В селе петушья куролесица,
Морозный дым над ним повис.
Надкушенный покромок месяца
Скупые крошки сеет вниз.
Как вздох — калитки оробелые,
Как трепет птахи в кулаке.
Берёзам снятся ночи белые
Да пенье вёсел на реке.
Берёзам долго, горько страждуя,
До лета время коротать…
А Русь везде, у пня у каждого, —
И злая мачеха, и мать.
НАБАТ
Стихи о войне
* * *
Льву Григорьеву
Ты меня прости: без слёз тебя оплакал.
Умирали избы, ночь горела жарко.
На броне поверженной германская собака
Вскинув морду в небо, сетовала жалко.
Жахали гранаты, дым кипел клубами,
Голосил свинец в деревне ошалелой.
Ты лежал ничком, припав к земле губами,
Насовсем доверясь глине очерствелой.
Вот она, война: в свои семнадцать вёсен
Ты уж отсолдатил два кромешных года...
Был рассвет зачем-то ясен и не грозен:
Иль тебе не больно, вещая природа?
* * *
Я помню горестную ночь,
Тротила адскую работу,
Вконец измученную роту,
Невластную земле помочь;
Сорвавшуюся с цепи смерть,
Бездомных беженцев, обозы
И тучи лютых бомбовозов —
Огня и крови коловерть;
Совсем последний эшелон,
Крик паровоза, крик прощальный, —
Последний, долгий, погребальный;
Оставленных бездонный стон.
О как был черен тот рассвет,
Когда на русском полустанке
С крестами зарычали танки:
Пощады нет. Спасенья нет.
Я вижу, вижу, как сейчас,
В дымище бурую лавину,
Чужого рыжего детину,
Его налитый кровью глаз.
Метались люди, как в бреду,
Рыдало солнце в низком небе,
Плясал огонь в созревшем хлебе,
Рубили яблоню в саду.
Цвели поля — всё прах и тлен,
Был тихий кров — торчат лишь трубы,
Любило сердце, пели губы —
Теперь кругом тоска и плен.
Умолк до времени напев.
Остался в сердце только гнев,
Непримиримый, жгучий, грозный, —
Враг это понял слишком поздно.
И мне мерещится доныне
Ребёнок, втоптанный в песок,
Забитый трупами лесок,
Распятый дед, как Бог, на тыне.
Они велят:
— Ты расскажи,
Как бушевали сталь и пламя:
Пусть сохранит бессмертно память
Всю боль, всю маету души.
Чтоб смерч не отнял тишины,
Пусть видят люди, помнят, знают,
Да никогда не забывают
Они об ужасах войны.
БУРЯ
Разгуделась придорожная струна
Поразохался корявый березняк.
Ой, душа моя, родная сторона, —
Засугробленный ухабистый большак.
На отшибе сиротеет деревцо,
Горько горбится часовня на юру,
Хлещет снег разбушевавшийся в лицо, —
Стынут жаркие просторы на ветру.
Здесь вороны оголтелые кричат,
Кружат коршуны, бросая сердце в дрожь
Ошалелый, неуёмный снегопад,
Наше солнце всё равно не заметёшь.
Не сумевших от беды тебя спасти,
Мать-отчизна, полонённая врагом,
Ты прости своих сынов! Прости! Прости!
Для тебя на всё готовы: Мы идём!
ПЕРЕХОД
Тимофею Егорову
У кромки старуха-осина
Хохочет, хохочет навзрыд.
Вязка ты, псковская трясина, —
И лось не опустит копыт.
К тебе и глухарь отощалый
По клюкву не смеет летать;
Кабан — вездеход одичалый —
Обходит пропащую гать.
Здесь — прямо, и справа, и слева —
Стоглазая целит напасть,
Бурчит её чёрное чрево,
Разинута красная пасть.
И нету нам выбора. Нету.
И можешь не можешь — иди.
— Судил Бог болотину эту —
Пять вёрст в киселе до груди!.. —
Глумится ноябрьская стужа,
А избы, как май, далеки.
— Подсумки притягивай туже:
Патроны мочить не моги!
— Эй, зяблики, грейсь от заката,
Лечебных грязей не корить... —
Да кто ж вы такие, ребята?
Да как же России не быть!
В ПЕРВУЮ ТИШЬ
Замри у спалённой опушки,
Ничуть не боясь, подыши.
Грохочет!.. — да это лягушки.
Крадётся!.. — Так то ж камыши.
Взывают нещадные трубы!.. —
Не рвись: гомонят журавли.
Над лесом багровые клубы!.. —
Заря доспевает в дали.
Стенанья протяжные, вдовьи!.. —
Ведь это неясыть поёт.
И полнится синею кровью
Раскиданный паводком лёд.
И месяц линём неторопким
Полощется в полном пруду.
И станешь ты тихим и робким,
Зачем-то с собой не в ладу.
Зачем-то к траве равнодушной
Прижмёшься холодной щекой,
Как в смерче сгоревшем, послушный,
Вздохнёшь, что совсем не такой.
Ах, как мы отвыкли от весен!
Ах как мы без них не могли!..
Копейки сиреневых блёсен
На рыжую глину легли.
Восход, желтоперая птица,
Смеётся за чёрным бугром...
И весело вдруг загрустится,
И горькое вспомнишь добром.
