Был потерян и нашелся.

 

Святые минуты, святые часы переживаются здесь, в заветном уголке этого кабинета, где человек-брат, выбравшийся сюда на огонь великого духа из ледяной тьмы и бури жизни, сидит у памятного потом ему годы круглого столика со свечами, бросающими трепетный свет на седую голову Льва Толстого,

Голос которого льется в душу пришельца радостной, светлой, теплой волной, озаряя всю его душу, в самых темных ее углах,

Наполняя всю ее радостью, которую давно, с детства, не испытал человек в жестоком, холодном мраке жизни, --

Радостью внезапного ощущения в себе божественного душевного потока, который внезапно пробудился сейчас у человека в душе и льется из души, страшно, до радостной боли вдруг бесконечно в эти мгновенья расширившейся, -- льется могучими волнами навстречу призывному голосу души великого старика, душа которого так ласково обнимает его душу своею любовью.

 

В этом незабвенном уголке, у этого круглого столика, человек сам торопливо раскрывает всю душу, торопясь все сказать, все раскрыть. Тут нечего прятать. Вся его душа, как обнаженное дитя, встает перед этим добрым, простым, старым братом. Только в дни детства вставала она так перед давно забытым ею до этого дня Богом.

 

Все самое ужасное и все самое светлое в себе, впервые, не стыдясь, раскрывает человек до глубины, до дна, потому что он знает, что этому старому, великому другу человеческому все равно, в какие лоскутья человеческой личности закутана перед ним сверху душа -- в грязное, окровавленное тряпье или в чистые, великолепные, светлые одежды,

Потому что эти старческие глаза видят под мутным сверху душевным потоком то великое, божественное, святое

 

 

золото души, которое светится для взора великой любви на дне каждой души человеческой.

 

И смотрят бесконечно глубоко в душу старые, близорукие, бесконечно глубоко проникающие глаза.

И человек знает, что великий старый брат и друг видит его всего, всю его душу до самого дна, до самых ее глубин, -- всю -- со всем светом в ней и со всем мраком, падением и грязью, -- может быть, ужасным мраком, ужасными падениями, ужасной грязью!

И не страшно от этого проницающего душу взора, но, напротив, радостный, теплый, любовный свет заливает всю душу. И тают и исчезают все паденья, и как будто никогда и не было никакой земной грязи. И бьет могучими волнами, как вскрывшаяся под весенним солнцем великая река, навстречу великому старческому голосу проснувшаяся воскресшая человеческая душа.

 

Человек думал про себя, что он мертв, -- и увидал, что он бесконечно жив.

Человек думал о себе, что он пропал, -- и нашел себя,

Себя -- великую человеческую душу!