но затем, вместо того чтобы передать ей Беркли, переступила через порог, опередив Риму.

— Эй! — обеспокоилась Рима. — Эй! — Отпустив Стэнфорда, она рванулась следом за женщиной.

Та стояла посреди кухни, медленно поворачиваясь и оглядывая шкафы, плакаты, растения. Потом она отдала Риме поводок.

— Отличные чаи, — сказала она и пошла обратно.

Рима стояла у порога и, когда убедилась, что женщина спускается по лестнице на пляж, заперла дверь.

 

(3)

 

Рима утешила себя тем, что женщина находилась в доме недолго, а одна — и того меньше. Другим утешением была мысль о том, что она оказалась права и прогулка с собаками — это выше ее сил. Поднявшись наверх, Рима скинула с себя мокрую одежду и растянулась в постели, откуда ей и вылезать не следовало бы.

Услышав, что Тильда возвращается, она спустилась вновь. Уже настало время ланча, Аддисон с Тильдой были на кухне. Свистел чайник, все окна запотели. Тильда варила сосиски. По радио пел Джон Фогерти — «Идти сквозь ураган»:[17] успокаивающая, гармоничная, восхитительная мелодия. Рима подумала, что это станет точкой в утренней истории.

— Посмотри. — Аддисон протянула Риме «Сан-Хосе меркьюри ньюс».

Рима прочла заголовок: «Морские львы напали на посетителей аквапарка в Сан-Франциско». Это была вовсе не та статья, на которую Аддисон хотела обратить ее внимание. Аддисон имела в виду совсем другую статью: «Холи-Сити продается впервые в истории».

Рима не понимала, зачем извещать ее о нападении морских львов, — кроме того, что такая новость была интересна сама по себе. Из своей комнаты она порой слышала их лай. Наверняка в Санта-Крус было много этих зверей.

С Холи-Сити все было бы еще непонятнее. Из статьи Рима могла узнать, что за него запрашивают одиннадцать миллионов долларов. Общая площадь составляла сто сорок акров, а владельцами были три старика за восемьдесят. В 1920–1960-х годах Холи-Сити был местопребыванием секты, возглавляемой Уильямом Райкером. Газета описывала его как торговца галстуками, который изобрел собственную религию, и отмечала, что он четыре раза баллотировался в губернаторы, но так и не преуспел, обвинялся в двоеженстве, мошенничестве, неуплате налогов, подрывной деятельности и убийстве, но так и не сел. Умер Райкер в 1969-м.

В тридцатые годы его секта насчитывала около трехсот человек, но число их резко уменьшилось, когда самой ходовой дорогой к побережью стало Семнадцатое шоссе. В шестидесятые собственность ненадолго перешла в руки одного музыкального директора из Голливуда, он продал ее группе инвесторов, а те в 1968-м — теперешним собственникам, с условием, что восемь оставшихся членов секты не только получат право остаться, но и будут получать в течение восьми лет по тысяче долларов в год либо их эквивалент продуктами, одеждой и жилплощадью.

В семидесятые пустующие здания заняли хиппи, но затем их согнали. Единственным живым видом деятельности осталось производство художественного стекла. Из зданий мало какие сохранились — дом самого Райкера и еще несколько, но в Холи-Сити имелись ручьи, водопады, утесы и долины, а также десять пустующих участков под застройку. Однако собственники хотели сохранить все владение как парк, а не отдавать его застройщикам.

Все это содержалось в газетной статье. Но Риме хотелось выговориться, и поэтому ее взаимонепонимание с Аддисон так и не выплыло наружу. Вместо этого Рима рассказала об утреннем вторжении, но кратко, без драматических подробностей.

Аддисон поинтересовалась, как выглядела женщина. С рыжими волосами? С анхом[18] на шее? Тут была, по ее словам, одна такая, которая постоянно бродила по пляжу, и однажды ее видели роющейся в мусоре. Рима не знала, расстроена Аддисон или нет и если да, то насколько. Она не смотрела на Риму, а некоторые как раз не смотрят на собеседника, когда рассержены на него, но принадлежала ли Аддисон к их числу? Ведущий наконец объявил название радиостанции — KPIG.[19]

— Ну, анх каждый может купить, — заметила Тильда. — Это еще ничего не значит.

