Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Эйзенштейн СМ. Соч.: В 6 т. М., 1964. Т. 3. С. 53




зоне золотого сечения текста. К тому же в сцене вандализма задействован тот же самый персонаж, который перед этим театральным жестом целовал югославский флаг (эпизод 3). Это, по-видимому, вообще не репортажные кадры, а так называемая «подстановка», то есть специально заказанная и отрежиссирован­ная игра наемных актеров, изображающих то, что задумано смон­тировать в ударном композиционном моменте телесюжета. А от­крывается телесюжет предъявлением этнической принадлежности автора к «титульной национальности России» (эпизод 1). Под­черкнутая схожесть экранной внешности журналиста с популяр­ными фотопортретами Сергея Есенина по магическому «закону смежности» соединяет имидж автора с искренней любовью к Ро­дине великого национального поэта и крестьянского сына. После такого превентивного сращения претензии в оскорблении «сла­вянского достоинства» если и возникнут, могут быть попросту отвергнуты с недоумением.

Синкретическое/пралогическое мышление, даже если оно только имитируется, само по себе порождает невероятные твор­ческие эффекты. Вот и фоновое включение маршевой песни мо­лодых десантников «Как ромашки плывут по реке...» (эпизод 21), словно разрыв-трава, распахивает архетипические паттерны риту­ального жертвоприношения детей, и одиозная для автора мифема «славянского протеста» напоследок шокирует телезрителя как дурное пророчество. Так получается, даже если автор ничего не знает о поэтике камикадзе. И это срабатывает, даже если среди телезрителей вообще нет таких, кто сам загадывал нечто, пуская венки по воде.

Но одновременно синкретическое/пралогическое мышление, даже если оно только имитируется, вызывает невообразимые осечки профессионального сознания. Даже самый неразборчивый папарацци не рискнул бы написать: «Звезда нашего кинематогра­фа влюбилась в югославского лидера Иосипа Броз Тито» (эпи­зод 7). Татьяна Окуневская сама неоднократно объясняла, что роман у нее завязался не с лидером, а с послом Югославии, кото­рый приносил на концерты цветы от имени своего президента, мнившего себя, говоря современным языком, фанатом актрисы. Уязвимо для иронии утверждение: «Сталин отправил под нож ре­прессий гениальных русских футболистов Боброва, Бескова, Фе­дотова» (эпизод 10). Те, кто знает, что в 1952 году была расфор­мирована команда ЦДКА, знает также, что Бесков играл в «Ди­намо», Бобров — в ВВС, а Федотов к этому времени вообще уже не выступал. Саморазоблачительны рассуждения об опасности для России «выйти из договора о неприменении ядерного оружия первой» (эпизод 18). Политический обозреватель не может не

знать, что такого договора в природе нет. Есть одностороннее обязательство, принятое на себя Россией. Военная же доктрина США не исключает нанесение превентивного ядерного удара. Поэтому патетические предостережения автора — знак либо не­профессионализма, либо фарисейства. И так почти в каждом эпизоде.

Вряд ли это сознательные передержки, подтасовки или инси­нуации. Скорее здесь неизбежное при синкретическом/пралоги-ческом мышлении смешение объективного и субъективного, дей­ствительного и желаемого, фактов и мнений. Текст при этом те­ряет в адекватности. Но как в первобытности, так и сегодня «действительность и мощь» синкретического/пралогического мышления не в истинности, а в особого рода динамизме. Ис­пользовав пример гитлеровской Германии, великий Юнг доказал, что теоретически возможно и практически несложно связать острые жизненные проблемы с древнейшими глубинными комплексами и символами и на этой основе возбудить массовый энтузиазм, несгибаемый и саморазрушительный одновременно. При научном подходе мифологический текст выглядит зловеще. Овладевая людьми, негативная мифема может привести к духов­ной прострации и фаталистически покорному поведению («мор-тификации» и «депрессивному раптусу», в терминологии Лифто-на—Ольсона—Ханыкова). А позитивная мифема, овладевая людь­ми, способна вызвать экстатическое состояние и фанатическую активность, отнюдь не безопасную. Но когда требуется задейст­вовать все резервы психики, чтобы выдержать перенапряжение жизни, очень и очень многим людям мифемы практически необ­ходимы, кому как допинг, кому как транквилизатор. Мифологи­ческий текст в массовой коммуникации незаменим. И, значит, журналист должен уметь его делать. Это вопрос прежде всего профессионализма и только потом — таланта или вдохновения.

