ГЛАВА V. Даже Цезарь (как пишет о том Саллюстий, историк, известный своею

Даже Цезарь (как пишет о том Саллюстий, историк, известный своею

правдивостью) не преминул в своей речи, которую произносил в сенате

относительно заговорщиков, упомянуть об этом обычае: «Похищать девиц и

отроков; вырывать детей из объятий родителей; матерей семейств заставлять

терпеть все, что заблагорассудится победителям; храмы и дома грабить;

производить убийства и пожары; наполнять, наконец, все звоном оружия,

трупами, кровью и воплем»*.

Если бы он умолчал в этом случае о храмах, мы бы еще могли подумать, что

враги имели обычай щадить

местопребывания богов. И опасность такого рода угрожала римским храмам не

со стороны чужеземных врагов, а со стороны Катилины и его союзников,

благороднейших сенаторов и римских граждан. Но это-де люди потерянные и

отцеубийцы отчизны...

ГААВА VI

Но зачем нам перебирать множество народов, ведших между собою войны и

никогда не дававших пощады побежденным в храмах их богов? Посмотрим на

самих римлян; вспомним, говорю, и пересмотрим этих самых римлян, которые в

особую славу себе вменяли

Щадить покорных, низлагая гордых,

и которые якобы предпочитали прощать полученные оскорбления, а не мстить

за них. Для распространения своего владычества они разрушили столько и

таких больших, взятых силою оружия, городов. Пусть же прочитают нам, какие

храмы они имели обычай выделять, чтобы освобождать всякого, кто бы в них

укрылся? Или они делали это, но историки о том умолчали? Неужели историки,

специально выискивавшие такое, что могли бы хвалить, обходили молчанием

подобные, по их же мнению, самые блистательные доказательства благочестия?

 

О знаменитом римлянине Марке Марцелле, взявшем славный город Сиракузы,

рассказывают, что он перед штурмом плакал об угрожавшем городу разрушении.

Позаботился он и об охране целомудрия, даже и в отношении врага. Ибо

прежде чем, как победитель, повелел вторгнуться в город, предписал

эдиктом, чтобы никто не чинил насилия над свободным телом. Тем не менее

город был разрушен по обычаю войны, и мы нигде не прочтем, чтобы такой

целомудренный и милостивый полководец дал приказ оставлять

неприкосновенным

того, кто убежал бы в тот или иной храм. А это никоим образом не было бы

обойдено молчанием, нашли возможным умолчать ни о его плаче, ни об

изданном им запрещении оскорблять целомудрие. Фабия, разрушителя Тарен-та,

хвалят за то, что он не захотел обратить в военную добычу кумиров. Когда

писец спросил у него, как он прикажет поступить со статуями богов, которых

было набрано множество, он прикрыл умеренность свою шуткой. Он спросил,

каковы они, и когда ему ответили, что многие из них не только велики, но и

вооружены, он сказал: «Оставим гневливых богов та-рентинцам». Итак, если

плач того и смех этого, целомудренное сострадание первого и шутливо

выраженное благородство последнего не были обойдены молчанием римскими

историками, то как могло бы быть ими опущено, если бы они оказали

каким-нибудь людям пощаду в честь какого-либо из их богов в том смысле,

что запретили бы в каком-нибудь храме совершать убийства и грабежи5