Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

О переменах, которые должны бы были последовать в общественной организации и общественной жизни




Мы имеем дело лишь с общими принципами. И хотя при применении этих принципов нужно разрешить некоторые частные вопросы, хотя бы, касательно деления доходов между местным и центральным правительством и т. под., тем не менее все же нам нет никакой необходимости их осуждать. Раз будут установлены общие принципы, и с частностями легко будет справиться*53.

Равным образом, мы не могли бы указать не входя в излишние подробности и всех тех перемен, которые сделались бы необходимыми или возможными, вследствие преобразования, касающегося самых основ общества; тем не менее некоторые из этих перемен в главных чертах я позволю себе отметить.

Между ними заслуживает внимания чрезвычайная простота, которая сделалась бы возможной в деле государственного управления. Собирание налогов, предупреждение и наказание за уклонение от них, учет и контроль доходов, получаемых из великого множества различных источников, составляют теперь, вероятно, три четверти, если не [-314-] семь восьмых, всех занятий правительства, если не считать охранения порядка, содержания войска и отправления правосудия. И таким образом была бы сделана излишней обширная и запутанная часть правительственного механизма.

Подобное же сбережение труда оказалось бы в отправлении правосудия. Множество гражданских дел наших судов возникает из споров относительно права собственности на землю. Дел этих не возникало бы, когда государство признано было бы фактически единственным собственником земли, и лица, занимающие ее, сделались бы просто арендаторами. Развитие нравственности, которое последовало бы за прекращением нужды, повело бы к подобному же сокращению других гражданских дел в судах, при чем сокращение это можно бы было ускорять, принять благоразумное предложение Бентама отменить все законы, касающиеся взыскания долгов и понуждения к выполнению частных контрактов. Повышение заработной платы, предоставление каждому возможности к легкой и приятной жизни, разом уменьшило бы, а вскоре и вовсе устранило бы из общества воров, мошенников и прочих преступников, которых создает неравномерное распределение богатства. И таким образом, отправление уголовного судопроизводства со всеми его принадлежностями: полицейскими, сыщиками тюремщиками и исправительными домами, как и отправление гражданского судопроизводства, перестало бы в такой мере привлекать к себе его внимание. Мы освободились бы не только от множества судей, приставов, писарей и тюремщиков, но и от великой армии адвокатов, которые содержатся теперь на счет производителей; и таланты, расточаемые теперь на судейские тонкости, нашли бы себе более возвышенное применение.

Законодательные, судебные и исполнительные функции правительства бы таким путем в огромной степени упрощены. Да и не думается мне, чтобы государственные долги и постоянные армии, которые исторически являются следствием перехода от феодального к аллодиальному владению землей, надолго пережили такого рода возврат к прежнему взгляду, что земля какой-либо страны общая собственность населения этой страны. Государственные долги легко могли бы быть погашены посредством налога, который не уменьшал бы заработной платы и не задерживал бы производства, и постоянные армия должны бы были вскоре исчезнуть благодаря развитию образования и .независимости среди масс, чему содействовал бы, быть может, также и прогресс в сфере изобретений, придающий совершенно новый вид военному искусству.

Общество приблизилось бы таким образом к идеалу Джефферсоновской демократии, к обетованной земле Герберта Спенсера. Все такого рода упрощения и уничтожения теперешних функций правительства делали бы возможным принятие правительством на себя некоторых других функций, которые в настоящее время еще ждут своего [-315-] признания. Правительство могло бы принять на себя пересылку телеграфной корреспонденции, как и почтовой, постройку и эксплуатацию железных дорог, наравне с устройством и содержанием шоссейных. Бели бы теперешние функции подобные вышеупомянутым могли бы быть допущены без всякий опасений и неудобств, тем более, что и внимание общества, теперь развлекаемое, было бы уже постоянно сосредоточено на них. Стал бы получаться огромный и все возрастающий и возрастающий излишек дохода от обложения земельных ценностей, ибо материальный прогресс, который развивался бы тогда с чрезвычайной силой, все время стремился бы к увеличению ренты. И этот доход, от общей собственности, мог бы употребляться на общее благо, как доходы Спарты. Нам можно бы было и не заводить общественных столов,- в них не было бы необходимости; но мы могли бы устраивать общественные бани, музеи, библиотеки, сады, читальни, концертные и танцевальные залы, театры, университеты, технические школы, галереи для стрельбы, площадки для игр и атлетических упражнений и т. под. Мы могли бы на общественный счет проводить по нашим улицам тепло, свет и движущую силу, также как и воду; садить по краям наших дорог фруктовые деревья; вознаграждать лиц, делающих открытия и изобретения; оказывать поддержку научным исследованиям и тысячами способов направлять общественные доходы на споспешествование усилиям ради общего блага. Мы достигли бы идеала социалистов, но не путем правительственного понуждения. Правительство изменило бы свой характер и сделалось бы правлением великого кооперативного общества. Оно сделалось бы просто учреждением, которое заведовало бы общей собственностью на общую пользу. Можно ли считать это невыполненным? Примите только во внимание те глубокие перемены, которые вызваны бы были в общественной жизни преобразованием, долженствующим обеспечить за трудом его полное вознаграждение; прогнать нужду и страх нужды и дать самому приниженному полный простор развиваться в естественной симметрии.

