Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Бурый мишка 9 страница




Если это ожидание и неизвестность подорвут мое здо­ровье помимо моей воли, я знаю, что ты еще больше будешь любить своего бедного поэта, который был поражен мол­нией и на которого молния продолжает медленно падать. Заплатим же за то, что мы были слишком счастливы. Это дорого, но не слишком, когда я думаю о наших с тобой кани­кулах.

От тебя я жду мужества, это главное. Ты — жизнь, сила, радость, ничто не может тебя сломить.

Я никак не могу расстаться с этим письмом. Мне ка­жется, что я сомнамбула, что я придумал все это и что я найду тебя уснувшим под твоими маленькими звездочками. Я еще верю в чудо. Обнимаю тебя».

 

После этого письма вахмистр не переставал приносить мне новые. Иногда я получал от Жана три, четыре письма сразу. Поскольку Жан просил всех друзей писать мне, случа­лось, что на поверке мою фамилию выкрикивали двадцать раз кряду. Мне было неловко перед товарищами, многие из них совсем не получали писем. В конце концов я попросил, чтобы мне отдавали письма отдельно. Мою просьбу удовлетворили.

 

«Мой Жанно!

Я самый счастливый человек в мире. Существуют ли счастливые люди? Нас с тобой не может разлучить даже конец света. Это великая загадка. На следующий день после того ужасного дня я почувствовал удивительное спокой­ствие. Это была чудесная уверенность в том, что наши сердца, твое и мое, бьются, как волны, набегающие друг на друга. Это были волны нашей любви, поющие в тишине. Слава — ничто рядом с любовью. Наша слава в нашей люб­ви.

«Я счастлив, что люблю тебя». Эта твоя маленькая фраза стоит того, чтобы дорого заплатить за нее. Благо­даря ей я могу примириться с этой драмой и с этим тупи­ком, в который мы попали.

Мне жаль равнодушных людей, которым не дано лю­бить всеми силами души.

Твой Жан».

«Любимый Жанно!

Я только что был у Коко. Она получила от тебя письмо и просила меня переехать к ней, чтобы мы могли вдвоем го­ворить о тебе. Так что я соберу чемодан и буду ночевать в «Рице». Ты можешь писать мне туда. Но я все равно буду заходить домой, чтобы пройтись по комнатам, я не могу отказаться от этого счастья. Это письмо не в счет. Я на­пишу тебе сегодня вечером из «Рица». Пережить этот дурной сон можно только ради тебя, ради нас, ради твоего сундучка со стихами. Нужно жить ожиданием чуда и мо­лить наше небо».

«Суббота.

Мой Жанно!

Не могу удержаться и не написать тебе еще несколько строк. Я только что виделся с твоей мамой. Ты, конечно, догадываешься, о ком и о чем мы говорили. Я не могу поки­нуть нашу квартиру. Квартира — это ты, это твоя от­крытая комната, это дверь, под которую я просовывал стихи. Жанно, будем мужественными и терпеливыми. Небо нам помогает и защищает нас. Наше небо. Потому что у нас одно небо на двоих, и это небо нас не покидает. Я обожаю тебя».

 

Я нашел маленькую собачонку-метиса типа фокса, похо­жую на ту, что изображают на пластинках «Голос его хозяи­на», белую, с черным пятном на левом глазу. Я назвал ее но­мером нашей роты — 107-й. Ей было около трех месяцев. Я надел ей красный ошейник, а хозяйка отеля сшила ей го­лубой костюмчик. Эта собачка так привязалась ко мне, что я не мог оставить ее ни на секунду, потому что она тут же на­чинала скулить. Мне разрешали брать ее в машину. Солдаты ее обожали и в который раз прощали мне мои привилегии.

В Париже Жан предпринимал отчаянные попытки полу­чить пропуск, чтобы приехать ко мне, и уговорить кого-ни­будь отвезти его.

Коко Шанель заставила всю свою фирму работать на нашу роту: шить плащ-палатки, вязать свитера, перчатки. Все это Жан должен был привезти в первый свой приезд.

 

«Мой Жанно, да поможет нам наша звезда, чтобы я смог приехать в воскресенье, как Дед Мороз. Если мне это не удастся, я буду очень огорчен, но ты поймешь, что это не по моей вине, и ты сделаешь невозможное, чтобы при­ехать и забрать подарки. Коко просто молодец. Все в вос­торге от одеял, которые она сшила для вас. Они не похожи на те, что вам обычно посылают. Она хочет, чтобы у вас были такие накидки и шерстяные шлемы, которые ей са­мой было бы приятно носить, — двойные, не щекочущие и сохраняющие тепло, даже если намокнут. Надеюсь, офице­ры будут в восторге от того, что она им приготовила.