В анализируемом телекомментарии просматривается несколь­ко специфических приемов производства и продвижения мифемы:

1) предельные обобщения и категорические оценки, возводя­щие ситуацию в ранг глобальной катастрофы, перед лицом кото­рой индивид ощущает бессилие и склоняется к погружению в коллективное бесознательное (эпизоды 2, 11, 18, 20, 21);

2) критика «МЫ-образа» аудитории (эпизоды 4, 9, 10, 16) и «Я-образа» реципиента (эпизод 15) для подавления психического сопротивления и самостоятельной интеллектуальной активности;

3) формирования образа «Рыцаря Надежды»: гений, вождь, светлые силы, то есть абсолютный субъект, единственно способ­ный преодолеть катастрофу (эпизод 5);

4) формирование образа врага (эпизод 12);

5) нейтрализация идейно-религиозных установок аудитории завуалированным кощунством (эпизод 8);

6) апелляция к доинтеллектуальным уровням психики (эпизод 13);

7) удвоение абсурда (эпизод 17);

8) цинизм, дозируемый в расчете на дестабилизацию отдель­ных моральных установок (эпизод 20);

9) активизация рудиментарных механизмов табуирования (эпизод 14);

10) акцентирование в образе автора благородных черт незави­симого журнализма: объективности (эпизод 10), беспристрастно­сти (эпизод 19), принципиальной боевитости (эпизод 12), прони­цательности (эпизод 19), сверхэрудированности (эпизоды 7, 10), общности с аудиторией (эпизод 1);

11) опора на иррациональную «магию слова», смешивающую название и реальность («лютая любовь к сербам»; «далекая Сер­бия»), утверждение и непреложный факт («Советский Союз уби­вал людей когда хотел и где хотел»), обвинение и доказательство («готовы поменять государственный строй России»), деловой со­вет и мистическое 'заклинание («нам бы сидеть тихо и ждать, пока американцы опозорятся»), научный прогноз и роковое про­рочество («в любую минуту ядерное оружие может быть примене­но против нас»), вопрос и ответ («нам сербы дороже собственных детей?»);

12) ускоренный темпоритм подачи информации (за полторы минуты 21 эпизод, десятки переключений, сотни ракурсов, поток ассоциаций, скачка идей), нагнетающий интеллектуальную пере­грузку, снижающий возможности критического мышления, пере­ключающий восприятие на эмоциональный, бессознательный уровень.

Однако странно было бы назвать хоть один из перечислен­ных приемов личным изобретением или авторским достижением В.Л. Все они в той или иной комбинации обнаруживаются в лю­бом мифологическом тексте любого массового средства воздейст­вия. Это универсальная, если хотите, стандартная техника имита­ции и стимулирования синкретического/пралогического мышле­ния. Но тонкость состоит в том, что она продуктивна только в массовом со-творчестве-в-процессе-коммуницирования. И мифе-ма — не крик души журналиста, а магический резонанс аудито­рии. Отсюда следует особое условие, на котором зиждется любое непреходящее достижение журналистики и вне которого даже профессиональное мастерство ущербно. Нужно тонкое понима­ние сцепления глубинных ценностей народной жизни, идейных оснований общества и обыденного существования людей, в чем, собственно, и состоит ментальность аудитории.

Исторически одновременно в трех разных странах антигитле­ровской коалиции вышли три однотипных плаката, каждый из которых стал вехой в мобилизации духовных и физических сил собственного народа и занял почетное место в истории мирового искусства. В оккупированной Франции это был рисунок, призы­вающий добровольцев вступать в ряды Сопротивления. Внизу на переднем плане на фоне солдатского кладбища маленькие силуэ­ты людей с вещмешками и оружием на плечах, уходящих явно не строевым шагом, но друг за другом куда-то вниз. Движение спра­ва налево, как бы в прошлое, если следовать психологической се­мантике пространства. И девиз: «Уходим до рассвета». Идея ко­нечности существования, экзистенционального выбора, не смяг­ченного надеждой, представлена здесь настолько выразительно, насколько это нужно, чтобы подготовить человека жизнелюбивой «галльской» культуры, привыкшего ценить и беречь свое индиви­дуальное существование, к самопожертвованию. В Соединенных Штатах, где люди скептически, а то и с пренебрежением отно­сятся к властям и государственным чиновникам, но чтят от­цов-основателей, пилигримов и пионеров, с плаката направлял на каждого указующий перст традиционный Дядя Сэм, в цилинд­ре и старинном костюме в цвет национального флага: сухой, длинноногий старик с аскетическим лицом и пронзительным взглядом протестантского проповедника. И слоган: «Мне нужен ты!» («I want you!»). А советский плакат активизировал изначаль­ный архетип, соединяющий символы матери и рода: на фоне вздымающихся для отпора трехгранных «русских» штыков матри­архальный образ грозной женщины с сурово сжатыми губами, которая, вскинув левую руку в призывном, словно поднимающем в атаку жесте, правой протягивает каждому для подписи текст присяги на верность. И крупно аншлаг: «Родина-мать зовет!» В сущности, это символическое воплощение той ситуации, когда субъектом выживания становится не индивид, а община, народ, бессмертие которого обеспечивается экстатической готовностью каждого к немедленному самопожертвованию.