Рисуя себе возможное будущее нашей общественной организации, мы склонны бываем считать жадность наисильнейшим мотивом человеческой деятельности, считать единственным надежным основанием какой-либо административной системы лишь ту идею, что страх наказания необходим, склонны бываем думать, что себялюбивые интересы могут удерживать людей на пути чести сильнее, чем общий интерес. Ничто однако не может быть далее от истины.

Откуда, спрашивается, возникает та жажда наживы, ради удовлетворения которой люди топчат ногами все чистое и благородное; которой в жертву они приносят все более возвышенное, возможное и в их жизни; которая превращает вежливость в пустую форму, патриотизм в нечто позорное, а религию в ханжество; которая делает зачастую цивилизованную жизнь столь похожей на войну Измаилтян с ее оружием хитрости и обмана? [-316-]

Разве она возникает не из существования нужды? Карлейль где-то выразился, что бедность есть тот ад, которого всего более страшится современный англичанин. И он прав. Бедность есть ненасытный и неумолимый ад, зияющий внизу цивилизованного общества. Ад в полном смысле этого слова. И глубокую истину высказывают Веды, когда мудрая ворона Бушанда говорить орлоносителю божества Вишну, что сама жгучая мука есть удел бедности. Ибо бедность на самом деле есть не просто лишнее, а есть позор, унижение; прижигание самых чувствительных частей нашей нравственной и умственной природы, как бы раскаленным железом; отрицание самых сильных побуждений и самых нежных душевных движений; выдергивание самых жизненных нервов. Вы любите вашу жену, вы любите ваших детей; но разве не легче видеть их умирающими, чем видеть их доведенными до того бедственного состояния, в котором обыкновенно живут обширные классы людей во всех цивилизованных странах? Самая сильная из животных страстей есть та, которая заставляет нас цепляться за нашу жизнь, и тем не менее то и дело люди в цивилизованных обществах подносят яд к своим губам или пистолет к своему лбу из-за страха бедности, а на одного, который делает это, приходится, вероятно, не менее сотни, которые желали бы сделать то же, да удерживаются инстинктивным страхом, религиозными размышлениями или семейными связями.

Вполне естественно, что люди бывают готовы на все, чтобы избежать этого ада бедности. С стремление к самосохранению и самоудовлетворению тут комбинируются более высокие чувства; любовь, как и страх, одинаково побуждают к борьбе. Множество низких, позорных, эгоистичных, хищных или несправедливых вещей делается вследствие стремления избавить от бедности или от страха бедности мать, жену или детей.

Такое положение дел дает начало общественному мнению, которое пускает в ход, как понудительную силу к борьбе ради захвата и защиты, одно из сильнейших побуждений, у многих, может быть, самое сильное побуждение к человеческой деятельности: желание одобрения,- чувство, которое побуждает нас добиваться уважения удивления или симпатии наших собратьев,- чувство всеобщее и инстинктивное. Хотя и искаженное иногда до самых ненормальных проявлений, чувство это однако, всюду можно наблюдать. Оно могущественно как среди самых грубых дикарей, так и среди наиболее высокообразованных членов самого утонченного общества; оно является с первым проблеском разума и остается до последнего издыхания. Оно торжествует над любовью к спокойствию, над чувством муки, над страхом смерти. Оно внушает самые обыкновенные и самые важные поступки.