Прижимаю тебя к своему сердцу».

В конце концов Жану пришлось ехать без пропуска. Дру­зья отказались его везти, опасаясь неприятностей. Он при­ехал с Виолеттой Моррис*, которая была за рулем. По ее на­стоянию ей отрезали груди, поскольку, как она утверждала, они мешали ей при вождении машины. Она носила корот­кую стрижку и мужскую одежду. Мне сообщили, что при­ехали Жан и мой брат. Они приняли Виолетту за моего бра­та.

 

* Виолетта Моррис была гонщицей.

 

Виолетта уехала обратно. Жан остался в «Отель дю Коммерс», в котором я жил. Обратно он возвращался поездом.

Несмотря на огромные трудности, Жан приезжал ко мне каждое воскресенье. Его письма расскажут лучше меня о нашем счастье.

«Жанно, я видел счастье на твоем лице, а ты видел счас­тье на моем. Нет ничего прекраснее нашей звезды! Ничего чище, ничего необычней. Я не думаю, что дьявол осмелится встать между нами в воскресенье и преградить мне путь. А если это случится, я вновь обращусь к небу, и оно придет нам на помощь.

Мой Жанно, я ложусь, чтобы мечтать о нас, я прижи­маю тебя к своему сердцу».

«Вторник.

Жанно, не удивительно ли, что я могу признаться посре­ди этой великой катастрофы: я совершенно счастлив?

Я начинаю думать, что наш добрый Бог создал в этом безумии, из этого безумия нечто совершенное. Все — ком­ната наверху, комната внизу, синяя лампа, розы, заря — представляется мне шедевром, чудом без малейшего изъя­на. Лица твоих товарищей казались выгравированными на медалях, потому что улыбки этих незнакомых лиц отра­жали твою доброту, твою приветливость, твое очарова­ние.

Мой Жанно, я горжусь тобой, собой, нами. Это наша тайна.

Едва осмеливаюсь признаться в таком счастье посреди Вселенной, залитой слезами. А за окном поезда вижу твое лицо, устремленное ко мне, казавшееся самым прекрасным в мире портретом. Если кто-то прочитает это письмо, может сказать, что в нем отразилась вся легкомысленная и великолепная Франция. Франция сердечная и серьезная в своей радости. Я обожаю тебя».

 

Жан привез шотландские пледы с фирменным знаком Шанель, свитера, шерстяные шлемы, перчатки, индивиду­альные термосы, сигареты. Вскоре стали приходить целые фургоны с вином, теплыми вещами и сигаретами.

Коко Шанель на этом не остановилась. Она узнала, кто из солдат женат и имеет детей, достала их адреса и послала на Рождество игрушки, платья, свитера, украшения. Она по­сылала женам и детям подарки от имени их мужей и отцов. Узнав у меня фамилии солдат, которые не получали писем, она решила и им сделать сюрприз, что стало причиной не­большой драмы. Один солдат, получивший посылку, побла­годарил свою жену, думая, что посылка от нее. Жена реши­ла, что у мужа есть любовница. Бедняга пришел ко мне и стал расспрашивать, не я ли послал эту посылку.

— Умоляю тебя сказать мне правду.

И он рассказал о своем несчастье. Мне пришлось сознаться. Разумеется, тут же об этом узнала вся рота. Сколько я ни объяснял, что это сделала мадемуазель Шанель, все благодеяния приписали мне.

Я стал в некотором роде «неприкасаемым», причем до такой степени, что однажды вся рота объявила забастовку, чтобы добиться отмены грозившего мне наказания. Вот эта история.

Естественно, что некоторым из своих товарищей я отда­вал предпочтение. Среди них старший сержант метеослуж­бы Люсьен Валле. Мы часто проводили время вместе. Он хорошо выполнял свою работу, но военная дисциплина да­валась ему нелегко.

Однажды офицеры намекнули мне, что мне больше при­стало проводить время с ними, а не с Балле. Я дал им по­нять, что предпочитаю общество солдат и старшего сержан­та их компании. Через несколько дней меня предупредили, что полковник недоволен тем, что в нашей роте гражданс­кая машина, и приказал ее убрать.

В одно из воскресений с Жаном приехал мой брат. Он перегнал «Матфорд» в Париж. Я стал водителем военной машины.

