Надо сказать, что он отнюдь не является «адептом» НЛО и не знаком с относящейся к этому явлению литературой (прим. автора).

Здесь и ниже я неоднократно обращаюсь к символам средневекового происхождения, возможно, неизвестным читателю. Необходимые ис­торические сведения он сможет найти в некоторых моих работах, в особенности в: С. G. Jung. Psychologie und Alchemie, 1952 (прим. ав­тора).

ным» существом. Кроме того, это Hermes katachtonios («подземная ртуть») — Дух Земли, излучающий ясность и пылающий жаром, более тяжелый, чем металл, и более легкий, нежели воздух, отравляющий и исцеляющий, змей и орел. С одной стороны это панацея, эликсир жизни; с другой стороны он представляет смертельную угрозу для несведущих. Образованный человек прошлого (в культур­ном багаже которого, кстати, содержалась и алхимическая философия; ее считали даже настоящей «религией лека­рей») нашел бы в анализируемой здесь картине множество скрытых намеков и без труда определил бы ее место в кру­гу своих понятий. Что же касается нас, то подобную кар­тину мы воспринимаем как нечто странное, не поддающе­еся объяснению; наши попытки сравнивать или сопостав­лять ее с другими явлениями тщетны ввиду того расхож­дения, которое существует между сознательной мыслью и бессознательной интенцией.

В картине запечатлена несоизмеримость двух миров, проникающих друг в друга, не соприкасаясь. Сеятель, ко­нечно же, засевает своим огнем землю, но ему безразлично — падают ли «семена» на город или на пустынные окрест­ности; для всех земных существ происходящее остается не­замеченным. Данную картину можно сравнить со сновиде­нием, пытающимся втолковать человеку, что, с одной сто­роны, его сознание существует в разумном и обыденном мире, но с другой стороны, в непосредственной близости от него, возникает ночное и призрачное видение Homo ma­xim us, «человека величайшего».

Рассматривая гигантскую фигуру сеятеля как зеркаль­ное отображение личной психологии автора, мы увидим в ней всего лишь нечто вроде психологического эквивалента брокенского призрака¹. Придерживаясь подобной точки зрения, следует предположить, что художнику присуща мания величия, вытесненная по причине той тревоги, ко­торую она причиняет своему носителю. Вся проблема, таким образом, ограничивается патологическим аспектом, а произведение имеет смысл лишь как «добровольное при­знание» невротика. Тревожная мысль об апокалиптиче-