Акварельные сказки

Джерард сидел на веранде и курил. Он же бросил? Да, бросил.

Бросишь тут…

Несколько лет Уэй и правда не прикасался к табаку, особенно когда подрастающая Бэндит начала задавать вопросы про дымящиеся белые палочки во рту у мамы. Когда Леди Би стала подростком, он не запрещал ей иногда подымить с мамой по вечерам в те редкие моменты, когда та была дома. Девушка была слишком умной, чтобы злоупотреблять никотином, после не раз услышанных рассказов отца о том, как он бросал.

Хоть кто-то должен подавать пример.

Вот и сейчас он сидел, выпуская дым, слегка запрокинув голову назад, и вспоминал, как он бросал. Неделями ходил обозленный, завидуя дымящим вокруг Брайару и Торо, и, конечно же, Айеро. Все вокруг курили. Он по запаху отличал их сигареты, и мог наверняка сказать, кто прошел за его спиной после очередного перекура.

Снова Айеро.

В доме громко смеялись девочки, проводя время за игрой в X-Box, а отец не хотел мешать. Чтобы не проходить через них, смущая своим присутствием, он обошел дом, войдя через заднюю дверь, и ушел в подвал, в место творческого уединения и одиночества. До одурения пахло акриловыми красками, и вытяжка не справлялась со стойким запахом, пропитавшим каждый предмет.

Творчество не справлялось с образом, пропитавшим каждый уголок сознания.

Моргнула лампочка дневного света под потолком, издавая прерывистый, щелкающе-металлический звук. Он сел за стол, поднимая крышку ноутбука, экран загорелся, спрашивая пароль, который, конечно же, никто и никогда не смог бы подобрать и после тысячи попыток.

Xofrnk
Enter

Топот над головой подсказал, что его Бэндит снова победила, и сейчас спасается бегством от Лили, которая жаждет реванша в бою подушками. Они, несомненно, сейчас переместятся наверх, в спальню, и громко включат музыку, переполненную басами и ритмом. Он улыбнулся, доставая из кармана наушники, прилично перепутанные провода легко поддаются тонким пальцам с короткими, неровно обстриженными ногтями. Он подсоединяет их к ноутбуку, и выбирает музыку под настроение. Длинные списки, пролистывая которые, он вспоминает то, что было пережито под них.

И все, что вытатуировано на чужом теле.

Джерард выбирает Somic Youth. Давно не слушал, но вечер сегодня как нельзя подходящий, когда копия все больше напоминает оригинал.

Манерой смеяться, чуть морщась, показывая немного кривые зубки между растянутых губ, иногда закрывая глаза. Она точно так же не может стоять на месте, играя на гитаре, и пытается петь низким, объемным голосом с едва заметным подрагиванием на окончаниях.

Нет, не то. Сегодня все не то, и не то время даже сидеть. Уэй встает, закрепляя чистый лист на деревянной раме. Он много лет не рисовал акварелью. Он много лет не рисовал, стоя перед мольбертом. Ведь компьютерная графика не требует столько усилий, и глаза не так краснеют. Холодное дерево непривычно, но знакомо зажато между пальцами, и первые утонченные контуры ровно вырисовывают овал лица, выдергивая из услужливой памяти все то, что стиралось временем.

Но так и не стерлось. Ни одна деталь.

Но в новом обличье. С волосами ниже плеч, маленькими кудряшками на кончиках, более тонкими, смоделированными бровями. Нос, прямой, немного вздернутый, и пара веснушек. Губы чуть полнее, и еще полнее, и немного белого сверху. Вот, так лучше. Тонкая шея, и татуировка.

А ведь почти нарисовал скорпиона.

Черт.

Самое время сменить музыку. Джерард почти с ненавистью включил The Smiths, возвращаясь к портрету. Эта девочка ему безусловно нравится. И не только тем, что она так напоминает своего отца. Она сама по себе такая искренняя, живая, откровенно не сводящая взгляда с Ли, и так смотрит, как он сам бы хотел, чтобы на него смотрела его жена, а он – на нее.

Но так на меня смотрел только другой человек.
Плевать, уже забыто.

Измотанный, он опустился в кресло, наблюдая портрет, вышедший из-под его кисти. Он почти живой, как и рисунок. Они смотрят друг на друга, и Лили улыбается капелькам, собравшимся в уголках глаз своего создателя.

Совершенство.

И такой промах – видеть в ней человека, которого и правда слишком много в хрупком женском теле. Она – совсем другая. Она молодая, бесстрашная и влюбленная в его единственную дочь, в его отчаянную попытку вырваться. В плоть от его плоти, продолжение, надежду.

Надежда умерла не последней.

Изумительный портрет, напомнивший о том, что он когда-то рисовал, как настоящий художник, а не комиксовая шлюха. Ведь так его назвала однажды в пылу ссоры борющаяся с послеродовой депрессией Линз? О, он помнил. И это слово тогда относилось не к комиксам, а просто было брошено в дверной проем гримерки МайКем.
И он даже извинился потом перед ней, но не за то, что делал это снова и снова, а за то, что она стала свидетельницей.