Дитя, только что начинающее ходить и говорить, делает новые усилия, лишь только замечает, что его маленькие проделки привлекают внимание и возбуждают смех; умирающий повелитель мира собирает [-317-] вокруг себя свои одеяния, чтобы отойти, как подобает царю; китайские матери искалечивают ноги своих дочерей жестокими колодками, а европейские женщины жертвуют своим собственным удобством и удобством своих семейств из-за подобных же предписаний моды; полинезиец, чтобы возбуждать удивлению красотой своей татуировки, спокойно стоит в то время как его мясо рвут зубом акулы; северо-американский индеец, привязанный к столбу, будет выносить самые дьявольские пытки без всякого храбреца, будет издеваться над своими мучителями и подзадоривать их к новым жестокостям. Именно это чувство заставляет охотников идти первыми на приступ; именно оно зажигает лампу бедного учащегося; именно оно заставляет людей изо всей силы напрягать свои мускулы и мозг, мучиться и умирать. Именно оно соорудило пирамиды и сожгло ефесский храм.

Люди восхваляют то, в чем они нуждаются. Какой привлекательной кажется безопасная гавань застигнутым бурею; пища голодному, питье жаждущему, тепло дрожащему от холода, покой усталому, сила слабому, знание тому, в ком пробудились интеллектуальные стремления души. Таким же образом горечь нужды и страх бедности заставляют людей выше всего ценить обладание богатством; сделаться богатым получает то же значение, как сделаться уважаемым, восхваляемым и влиятельным. Наживайте деньги,- честно, если вы можете, но во что бы то ни стало наживайте деньги! Вот урок, который общество ежедневно и ежечасно твердит своим членам. Люди инстинктивно чтут добродетель и истину, но горечь нужды и страх нужды заставляют их еще более почитать богатство и завидовать счастью. Хорошо если вы честный и справедливый человек, и люди будут одобрять вас, но того, кто обманом или несправедливостью приобретет миллион долларов, они будут более уважать и хвалить, тот будет иметь больше влияния, будет встречать более почтения в глазах и устах людей, если не в их сердцах, чем человек, который откажется от миллиона. Вы будете иметь свою награду в будущем; вы можете быть уверены, что имя ваше вписано в книгу жизни, и что вам даны будут белое одеяние в пальмовая ветвь победителя над искушением; но тот имеет свою награду в настоящем. Его имя значится в списке "наших состоятельных граждан"; он окружен заискиванием мужчин и лестью женщин; в церкви ему предоставлено лучшее место, и с особенным почтением относится к нему красноречивый священник, который во имя Христа читает проповедь на тему Евангелия о богаче и Лазаре, и сводит к лишенным значения цветам восточного красноречия грозную метафору о верблюде и игольном ушке. Он может быть покровителем искусств, меценатом писателей; может расширить свои познания благодаря сношениям с людьми образованными, и усвоить изящные манеры, понатеревшись коло воспитанных людей. Своею милостыней он может накормить бедного, помочь слабому, направить солнечный свет в места унынья, а когда его не станет, благородные общественные учреждения [-318-] будут сохранять память о его имени и о его делах. Нет, не в шкуре отвратительного чудовища, с рогами и хвостом, искушает сатана сынов человеческих, но как ангел света. Его обещания касаются не одних только царств сего мира, но также умственного и нравственного превосходства и владычества. Он обращается не только к животным инстинктам, но и к тем чувствам, которые возникают в человеке потому, что он есть более, чем животное.

Возьмите хотя бы тех несчастных "людей с навозными вилами", которых можно видеть во всяком обществе с той же отчетливостью, с какой видел Беньэнь их прообраз в своем видении,- людей, которые давно уже накопили себе богатства достаточно, чтоб бы удовлетворять всем своим желаниям, но которые продолжают еще работать, строить планы, делать усилия, с целью прибавить богатства к братству. Что направило их на путь денежной наживы, так это желание "быть чем-нибудь", более того, желание делать вещи благородные и великодушные. И что удерживать их на этом пути долгое время спустя, после того как всевозможные нужды их уже были удовлетворены, что еще поддерживает в них ненасытную и неотступную жажду, так это не просто сила тиранической привычки, но более утонченные наслаждения, которые доставляет обладание богатством,- чувство силы и влияния, сознание того, что их почитают и уважают, сознание того, что их богатство не просто ограждает их от нужды, но и дает им высокое положение в обществе, среди которого они живут. Вот что делает богатого столь нерасположенным расставаться с своими деньгами, столь склонным наживать еще более.

Против искушений, которые затрагивают таким образом сильнейшие стремления нашей природы, повеления закона и предписания религии могут сделать лишь очень немного; и удивительно не то, что люди эгоистичны, а то, что они не эгоистичны в гораздо большей мере. Что при теперешних обстоятельствах люди еще не более хищны, не более бесчестны, не более эгоистичны, чем она есть, доказывает доброту и энергию человеческой природы, неиссякаемую силу тех источников, на счет которых поддерживается нравственность людей. У всех у нас есть матери, у многих дети, и потому верность, чистота и бескорыстие никогда не могут быть совершенно изгнаны аз мира, как бы ни были плохи общественные учреждения.