— На ней был капюшон, — объяснила Рима. — Я не видела, что у нее на шее. И волос тоже не видела. Она была здесь минуту, не больше. И только на кухне.

— Посторонних нельзя пускать в дом, — объявила Тильда, словно Рима об этом не знала.

Собаки вели себя необычно тихо для обеденного времени. Где были они, с их острыми зубами, когда их так не хватало? Почему Рима должна быть одна виновата во всем?

Вдруг она вспомнила о квитанциях. Там, на пляже, под дождем, расплывающиеся чернила… а что дальше? Видимо, квитанции наверху. Надо их принести. Оливер твердо верил, что плохие новости надо вываливать все в один прием, а не огорчать маму несколько раз. Иногда мама обнаруживала, что Оливер кое-что утаил, и тогда он объяснял, что ждет, пока плохие новости не накопятся.

Рима встала с намерением пойти к себе и обшарить карманы кофты и джинсов в поисках квитанции. Но когда она проходила мимо Тильды, та поймала ее за руку и повернула лицом к углу кухни.

Тильда показывала пальцем на крошечный застекленный атриум домика из «Пойла». Орудие убийства — бутылка из-под шампанского — лежало на своем месте под листами папоротника; пробка, как и раньше, была в горлышке. Но тело жертвы, облаченной в смокинг, — тело исчезло.

 

 

Глава пятая

 

 

(1)

 

У пропавшего было имя: Томас Гранд, секретный агент, специализирующийся на внутреннем терроризме — задолго до осады Уэйко,[20] событий в Оклахома-Сити[21] и Унабомбера,[22] задолго до того, как белые американцы из среднего класса вообще узнали, что это такое. Тильда и Аддисон пустились в обсуждение, стоит ли вызывать полицию.

Тильда была против. Когда она жила на улице, произошли два убийства бездомных, и полиция не раскрыла ни одного. Все, что они могли сделать, по ее наблюдениям, — это выдать несколько реплик по поводу бездомных, совершенно неуместных реплик, по ее мнению. Тильда не верила в полицию.

Рима хотела было заметить, что, по официальным отчетам, лишь шестьдесят процентов дел об убийствах закрывается, но так как не помнила, откуда эта цифра и верна ли она вообще, то предпочла помалкивать. Шестьдесят процентов — много это или мало? По сравнению с другими видами преступлений — грабежами, изнасилованиями, кражами, — показатель был, по всей видимости, весьма приличным.

Аддисон тоже была против. Ей казалось, что из этого можно сделать историю и выложить ее в Интернет, где та будет жить вечно. И не на каком-нибудь никому неведомом сайте, а на странице новостей «Америка онлайн». Если там появляются заголовки вроде «Авиакомпания извинилась перед пассажиром, который больше не мог терпеть», то, очевидно, и такая тема не покажется слишком низменной. Большую часть своей взрослой жизни Аддисон провела в искреннем убеждении, что очень многие из читающей публики и все новостники будут счастливы, если она погибнет каким-нибудь необычным и загадочным способом. Она сказала, что уже предупредила eBay, и предложила запирать входные двери, даже если дома кто-то есть.

Беседу троих женщин нарушил легендарный Кенни Салливан. Аддисон вышла на дорожку, чтобы сообщить ему о происшествии. Рима слышала, как прославленный почтальон заверяет ее, что спросит у соседей — конечно, со всей осторожностью. Может быть, кто-то из них видел еще что-нибудь.

Потом все трое уселись есть сосиски, пить чай и слушать радио. Аддисон и Тильда не раз и не два принимались уверять Риму, что она ни в чем не виновата. Обе повторяли это так часто, что та утратила доверие к их словам.

Рима была поражена. Преступление совершено в доме всемирно известной детективщицы, и никто, видимо, не собирается его раскрывать! Ей пришло в голову, что она-то и есть главная подозреваемая. Беспокойно ведущая себя девушка, только-только поселившаяся в доме, которая выдала малоправдоподобную историю и очень невразумительное описание злоумышленницы.