Можно найти немало объективных подтверждений действитель­ной адекватности этих символов состоянию духа участников спра­ведливой войны. Французские добровольцы невзирая на лишения пробирались через Иран в Россию, где им обещали дать самолеты, чтобы сражаться с немцами... В США невоеннообязанные физики сами убедили чиновников в необходимости разработать атомное ору­жие, добровольно перешли на казарменное положение и в сжатые сроки сделали необходимые научные открытия... В СССР подвиг Александра Магросова, который «23.02.43 в бою закрыл телом амб­разуру пулеметного дзота гитлеровцев, препятствовашего продвиже-

нию подразделения»30, в оставшиеся до победы два года и два меся­ца повторили — подумать только! — более сотни солдат и офицеров.

Речь идет — и на этом нужно заострить внимание — не о пресловутой «действенности пропаганды», которая в теории — наивна, на практике — кощунственна, а о непреходящих творче­ских достижениях авторов, которые сумели в момент националь­ного кризиса создать мифемы, адекватные психоисторическому состоянию. Все три плаката выполняли одну и ту же обязатель­ную в военное время работу по адаптации человека к экстремаль­ным условиям, связанным с необходимостью принять угрозу на­сильственной смерти как постоянный фактор существования. Но они не были «взаимозаменимы». Каждый из них оптимален толь­ко для своей аудитории и просто непредставим в системе цен­ностных ориентиров любой другой из стран-союзниц. И после общей Победы именно в своей аудитории каждый из них ирони­чески переосмыслялся, как если бы постепенно ослабевало влия­ние магического мышления.

Казалось бы, могучие мифемы, раз уж они сформированы, можно использовать далее как легкодоступный инструмент мани-пулятивного воздействия и стимулятор коллективного самообма­на. Однако все не так просто.

Когда Франция в финале безнадежной колониальной войны (1954—1962) уходила из Алжира, снова зазвучал призыв к добро­вольцам вступать в ряды Сопротивления. Но девиз «Секретной вооруженной организации» (OAS) «Алжир — французский!» по­родил только неосмысленный террор мелких подпольных групп. Неудачная апелляция к великой мифеме не прошла без неприят­ных социально-психологических последствий. Резко обострилась в общественном мнении проблема «черноногих», как стали назы­вать во Франции природных французов, которые несколько по­колений проживали в Алжире, а теперь были выдворены на исто­рическую родину. У одних возникал «комплекс черноногого» — гремучая смесь чувства неполноценности, групповой экспансии и опыта вооруженного своеволия. У других разыгрывалась «фобия черноногого» — не менее гремучая смесь чувства превосходства, местечковых предрассудков и склонности к превентивному мо­ральному террору. Социальная адаптация миллионов людей шла трудно и медленно, а в массовых коммуникациях никак не могли сложиться мифемы, адекватные новому психоисторическому со­стоянию.

В период вьетнамской войны (1964—1973) образ Дяди Сэма уже не мог вдохновлять американскую молодежь. Кто-то публич­но сжигал свою призывную повестку, кто-то разрывал американ-

30 Советский энциклопедический словарь. М., 1981. С. 782.

ский флаг перед зданием Конгресса, кто-то символически дезер­тировал, уезжая за границу, кто-то саркастически наклеивал зна­менитый плакат со слоганом «I want you!» на двери общественной уборной... Чтобы компенсировать «вьетнамский синдром», психо-логам-социотерапевтам позднее пришлось разработать научную программу массового производства мифем, хотя бы в потенции адекватных психоисторическому состоянию нации.

В СССР, словно учитывая американский опыт, в ходе афган­ской кампании (1980—1988) даже не упоминали великую воен­ную мифему, заменив категорию «Родина» идеологемой «интер­национальный долг». Однако люди не смогли принять вульгар­ную подмену. Характерно начало одной из первых подгитарных песен солдат из «Афгана»:

Не в сорок первом под Калугой, Где лес высок,

В восьмидесятом под Кабулом Лицом в песок...