Но всего, что проявляет такую салу во зло, может проявить ту же силу в добре. Перемена, которую я предлагаю, уничтожала бы те условия, которые извращают побуждения благодетельные по своему существу, в те силы, которые теперь стремятся разъединять общество, преобразила бы в силы, которые стремилась бы объединять в облагораживать его.

Дайте труду полный простор и его полную награду; возьмите в пользу всего общества тот фонд, который создается ростом общества, и не станет более нужды в опасения ей. Производительным силам дан [-319-] будет выход, и огромный рост богатства обеспечил бы даже за наиболее бедным полное благосостояние. Люди, чтобы отыскать занятие, будут хлопотать не более, чем сколько они хлопочут, отыскивая воздух, которым дышат; и будут заботиться об удовлетворении своих физических потребностей не более, чем лилии полевые. Прогресс науки, успехи изобретений, распространение знаний будет благодеянием для всех.

Когда таким образом не станет нужды и страха нужды, тогда ослабнет и преклонение пред богатством, и люди станут добиваться уважения и одобрения своих собратьев иначе, чем приобретением и выставлением богатства. Таким путем в управление общественными делами и в заведовании общественным достоянием внесено было бы столько искусства, внимания, преданности и честности, сколько возможно встретить теперь лишь в частных предприятиях, и железнодорожные или газопроводные сооружения могли бы тогда эксплуатироваться на общественный счет не только с большей бережливостью и энергией, чем теперь при акционерном хозяйстве, но даже с энергией и бережливостью, возможными лишь при единоличном собственнике. Наградой на Олимпийских играх, вызывавших самые ревностные усилия всей Греции, был только венок из дикой маслины, и из-за клочка ленты люди зачастую выполняют такие дела, к каким не понудишь их никакими деньгами.

Близорука та философия, которая видит в себялюбии главный мотив человеческой деятельность. Она слепа к фактам, которыми полон мир. Она не ведает настоящего и не понимает надлежащим образом прошлого. Случись вам побудить людей к какому-либо действию, и на что вам следовало бы опереться в своем призыве? Отнюдь не на их денежный интерес, а на их патриотизм; не на их себялюбие, но на их сочувствие. Любовь к себе есть, так сказать, механическая сила,- могущественная, это правда; способная давать обширные и разносторонние результаты. Но в человеческой природе есть нечто такое, что может быть уподоблено химической силе; что топит, плавит и поглощает; для чего, по-видимому, нет невозможного. "Все, что есть у человек, отдает он за жизнь свою",- вот любовь к себе. Но в силу более возвышенных стремлений, люди отдают и свою жизнь.

Нет, не себялюбие наполняет летописи народов героями и святыми. Нет, не себялюбие выбивается наружу на каждой странице всемирной истории в ярком блеске благородных подвигов и в мягком свете благотворных деяний. Не себялюбие увело Будду из его царского дома и заставило Орлеанскую Деву взять меч с престола; не оно удержало триста юношей в Фермопильском ущелье, и не оно собрало в груди Винкельрида целый сноп копий; не оно приковало Винсента де-Поля к скамье галеры, и не оно, в Индии во время голода, приводило голодающих малых детей, едва держащихся на ногах, к пунктам помощи с еще более слабыми голодными детьми в руках! Называйте [-320-] это религией, патриотизмом, сочувствием, энтузиазмом к человечеству или любовью к Богу, давайте какие угодно имена, но существует сила, которая побеждает и оттесняет себялюбие; сила, которая есть как бы электричество нравственного мира; сила, рядом с которой слабы все прочие. Всюду, где жили люди, она проявляла свое могущество, и теперь, как и всегда, мир полон ею. Достоин сожаления тот человек, который никогда не видал и не чувствовал ее. Посмотрите кругом. В среде обыкновенных людей мужчин и женщин, среди обычной жизненной заботы и борьбы, в сутолоке шумной улицы и среди грязи, окутывающей нужду,- всюду то там, то тут тьма освещается дрожащими лучами ее мерцающего света. Тот, кто не видел ее, ходит с закрытыми глазами. И всякий, кто смотрит, заметит, как выражается Плутарх, что "душа заключает в себе самой начало доброты, и рождена, чтобы любить, также как наблюдать, мыслить илн вспоминать".