Как говорил Максвелл Лейн, «лучший способ снять с себя подозрения — это найти виновного». Будь Рима всемирно известной детективщицей, она бы знала, как это сделать. На месте Аддисон она как минимум обыскала бы комнату Римы. И единственное, что говорило в ее пользу, — то, что подозрение слишком уж явно падало на нее.

 

(2)

 

Но даже без Томаса Гранда в «Гнезде» хватало крошечных тел. В последующие несколько дней Рима обнаружила еще несколько жертв: «Смерть из коробки» — яд в овсяных хлопьях; «Один из нас» — гремучая змея в медицинском чемоданчике; «Вдова Рид» — тяпка в кустах. Последняя сцена была особенно кошмарной — капельки крови на листьях в саду и на плитах дорожки. Рима устыдилась того, что любила эту книгу едва ли не больше других, — она никогда не представляла себе таких подробностей. Домик из «Вдовы Рид» стоял в столовой.

А вот чего Рима не обнаружила: домика для «Ледяного города»; квитанций на оплату штрафа за собак; первой страницы письма на папиросной бумаге.

Однако ей удалось найти другое письмо на такой же бумаге, предположительно от той же самой женщины.

 

 

21200 Олд-Санта-Крус-хайвей

Холи-Сити, Калифорния, 95026

4 мая 1983 г.

 

 

Уважаемый Максвелл Лейн!

Надеюсь, что Вы получили мое письмо от 20 апреля, пусть даже и не ответили на него. Это не издевка, я и не рассчитывала на ответ. Полагаю, Вы просто сильно заняты преступлениями. А я кормлю кошек (я писала, что у меня их двадцать две?), притаскиваю их домой и выставляю из дома, и так до бесконечности, пока не зайдет солнце. «Заходите в любое время, — говорю я знакомым, — я всегда дома».

Кстати, после того письма я снова заглянула в книгу. Она просто не похожа на Ваши остальные. Нет, не в плохом смысле, но меня она как-то обескураживает. Может, в моем экземпляре не хватает страниц?

Конечно, я не детектив. Наверное, Вы поняли все правильно. Вы так хорошо разбираетесь в людях, а про меня никогда такого не говорили. Иначе у меня все сложилось бы по-другому. Вы мне всегда нравились, но, наверное, Вам это безразлично. Вы всегда были так строги к себе. Вы не могли знать, что случится потом.

Возможно, я буду писать снова. Не затрудняйтесь с ответом — Вы ведь так заняты.

С уважением,

 

Констанс Веллингтон.

 

Рядом с письмом лежала открытка, написанная той же рукой и подписанная тем же именем. Бумага была фирмы «Нью-Палмер» — Рима откуда-то знала это. Дата гашения марки — 6 июля 1976 года.

 

 

Возвращаясь к моему письму от 2 июля: Вы знаете, как кошки порой героически сражаются с воображаемыми врагами? Кажется, я сделала то же самое. Впрочем, не обращайте внимания.

 

 

Открытка изображала музыкальную группу. По курсивной надписи, составленной из веревок и лассо, можно был установить название: «Уотсонвилл каубой рэнглерз».

 

 

Что же касается «Ледяного дома», оставались еще второй этаж и студия Аддисон. Но Рима решила ускорить процесс и прямо спросила Тильду, где стоит кукольный домик.

— Я даже не могу сказать, что из какой книги, — отрезала Тильда. — Для меня они все просто пылесборники.

— Там должна быть кошка, — добавила Рима.

Но это не помогло делу: Тильда заметила, что кошки много где встречаются, — Рима, правда, пока не нашла ни одной. Похоже, Тильда не любила ни домики, ни разговоры о домиках, и Рима не стала настаивать.

Спросить Аддисон было нельзя, хотя Рима и не знала почему. Она ожидала, что рано или поздно разговор зайдет о ее отце. Ввиду его недавней смерти это было неизбежно, и Рима готовила себя к этому. Но разговора все не случалось, и Риме хотелось поторопить события. Во время их с Аддисон совместных трапез за столом часто повисало молчание. Бывает неловкое молчание, а бывает и легкое, дружеское. Как их различить?