Патетическая мифема войны Отечественной теперь предосте­регала от неуместного энтузиазма и бессмысленных жертв в войне экспансионистской. Парадоксальным образом она снова стала адекватной психоисторическому состоянию социума, но уже как негативная, обращенная против собственного официоза. Возмож­но, в 1991 г. это спасло страну от большой крови. Когда ГКЧП вывел войска на улицы Москвы, очень скоро всем стало ясно, что стрелять они не станут, и коммунистический путч захлебнулся.

Психоаналитик не без оснований может усмотреть в «пере­рождении» мифемы регенерацию древних паттернов тотемизма, который, как известно, не только требовал жертв во славу родо­вого тотема, но и предусматривал в критических случаях ритуаль­ное убийство живого идола и коллективное поедание его мяса, чем восстанавливалось равновесие в отношениях человека и об­щины. Но дело в том, что мифеме незачем перерождаться. Любая мифема изначально амбивалентна. Ее предельное повеление не­сет в себе предельное самоотрицание. Иначе, к примеру, военные мифемы были бы самоубийственны не только для индивида, но и для общины, которая не сможет сохранить жизнеспособность, если потери превысят возможности воспроизводства. Шок такого рода пережила в 1945 г. Япония. Хотя неизбежность военного по­ражения давно уже была самоочевидной, японцы продолжали сражаться с самоубийственным ожесточением, словно людьми командовал тот непререкаемый иероглиф, который современные исследователи с равным основанием переводят и как древнюю экстатическую идиому «Яшма — вдребезги!», и как модерновый

рассудочный парафраз «Сто миллионов погибают славной смертью!»31. Но после атомных бомбардировок роковая мифема была отброшена и солдатами, которые стали сдаваться в плен це­лыми батальонами, и генералами, которые не стали делать хара­кири, а подписали капитуляцию. Это был общенациональный коллапс. За время оккупации в Японии не появилось ни одной группы вооруженного сопротивления. Характерно, что те, кто ни­чего не знал о судьбе Хиросимы и Нагасаки, сохраняли самурай­ский дух. Так, японские солдаты на дальних тропических остро­вах, исчерпав возможности сопротивления, уходили в джунгли, жили как дикари, но в плен не сдавались. В 1999 г. Япония уже как героя хоронила своего солдата, который после разгрома ост­ровного гарнизона в одиночку скрывался в джунглях почти 40 (!)

лет.

Индивид или группа (особенно толпа) в зависимости от ситуа­ции, внутренних установок и силы духа спонтанно отзывается на амбивалентную мифему воодушевлением или паникой, подвигом или дезертирством. И обычно находятся общественные авторите­ты и массовые коммуникации, которые способны не только по­догревать энтузиазм, но и вводить его в разумные рамки. Так, в 1941 г. за воздушный таран летчика представляли к званию Героя Советского Союза, а в 1944-м могли посадить на гауптвахту «за лихачество». Но если какие-то деятели или структуры, безразлич­но соблазном или насилием, безразлично искренне или своеко­рыстно, возводят мифему в ранг закона или догмата, безразлично позитивного или негативного, это всегда приводит к бессмыслен­ным жертвам и жестоким страданиям людей и плохо кончается для общества в целом, какие бы промежуточные победы при этом ни одерживались.

В России после 1991 г. амбивалентную (великую и ужасную) военную мифему сумели четко разделить на две однозначных: по­зитивную (только великую) и негативную (только ужасную). Каждая стала самодовлеющим догматом противоборствующих ли­ний пропаганды. И каждая оказалась гибельной, когда разверну­лась война в Чечне (1994—1996).

Не существенно, что на самом деле думал министр обороны Российской Федерации, когда после бездарной танковой атаки бетонного комплекса ставки Дудаева говорил, что солдаты «уми­рали с улыбкой на устах».

Не существенно, что на самом деле думал уполномоченный Президента РФ по правам человека, когда демонстративно обо-

31 См.: Чугров С. Влияние националистических стереотипов на формирование общественного мнения Японии. М, 1976.

сновался в ставке Дудаева, как живым щитом, прикрывая собой бункер мятежного генерала от ракетно-бомбовых ударов феде­ральных войск.

Существенно, какое эхо разносилось по массовым коммуни­кациям. Объективно это была гражданская психологическая вой­на, из-за которой на порядок увеличивались потери и разруше­ния от боевых действий.

Армия дважды прошла Чечню из конца в конец, но «консти­туционный порядок» восстановлен не был. Официальная полити­ка, можно сказать, потерпела поражение.