И этой-то силой сил,- которая теперь уничтожается ли принимает искаженные формы,- мы, если пожелаем, можем пользоваться, чтобы усиливать, объединять и облагораживать общество, как пользуемся мы теперь физическими силами, которые некогда представлялись лишь силами разрушительными. И все, что нам нужно сделать, так это только дать ей свободу и простор. Несправедливость, которая производит неравенство; несправедливость, которая среди изобилия мучает людей нуждой или страхом нужды; которая расслабляет людей физически, унижает их умственно и развращает нравственно, только она мешает гармоническому развитию общества. Ибо "все, что от богов, исполнено предусмотрительности. Мы созданы для совместной деятельности,- подобно ногам, подобно рукам, подобно глазным векам, подобно зубам верхней и нижней челюсти".

Есть люди, которым и в голову не приходит подумать о состоянии общества сколь-нибудь лучшем существующего теперь,- которые воображают, что мысль, будто возможно такое состояние общества, когда жадности не было бы более тюрьмы, пустовали, бы, личные интересы были бы подчинены общим интересам, и никто не стремился бы грабить или теснить своего соседа, что мысль эта есть лишь несбыточная фантазия мечтателей, к которым эти практичные люди, с своим шаблонным мозгом, гордящиеся тем, что они знают факты такими, каковы они есть, печатают глубокое презрение. Но люди эти, хоть они и пишут книги, занимают кафедры в университетах и произносят публичные речи,- неспособны думать. Если бы им приходилось обедать в таких кухмистерских, какие встречаются в грязных кварталах Лондона и Парижа, где ножи и вилки привязывают цепочками к столу, то они стали бы считать естественным, неискоренимым расположением человека, утаскивает с собой ножик и вилку, которыми он ел.

Возьмите общество благовоспитанных людей, мужчин и женщин, обедающих вместе. Тут вы не встретите никакой борьбы из-за еды, ни малейшей попытки со стороны кого-либо взять больше, чем его сосед; [-321-] ни малейшей попытки к захвату или вопросу. Напротив, каждый стремится передать своему соседу, прежде чем положить чего-либо себе, предложить другим что получше, скорее чем взять для себя; и случись кому выказать малейшее расположение предпочитать удовлетворение своего собственного аппетита удовлетворению своего собственного аппетита удовлетворению других или как бы то ни было показать себя свиньей или нечистым на руку, как быстрое и тяжелое наказание в виде общественного презрения и остракизма даст понять, насколько такое поведение осуждается общественным мнением.

Все это так обыкновенно, что и не возбуждает внимания и кажется как бы естественным положением вещей. Однако, людям быть не .жадными к беде не более естественно, чем быть не жадным к богатству. Они бывают жадны к беде, когда они не уверены в том, что все будет распределено равномерно и справедливо, и всякому будет дано достаточно. Но когда эти условия на лицо, они перестают быть жадными к еде. Таким же образом в обществе, при его теперешнем складе, люди жадны к богатству, ибо условия распределения настолько несправедливы, что никто не может быть уверенным в том, что он получит достаточно, и многие знают наперед, что они осуждены на нужду. Вот этот-то "дьявол, хватающий последнего", при теперешних общественных порядках, и порождает ту гонку, и борьбу из-за богатства, при которой все соображения справедливости, милосердие, религия и чувствах топчутся под ногами, при которой люди забывают свои собственные души и борятся до самой могилы ради того, чего они не могут взять с собой. Но справедливое распределение богатства избавило бы всех от страха нужды и жадность к богатству уничтожилась бы, как уничтожилась в приличном обществе жадность к еде.

На битком-набитых пароходах, прежних калифорнийских линий, часто бросалось а глаза различие в поведение пассажиров первого и второго класса, которое может наглядно пояснить то начало человеческой природы, о котором идет речь. Пищи на пароходах заготовлялось в изобилии как для первого, так и для второго класса, но во втором классе не было правил, которые мало-мальски обеспечивали бы порядок за столом, и обед превращался бы в свалку. Тогда как в первом классе, где каждому назначено было место и где не могло быть опасения, где каждому назначено было место и где не могло быть опасения, что кому-либо не хватит, не было и того карабканья и опустошения, какое приходилось наблюдать во втором классе. Разница обусловливалась не характером пассажиров, но именно этим обстоятельством. Пассажиры первого класса, переведенные во второй; бросались бы к пище с такой же жадностью, как и пассажиры второго, а пассажиры второго, переведенные в первый, сразу сделались бы приличными и учтивыми. Разница того же рода обнаружилась бы и в обществе, во всей его массе, будь теперешнее несправедливое распределение богатства заменен справедливым. [-322-]

Примите также во внимание факт существования образованного и утонченного общества, в котором все более грубые страсти сдерживаются не силой, не законом, но общественным мнением и взаимным желанием нравиться. И если это возможно для известной части человечества, то это возможно и для человечества во всей его совокупности. Существуют такие состояния общества, когда каждый носит оружие, когда каждый должен быть наготове сильной рукой защищать свою личность и собственность. Если мы оставили уже их позади, то мы можем пойти и еще далее.