Аддисон вела беседы на свой манер — большей частью рассказывая истории, в чем она, как и следовало ожидать, достигла совершенства; но совершенство это оставляло впечатление отработанности, так что, каким бы личным ни было содержание разговора, Аддисон всегда оставалась как бы за непроницаемой перегородкой. Тильда тоже рассказывала истории, но делала это ужасно. Она упускала важнейшую деталь, возвращалась назад, а потом спрашивала: «А я говорила, что он был слепой?», «А я говорила, что они были однояйцовые близнецы?», «А я говорила, что они ехали на лошади?»

В «Гнезде» Рима чувствовала себя на редкость комфортно. Ей нравилась ее комната. Ей нравилось глядеть на океан. Прошлой ночью, среди скольжения теней, тиканья часов, рокота волн и шума дальнего поезда, ей показалось, что кто-то крадется по чердаку прямо у нее над головой, где-то рядом с коробкой «Бим Лэнсилл». Но даже этот шорох был приятным, словно этот кто-то — то ли Максвелл Лейн, то ли та женщина, уцелевшая после Команды Доннера, — приглядывал за ней. Рима заснула, представляя себе, как этот человек все ближе и ближе подходит к ней. Если в «Гнезде» и бродили привидения, то они были свои, знакомые. Из Риминого племени. Из числа тех, кто выжил.

Вот только — сама-то она из этого ли племени? Пока сказать было трудно. Однажды за ланчем Аддисон рассказала историю, уже знакомую Риме. Было время, когда Рима охотилась за каждым ее интервью, а эта история проскальзывала в интервью часто — «Тайна А. Б. Эрли».

Не то чтобы Аддисон прямо обращалась к Риме — история прозвучала в связи с Мартином, сыном Тильды, которому в жизни не хватило материнской заботы. Но Аддисон, закончив, взглянула на Риму быстро и искоса, так, что та заподозрила: рассказ был адресован ей.

 

(3)

 

История начиналась с матери Аддисон, доброй женщины с сентиментальными представлениями о детях и их восхитительном воображении. Аддисон рассказала о своем триумфе, когда она поведала собравшимся гостям, что если загадать желание и задуть свечки на торте, то в небе зажжется столько же звезд. Каждая звезда, как она тогда считала, — это свечка, когда-то задутая детьми, а значит, им тоже можно пожелать чего-нибудь. Ей было шесть лет. Мать Аддисон пришла в полный восторг и потом не раз просила ее повторить представление, и закончилось все это для нее лишь в двенадцатилетнем возрасте.

Но уже в шесть лет Аддисон прикидывалась — в сказку со звездами она не верила. Восхищаясь детским воображением, мать не была готова признать его личным делом ребенка. «О чем ты думаешь, солнышко?» — то и дело спрашивала она. Почему такая надутая? Почему такой печальный голос? Почему ведешь себя так тихо? И никаких там секретов.

Поэтому Аддисон приходилось нелегко. Мать хотела, чтобы дочь фантазировала о феях и гномиках, но та больше думала о колющих и режущих орудиях. «Ты можешь делиться со мной чем угодно», — уверяла мать, но при этом встречала «что угодно» разочарованием или тревогой. Из-за этого Аддисон с детства постигла искусство обмана и маленьких спектаклей, как всегда бывает, если человека к откровенности вынуждают.

В то же самое время у матери был большой секрет. Во время учебы в старших классах, вернувшись с командной игры «Заседание ООН» — им досталась Швеция, — Аддисон попала на семейный обед. Все сидели очень напряженные. Аддисон узнала, что отец собирается жениться, однако не на ее матери. В общем-то, он и не мог этого сделать, поскольку они были братом и сестрой.

Как оказалось (в своем потрясении Аддисон поняла это не сразу — родители поминутно перебивали друг друга), отец стал жить с матерью, чтобы выручить ее из затруднительного положения: та забеременела. У них была одна и та же фамилия и намечался ребенок; люди стали высказывать кое-какие предположения, отец Аддисон, как человек тактичный, не опровергал их. Сейчас же он влюбился в судебную стенографистку, встреченную им в библиотеке, у полки приключенческих книг, и решил, что выполнил свой долг по защите репутации сестры.