У нас со старшим сержантом была привычка «сматывать­ся», то есть тайком ездить в Париж. Я ездил повидать Жана, а Валле — свою семью и любовницу. Теперь мы брали ар­мейскую машину. Возвращались рано утром, до поверки. Но однажды был сильный туман, я попросил Валле сесть за руль, думая, что он водит машину лучше меня. В том, что это не так, я убедился, когда мы оказались в канаве. Мы ни­как не могли вытащить из нее машину. Пришлось остано­вить грузовик, который вытащил нас с помощью троса. Машина была более чем помята. Мотор работал, но при каж­дом повороте приходилось вылезать из машины и припод­нимать ее, чтобы вернуть на дорогу.

Около восьми часов утра мы нашли открытый гражданс­кий гараж, где нам выровняли вмятины, но вернуть машине прежний вид не удалось. Нужно было видеть эту бедную машину!

Мы вернулись в роту в девять часов вместо шести. Меня вызвал к себе лейтенант. Я оставил машину у КП. Вхожу в кабинет.

— Где вы были?

— У себя в комнате.

— Нет, вас там не было. За вами посылали.

— Во сколько?

— В восемь часов.

— Каждое утро я ухожу в шесть часов делать зарядку.

— Ладно. Где машина?

— У двери.

— Нужно ехать.

— Хорошо, господин лейтенант.

Увидев совершенно покореженную машину, он спросил:

— У вас была авария?

— Нет, господин лейтенант.

— Как нет? Да взгляните же на нее!

— Да, господин лейтенант.

— Да! Вы признаете, что у вас была авария?

— Нет, господин лейтенант.

— Вчера вечером машина была в нормальном состоянии. Да посмотрите же на нее, черт побери!

— Она всегда была такой, господин лейтенант.

— Вы что, принимаете меня за дурака?

— Нет, господин лейтенант.

— Итак?

— Итак, она всегда была такой, господин лейтенант.

С моей стороны было глупо отрицать очевидное. Но, от­рицая все, я избегал других вопросов, на которые мне не хо­телось отвечать. Меня посадили в «тюрьму», вернее, взяли под стражу, поскольку специального здания тюрьмы не было.

За несколько дней до этого события один солдат сломал ручку дверцы этой самой армейской машины. Решив, что это произошло по моей вине, наказали меня. Я безропотно принял наказание, но виновник сам признался. Все, не ис­ключая офицеров, решили, что я снова кого-то выгоражи­ваю. Мои товарищи устроили забастовку, требуя выпустить меня из-под стражи. Это всего лишь одно из многочислен­ных доказательств их дружбы.

В день демобилизации офицеры спросили:

— Теперь вы можете сознаться, кто разбил машину?

Я ответил улыбаясь:

— Дело в том, что она всегда была такой.

Но это произошло гораздо позже...

Пока что мы в Мондидье. Это было еще до истории с ма­шиной. У меня украли моего маленького 107-го. Я был безу­тешен. В свой очередной приезд Жан подарил мне другую собаку, трехмесячную немецкую овчарку, которую я тоже назвал 107-й. Вскоре мы отбывали из Мондидье в Ами, это также в Сомме. Ами находится совсем рядом с Тиллолуа. Мы проходили через этот городок, направляясь к месту но­вого расквартирования. В Тиллолуа очень красивый замок XVI века. Офицеры обожают замки. Они решили остано­виться здесь.

Нас встретила хозяйка — пожилая дама в чепце. Увидев меня, она воскликнула: «Жанно!» и бросилась меня обни­мать.

Откуда эта дама знает меня? Наверное, это одна из знако­мых Жана, которую я, как обычно, не узнал.

— Жанно, вы здесь у себя. Приходите, когда хотите. Если хотите здесь ночевать, питаться — будьте как дома.

— У вас хотели бы остановиться офицеры.

— Ни в коем случае. У них есть ордер на реквизирование помещения?

— Нет.

— В таком случае меня не заставят их поселить.

Мы покинули замок. Хозяйка отпустила меня, взяв слово вернуться. Мои офицеры недовольны. Это стало началом ухудшения наших отношений.

В Ами я снимал комнату с ванной, за которую платил сам. Машину у меня забрали. Я проводил дни за чтением, писал или рисовал у себя в комнате, навещал Терезу д'Эннисдаэль в ее замке, где меня шикарно принимали. Жан приезжал туда на выходные. Часто там бывали английские офицеры. На Рождество хозяйка дома — «Дама в чепце» — устроила большой праздник в нашу честь. В конце ужина англичане запели «Марсельезу». Тереза побледнела. Накло­нившись к Жану, она сказала:

— Как, эта революционная песня у меня!

Все ее предки были обезглавлены в 93-м под звуки этого гимна. Что касается меня, я жил как в сказке. Вечера в зам­ке, чепчик Терезы, отличавшиеся простой элегантностью залы, комнаты и такой успокаивающий огонь больших ка­минов. Если не считать ужина с английскими офицерами, мы почти не ощущали, что идет война...