Но может быть скажут, что прогнать нужду и страх нужды значило бы уничтожить стимул к труду; люди сделались бы просто лентяями, и такое счастливое состояние общего благосостояния и довольства было бы смертью прогресса. Это старинный рабовладельческий аргумент, что людей может понудить к труду лишь один кнут. Ничто не может быть более неверным.

Нужды могло бы и не быть и все же остались бы желания. Человек есть ненасытное животное. Он только еще вступает на свою дорогу, и целый мир лежит перед ним. Каждый шаг, который он делает, открывает перед ним новые перспективы и возбуждает в нем новые желания. Он есть созидающее животное; он строит, он улучшает, изобретает и комбинирует, и чем больше то, что он делает, тем большего он желает достигнуть. Он есть более, чем животное. Какой бы разум ни сквозил всюду в природе, но нечто ему подобное есть достояние человека. Пароход, движимый своими сотрясающимися машинами, бегущий по волнам, по роду, хотя не по степени, такое же создание, как кит, который плавает в море. Телескоп и микроскоп суть, в сущности, добавочные глаза, которые человек сделал для себя; а нежные ткани и прекрасные цвета, в которые рядятся наши женщины, разве не соответствуют оперению, которое природа дает птицам? Человек всегда должен что-нибудь делать или воображать, что что-то делает, ибо в нем бьется творческий импульс; простой лежебока на солнышке не есть естественный человек, а есть нечто ненормальное.

Лишь только ребенок оказывается в состоянии управлять своими мускулами, как уже начинает выделывать пироги из песка и одевать кукол; его игра есть лишь подражание делу его старших; самые его разрушительные наклонности возникают из желания делать что-либо, из удовлетворения, которое он получает, видя себя выполняющим что-то такое, и никогда не бывает того, чтобы кто-либо стремился к удовольствию ради самого удовольствия. Самые наши увеселения лишь в том случае увеселяют нас, если они являются, или кажутся, изучением или выполнением какого-либо дела. В ту самую минуту, как они перестают затрагивать нашу любознательную или нашу созидавшую способность, они перестают и увеселять. Сказать читателю романа чем окончится рассказ - значит уничтожить в нем интерес; только лишь неизвестность и искусство, связанные с игрой, дают возможность [-323-] картежнику "убивать время", тасуя кусочки картона. Роскошные затеи Версаля были возможны для человеческих существ только потому, что король воображал, будто они входят в круг его дел по управлению государством, а придворные добивались через них новых отличий и крупных пенсий. Люда, которые ведут то, что называется жизнью по моде и в свое удовольствие, всегда должны иметь в виду какой-либо иной объект, а не самую эту жизнь, или они будут умирать от скуки, они поддерживают такую жизнь только потому, что воображают, будто они добиваются положения в обществе, приобретают друзей, улучшают шансы своих детей. Заприте куда-нибудь человека и лишите его занятия, и он должен будет умереть или сойти с ума.

Не труд сам по себе отвратителен для человека; не естественная необходимость трудиться есть проклятие Но лишь труд, который ничего не производит,- усилия, результата которых человек не может заметить. Трудиться изо дня в день, и все же получать лишь безусловно необходимое для жизни, вот что действительно тяжело; вот что похоже на адское наказание заставить человека откачивать воду, чтобы его не затопило, или ступать в мельничном колесе, чтобы его не раздавило. Но избавленные от такой необходимости, люди стали бы работать и сильнее и лучше бы, ибо они стали бы работать так, как указывают им их наклонности, и стали бы замечать, что они действительно делают нечто и для себя и для других. Разве жизнь Гумбольдта была праздная жизнь? Разве Франклин не нашел себе дела, когда он бросил типографию, имея средств достаточно чтобы существовать? Разве Герберта Спенсера можно назвать праздно шатающимся? Разве из-за пищи и одежды писал Микеланджело?