— У нас с тобой все будет как раньше, — уверял он Аддисон. — Ты ведь остаешься моей дочкой.

На обед была солонина — любимое блюдо Аддисон.

— Так кто же мой отец? — спросила Аддисон позже, когда мать перестала рыдать.

— Жена Лота, — ответила та.

Это было не похоже на правду, но такой уклончивый ответ означал: не стоит оборачиваться назад, ворошить старое.

Отметили скромную свадьбу, на которой Аддисон была предусмотрительно уготована важная роль, и молодожены отправились в круиз, и все — соседи, молочник, партнеры матери по бриджу, но прежде всего сама мать — вели себя так, словно отец всегда и всеми считался дядей Аддисон. Наблюдать за этим было забавно. Все действовали строго синхронно, как рыбы в косяке.

Аддисон отсчитывала свою писательскую карьеру от того обеда с солониной и в интервью делала на нем главный акцент. С того самого дня ее обязательства по отношению к матери отменились, и она стала обдумывать жуткие книги, которые когда-нибудь напишет. На это потребовалось много лет, но с того дня она уже не притворялась, будто весело фантазирует о феях и гномиках. Она бросила командные игры и фортепьяно.

Но, обращаясь к Риме и Тильде, она сделала акцент на другом. Иногда с тобой случается что-нибудь, сказала она, и ты становишься другим человеком, бесповоротно. Того, кем ты был, больше не существует. И каждая потеря несет с собой свободу, пусть даже нежеланную и безрадостную.

Можете относиться к этому как к реинкарнации. Одна жизнь закончилась.

Начинается другая.

 

 

Глава шестая

 

 

(1)

 

На берегу горел костер. Возле него сидели трое детей — двое мальчиков, один черный, другой белый, и одна девочка, белая. Мальчики разыгрывали какую-то сцену из фильма или видеоигры: то ли драку на мечах, то ли поединок кунфуистов. На черном мальчике был длинный плащ, хлопавший его по ногам. Перемещались они медленно, совершая сложные движения, останавливаясь, вновь принимаясь за выпады, споря. Девочка наблюдала за обоими, а Рима — за всеми троими из своей спальни.

Солнце только что зашло, и Рима подумала, что детям пора уже домой. Будь она вампиром, она бы охотилась именно на детей. Эти были примерно того же возраста, что и ее ученики, когда она преподавала историю — еще до смерти Оливера. Черный сильно напоминал Лероя Шеппарда, однажды заявившего, что рассказывать черным детям о рабстве — это просто очередной способ угнетения. Для того все и задумано, так и делается. Нет, он не обвинял Риму, ведь та лишь орудие.

Море было темно-синим. Рима уже разбиралась в цветах Тихого океана: бледный, прозрачно-голубой возле берега на рассвете, серебристо-голубой позже, когда от солнечного блеска начинал сверкать песок; зеленый ближе к вечеру, но багряный за землечерпалкой, поднимавшей в воздух белые струи; темно-синий после заката, а потом черный; однако от огней волны прибоя делались самых неожиданных оттенков — красных, зеленых, желтых. Смотреть на океан было здорово, даже ночью.

И слушать его тоже. Был вечер пятницы, и шум волн через довольно равномерные промежутки перекрывался криками с американских горок. Это было приятным и замысловатым дополнением ко всей сцене. Неприятным же было то, что любоваться на океан Риме оставалось недолго — она уже держала в руках плащ.

Идея принадлежала Аддисон: Рима обязательно должна пойти на вечернюю прогулку вместе со Скорч и Коди. Аддисон беспокоило, что Рима слишком много времени проводит в своей комнате. Шестидесятичетырехлетняя женщина полагала, что двадцатидевятилетняя Рима, двадцатиоднолетняя Скорч и двадцатидвухлетний Коди — все они примерно одного возраста. Рима, Скорч и Коди полагали иначе.