Но и то, чего добилась контрофициальная пропаганда, на­звать победой можно только в определенном смысле. Федераль­ные войска из Чечни были выведены. Однако идею «самоопреде­ления» оседлали национал-экстремисты, международные терро­ристы, религиозные фанатики и просто уголовники. Они стали совершать террористические набеги на сопредельные народы, за­хватывать в заложники даже малолетних детей, отрубать головы невыкупленным пленникам, не считаясь ни с какими законами, кроме кровной мести, которая сама по себе и не закон вовсе, а доправовая и даже донравственная форма силового контроля на уровне перехода от животного мира к социальному. Но широко­вещательные акты мести способны привести любое общество к психологической регрессии, то есть к спусканию массового по­ведения на элементарно-биологический уровень. И это вполне реальная опасность для не имеющей внутренних границ феде­рации, где общественная нравственность представляет собой, образно говоря, систему сообщающихся сосудов. Горький лич­ный опыт открывал публицистам истинную натуру тех, кого они романтизировали.

«Идейного мстителя» Шамиля Басаева вся Россия увидела и услышала задолго до кровавого набега на Буденновск в телеочер­ках Елены Масюк. «Идеологическая работа ведется, — доступно объяснял он телезрителям. — Если пришел просто воевать, я его не беру...»32 Но красноречивее слов был «парадный портрет» во весь экран: сумрачный прищур черных глаз, черная волнистая борода, черная вязаная шапочка и огромный «дедовский кин­жал», на треть обнаженный. Дизайнерский образ на уровне луч­ших агитплакатов. И только потом из репортажей других журна­листов станет видно, что красавец-«моджахед» и лысоват, и меш­коват, и мелковат... Елену Масюк в Чечне чтило, казалось, все коренное население. Но когда боевые действия прекратились, ее тоже взяли в заложники и до выкупа держали в тесной земляной яме-тюрьме. НТВ пришлось заплатить бандитам за телезвезду че-

32 «Сегодня». НТВ. 1995. 12 февр.

тыре миллиона долларов. Как говорила потом на пресс-конфе­ренции сама журналистка, поначалу она просто не понимала, как это именно с ней могут так обращаться именно чеченцы, потом надеялась, что Басаев, как только узнает, тут же и освободит и отомстит, потом лишь надеялась на «федералов». Она закончила свое выступление словами: «Это невозможно ни забыть, ни про­стить...»

И была она не одна такая. Российский публицист вообще предпочитает писать о войне только как о народной и тотальной. Над ним самим довлеет великая военная мифема, потому что она все еще волнует воображение, хотя бы как «праздник со слезами на глазах». Поэтому в условиях гражданской психологической войны, когда амбивалентную народную мифему раскололи на однозначные пропагандистские жупелы, слишком многие оказа­лись не в состоянии понять и верно оценить происходившее. Хотя раздавались и предостерегающие речи: «...честнее было бы напомнить друг другу о судьбе Кубы, Анголы, Ливана, Афгани­стана, чьих бойцов вот так же подзуживала "прогрессивная миро­вая общественность", пока не заговорили те же самые деятели о "саморазрушении государств" и "самогеноциде народов"»33. Хотя к этому времени мировая журналистика уже накопила весьма по­учительный опыт.

Когда иракская армия оккупировала Кувейт и Организация Объединенных Наций предприняла вооруженную акцию «Буря в пустыне» (1990—1991), именно благодаря работе средств массо­вой информации локальная война не превратилась ни в тоталь­ную, ни в народную. Еще до начала боевых действий раз­вернулась пропагандистская кампания, направленная лично про­тив Саддама Хусейна, которая морально изолировала Ирак, не нагнетая ненависти к просто иракцам. Все возможности совре­менного телевидения были использованы для наглядной демонст­рации военной мощи ООН, так что телетрансляции CNN напоминали некоторые кадры художественного фильма «Звезд­ные войны», что называется, один к одному. Показывали и раз­рушения, в том числе в жилых кварталах Багдада, но при всем том не утрировались солдатские страдания и не акцентировалось число жертв среди мирного населения. Даже в репортажах из ла­герей курдских беженцев на первом плане телевизионных кадров CNN оказывались не изможденные дети, а бравые американские парни, раздающие гуманитарную помощь. Так презентировалось в массовых коммуникациях «принуждение к миру».

Это, разумеется, тоже мифема. Но мифема войны за прагма­тически осмысляемый всемирный закон и порядок, а не смерт-


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-07-04; просмотров: 253. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.031 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7