В сущности труд, который улучшает положение человеческого рода труд, который расширяет значение и увеличивает силы, обогащает литературу и возвышает мысль, выполняется не ради приобретения средств к существованию. Это не труд рабов, понуждаемых к работе или кнутом хозяина, или животными потребностями, а труд людей, которые трудятся ради своей собственной цели, отнюдь не для того чтобы получать больше на еду, на питье, на одежду и на хвастовство. А при состоянии общества, когда нужда была бы уничтожена, в огромной степени увеличился бы и труд такого рода.

Я склонен думать, что вместе с тем в результате конфискации ренты предложенным мною способом, было бы то, что и организация труда, всюду, где применяются крупные капиталы, должна бы была принять кооперативную форму, так как более равномерное распределение богатства стоило бы соединять капиталиста и работника в одном лице. Но было бы это так или нет,- не имеет большого значения. Мучения рутинного труда во всяком случае не стало бы более. Заработная плата была бы слишком высока и возможность найти занятие велика, чтобы кто-либо стал подавлять или убивать в себе высшие качества [-324-] своей природы, и в каждом занятии мозг стал бы помогать руке. Труд, даже более грубых родов, стал бы представлять из себя нечто веселое, а стремление теперешнего производства к подразделению не приводило бы более к однообразию и не суживало бы способностей работающего; а было бы облегчено сокращением рабочих часов, переменой и чередование умственных занятий с физическими. При этом не только стали бы утилизироваться производительные силы, теряющиеся теперь даром; не только стали бы прилагаться в полной мере наши теперешние знания, в настоящее время столь несовершенно применяемые; но благодаря подвижности труда и оживлению умственной деятельности, которое при этом должны бы были возникнуть, обнаружились бы еще новые успехи в способах производства, каких мы теперь не можем себе и представить.

Ибо наибольшая из тех огромных растрат, к которым неминуемо ведет теперешний строй общества, есть растрата умственной силы, как бесконечно малы еще все те силы, которые двигают теперь цивилизацию, сравнительно с теми силами, которые ещё остаются в бездействии. Как ничтожно число мыслителей, исследователей, изобретателей, организаторов сравнительно с огромной массой всего народа. А тем не менее, такие люди родятся в изобилии, и только лишь жизненные условия позволяют развиться столь немногим. Разнообразие способностей и склонностей, среди людей есть бесконечно, как я разнообразие их физических особенностей; мы знаем, что из миллиона людей не найдется и двоих, которых нельзя бы было отличить по их внешности. Однако, насколько я в состоянии понимать, разница в естественных способностях людей бывает не больше разницы в их росте или в физической силы. Обратитесь к жизни великих людей и посмотрите, как легко могло бы случиться, что о них никто ничего и не слышал бы. Произойди Цезарь из семьи пролетария; явись на свет Наполеон несколькими годами ранее; вступи Колумб в церковь вместо того, чтобы уйти на море; будь Шекспир отдан в сапожники или в трубочисты, а Исаак Ньютон обречен судьбой на воспитание и на труд земледельческого рабочего; будь Адам Смит рожден углекопом, а Герберт Спенсер принужден зарабатывать себе пропитание в качестве фабричного рабочего; и какую бы цену имели их таланты? Но, скажут, были бы другое Цезари или Наполеоны, Колумбы или Шекспиры, Ньютоны, Смиты или Спенсеры. Это правда. И это доказывает, лишь богатство человеческой природы, как обыкновенная рабочая пчела в случае надобности преобразуется в царицу; так и человек, который мог бы остаться в числе обыкновенных людей, когда обстоятельства благоприятствуют его развитию героем или предводителем, ученым или учителем, мудрецом или святым. Так широко разбросал сеятель семя так сильна производительная сила, развивающая почи и цветы. Но, увы, то каменистая почва, то птицы, то плевелы... И, сколько на одно семя, которое достигает своего полного развития и роста, приходится таких, [-325-] которые останавливаются в росте или вырастают в изуродованном виде.