Рима согласилась пойти, тут же пожалела о своем согласии, попыталась отговориться, мол, все еще живет по огайскому времени и рано засыпает (это было даже правдой, но все тут же засуетились вокруг нее, и Рима пожалела об отказе), снова согласилась, хотя и с меньшей охотой. Ей хотелось остаться у себя, почитать немного письма Максвелла и «Ледяной город», покараулить у окна — ведь женщина с пляжа могла появиться еще раз. Может быть, та окажется настолько предупредительна, что опять наденет зеленый свитер, и тогда Рима легко узнает ее.

Аддисон дала Скорч деньги — на вход куда-нибудь и на первую порцию напитков. Это вполне могло не быть платой за выгуливание Римы, но все равно последней лучше было об этом не знать.

Аддисон не было известно, однако, что Рима и Скорч чувствуют себя неловко друг с другом. Рима предприняла поиск в Интернете на слова «ожирение у такс», и результаты оказались такими убийственными — искривление ног, перелом позвоночника, — что она сочла своим долгом поговорить со Скорч о кормлении собак сэндвичами с яйцом. Скорч мигом признала, что не права, что это надо прекратить, что она очень, очень извиняется и никогда больше не станет этого делать, что она очень, очень извиняется и просит ни о чем не говорить Аддисон. Рима на такое не рассчитывала, и хотя внешне все оставалось прекрасно, и Скорч, и Риме было неудобно от их разговора. Собаки же были потрясены. Они еще не вполне раскусили, какую подлянку подложила им Рима, но скоро должны были осознать это.

Пока Рима имела тяжелое объяснение со Скорч, Тильда перенесла мисс Тайм со столика у Риминой кровати в ванную первого этажа и поставила домик у раковины, так как у полки с гостевыми полотенцами уже стоял другой — из романа «Крупные петли», где мужчину задушили недовязанным рукавом свитера ручной вязки (подумайте, в самом деле, почему так мало убийств совершается при помощи свитеров ручной вязки?).

Рима не просила уносить мисс Тайм и не просила ее оставлять. Для нее это означало лишь, что Тильда может — и будет — входить в ее комнату без приглашения. Римина спальня несколько утратила свой ореол священного пространства — за счет метелки, швабры и свежевыглаженных простыней. Рима испытывала смешанные чувства относительно вторжения Тильды.

Ночной же столик сделался поразительно пустым. Тильда оставила на нем вазу с засохшими цветами, хотя, если подумать, цветы были мертвее мисс Тайм.

Мартин заявился, когда Рима стояла наверху лестницы и накидывала плащ. Они встретились на полпути — Рима спускалась, Мартин шел наверх, чтобы закинуть свой рюкзак в спальню «Наши ангелы». Он был выше Оливера и одного роста с Римой, если она стояла на ступеньку выше его.

— Вы, наверное, та самая Рима, — сказал он. — Я Мартин, сын Тильды.

В его тоне не прозвучало и намека на иронию, но Рима почувствовала, что ирония все же была, только спрятанная глубоко. Пара дорогих солнечных очков была сдвинута на макушку. Мартин снял их, и волосы рассыпались по его лицу — такие же как у матери, темно-каштановые, прямые. Под его нижней губой было прямоугольное, с почтовую марку, пятно волос. Такая штука имела какое-то особое название — не усы, не борода, не эспаньолка, — но вот какое? Сама Рима из принципа не купила бы солнечные очки дороже двадцати пяти долларов и поражалась, что кто-то делает это. На своем опыте она пришла к выводу, что девушка, выйдя из дома в дорогих очках, редко возвращается в них.

— Я еду вместе со всеми, — объяснил Мартин, — только закину вещи и назад.

Машина Скорч оказалась старым коричневым «сатурном». На заднем сиденье валялась одежда: похоже, Скорч частенько там переодевалась. У Риминых ног лежал красный лифчик с белыми сердечками, а у заднего окна — точно такие же трусики, брошенные туда, видимо, при более счастливых обстоятельствах, чем нынешние, ибо сейчас Скорч и Коди не могли сойтись ни в чем. Он включил проигрыватель — она вырубила его. Он опустил свое стекло, так что концы его пиратской банданы затрепыхались на ветру, — она сразу же подняла стекло обратно.


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-10-02; просмотров: 209. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.072 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7