Воля внутри нас есть конечный факт сознания. Однако, как мало найдется хотя бы у наилучших из нас, в их познаниях, в их положении, даже в их характере, чего-либо такого, что можно бы было целиком приписать им самим; и сколько всего такого, что можно бы было целиком приписать им самим; и сколько всего такого, что можно относить лишь на счет тех влияний, которые формировали их? Найдется ли такой человек, мудрый, ученый, рассудительный, или энергичный, который, случись ему проследить внутреннюю историю своей жизни, не обратился бы, подобно стоику императору, к богам с восхвалением за то, что благодаря тому-то и тому-то, то здесь, то там, ему приходилось видеть благие примеры, до него достигали благородные мысли и ему представлялись разного рода счастливые случаи? Какой человек, зорко следя за собою и достигнув зенита своей жизни, не повторял бы иногда в душе слов сказанных каким-то благочестивым англичанином, когда перед ним вели преступника на виселицу: "Если бы не милость Божия, так и я шел бы так-то". Какое малое значение может иметь наследственность сравнительно с окружающими условиями. Вот этот человек, говорим мы, есть результат тысячелетнего европейского прогресса, а тот вот тысячелетнего китайского застоя: однако отправьте какого-нибудь младенца в сердце Китая, и, если исключить личный уголь и оттенок волос, он, не смотря на свою принадлежность к кавказской расе, вырастет совсем таким же как и окружающие его, будет пользоваться тем же самым языком, иметь те же самые мысли, и обнаруживать те же самые вкусы. Пусть бы леди Вирь-де-Вирь еще с колыбели попала на место какого-нибудь ребенка в захолустье, и дала бы вам кровь сотни графов изящную и образованную женщину?

Устранить нужду и страх нужды, дать всем классам общества досуг, благосостояние я независимость, приличную и приглядную жизнь в обстановке, благоприятствующей умственному и нравственному развитию, значило бы сделать нечто подобное тому, как воду направить в пустыню. Бесплодная степь осталась бы яркой зеленью, и оголенные места, над которыми как будто тяготело проклятие вскоре поросли бы тенистыми деревьями и огласились пением птиц. Таланты, теперь таящиеся, доблести неподозреваемые, выступали бы наружу, чтобы делать человеческую жизнь богаче, полнее, счастливее, благороднее. Ибо в этих круглых людях, забитых в треугольные отверстия, и треугольных людях, вдавленных в круглые отверстия; в этих людях, растрачивающих попусту свои силы в погоне за богатством; в этих людях, превращенных в машины на фабриках или прикованных необходимостью к верстакам и плугам; в этих детях, растущих в грязи, в нужде, в невежестве, кроятся способности высочайшего порядка, таланты наиболее блестящие. И требуется лишь благоприятная обстановка, чтобы они выступили наружу. [-320-]

Подумайте о том, что сделалось бы возможным для общества, когда всем членам его дана бы была такого рода обстановка. Пусть воображение дополнит картину; ее краски слишком ярки, чтобы словами можно было передать их. Подумайте о нравственном возвышении, об умственном оживлении, об общественной жизни. Подумайте о том, как тысячью действий и взаимодействий связываются вместе члены каждого общества, и как при теперешнем положении вещей даже счастливое меньшинство, стоящее на вершине общественно и пирамиды, должно страдать, хотя бы оно и не знало этого, от нужды, от невежества и от нравственной порчи людей, которые образуют ее основание. Подумайте обо всем этом, и тогда скажите, точно ли преобразование, которое я предлагаю, ну будет на пользу каждому человеку, хотя бы даже самому крупному землевладельцу? Разве он не был бы более спокоен за будущее своих детей, оставляя их без копейки при таком положении общества, чем оставляя им самое крупное состояние при теперешнем положении его? И если бы такое общество где-либо существовало, разве он не приобрел бы доступ в него за дешевую цену, отдав все свои владения?

Я проследил теперь до их источника общественную слабость и болезни. Я указал врачующее средство. Я внимательно изучал каждый представляющийся вопрос и заботливо предупреждал возможные возражения. Но проблемы, которые мы рассматривали, в высшей степени каждыми сами по себе, нечувствительно переходят в проблемы еще того более важные,- в величайшие проблемы, каких только может касаться человеческий ум. И я намерен просить читателя, который следовал за мною так далеко, последовать за мною еще далее, в еще более возвышенную область. При этом, однако, я попрошу его сохранить в памяти что в виду малого места, которое остается в тех пределах, которыми должна ограничиваться моя книга, я не могу во всей полноте рассмотреть представляющихся вопросов. Я могу лишь набросить некоторые мысли, надеясь что они послужат читателю как бы вехами для дальнейших размышлений.

*53 Рядом с огромным увеличением производительности труда, которое было бы следствием лучшего распределения народонаселения, получилась бы также огромная экономия и производительной силы земли. Концентрация народонаселения в городах, прокармливающихся на счет хищнической культуры обширных малонаселенных пространств, ведет, буквально к извержению в море элементов плодородия. Как велико опустошение такого рода, можно видеть из тех вычислений, которые сделаны относительно клоачных жидкостей наших городов, и практический результат этого опустошения обнаруживается уже в уменьшенной производительности земледелия на обширных районах. Замечено, что в большей части Соединенных Штатов, земля из году в год все тощает и тощает.

 


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-09-04; просмотров: 228. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.031 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7