Жан так же, как это было в Париже, писал ночью стихи, которые я находил утром в своих «башмаках»*.

 

* Намек на рождественские подарки, которые дети находят в «баш­маках», поставленных с вечера у камина.

 

В ночь Рождества явится Ангел,

Чтоб дать тепла тебе и мне,

Ибо он, как саламандра,

Может танцевать в огне.

 

Часто стихи перемежались рисунками.

 

Комната Элианы*

 

Мы все трое тихо дремлем,

107-й, Жанно и я.

Сон — прекрасная поэма,

Если рядом спят друзья.

 

Ангел наш, легко принявший

Вид огня в честь Рождества,

Белые одежды снявши,

Сна сплетает кружева.

 

Он на нас навеет негу,

В злато обратит бревно.

Ангелы же за окном

Все из мрака и из снега.

 

Ангел, я к тебе с мольбой:

Пусть окончится война,

Не нужна нам трем она,

И в душе у нас покой.

 

* Элиана — сестра Терезы д'Эннисдаэль.

 

 

* * *

Мой Жанно, мой любимый, мой сын,

Из груди сердце выскочит, верно,

Ибо знаю, ко мне мчишься ты

Из Ами в Тиллолуа, чрез Бёврень.

Как тебе удается, мой друг,

И солдатскую лямку влачить

В Сомме, где так тоскливо вокруг,

И быть светочем в этой ночи?

 

* * *

Проснулся я к жизни, а значит, к любви,

В тот день, когда повстречал я Жанно,

И рядом теперь лежат, как одно,

У камина туфли — его и мои.

 

 

Крик в пустоту

 

Все нас с тобою разделяет,

И все ж навеки мы вдвоем.

Сто клятв твоих в моем кармане,

Мои же носишь ты в своем.

 

И пусть повсюду катастрофы,

На почте письменный завал,

Тебе шлю огненные строфы —

Любви своей девятый вал.

Мой новый 107-й заболел. Жану пришлось отвезти его в Париж для лечения. Ветеринар привязался к нему и попро­сил разрешения оставить его у себя.

С тех пор как я перестал быть водителем, в роте не зна­ли, что со мной делать. Никаких нарядов, никакой работы мне не поручали. Я был неприкосновенной личностью. Мои товарищи не разрешали меня беспокоить.

Однажды меня вызвал офицер.

— Вас переводят на другую работу, —сказал он. — Вы отправитесь в Руа, на колокольню. Это самая высокая точка в окрестностях. Будете наблюдателем. Ваша задача — сооб­щать по телефону, когда появятся немецкие самолеты.

И вот я устроился со своей походной кроватью в боль­шом квадратном помещении самой высокой башни в де­ревне, как раз под колоколами, звонившими каждые чет­верть часа. Колокольня была высотой, думаю, метров ше­стьдесят. Я поднимался туда по винтовой лестнице из че­тырехсот пятидесяти ступенек. Было маловероятно, что я отличу немецкие самолеты от французских. Как я говорил, у меня очень слабое зрение, и я не знал, как выглядят те и другие.

На вершине колокольни был довольно широкий балкон. На балюстраде черной краской я нарисовал немецкие само­леты, чтобы облегчить себе задачу. В свою «жилую» комна­ту я принес керосинку, отвел уголок для кухни, отделив его от остальной части ширмой собственного изготовления, ку­пил ткани, чтобы прикрыть походную кровать, из бутылей сделал лампы. На стены повесил фотографии Шанель, Жана, рисунки. Из ящиков смастерил письменный стол. На­конец, я пригласил Терезу д'Эннисдаэль на чай. Она вска­рабкалась по четыремстам пятидесяти ступенькам в сопро­вождении своего сенбернара.

Чтобы сократить количество подъемов на башню, я дого­ворился с рассыльным из булочной напротив церкви. Я спускал на веревке корзину, в которую клал список поку­пок и деньги.

По утрам я принимал душ в городской бане. Когда пого­да улучшалась, загорал на вершине своей колокольни. Жи­тели Руа, которым было любопытно увидеть актера с коло­кольни, часто добирались до моего гнезда. Заслышав шаги, я поспешно одевался, чтобы меня не застали совершенно голым.

Ивонна де Бре подарила мне радиоприемник, редчайшую в то время вещь. Это был один из первых транзисторных приемников, конечно, американский, его можно было ку­пить в магазине «Технические новшества». Я звонил по те­лефону девушкам, работницам почты в Руа, и клал трубку на радиоприемник, таким образом они могли слушать музыку. Благодаря этому девушки-телефонистки питали ко мне сим­патию. И когда я просил соединить меня с номером Жана в Париже, меня соединяли, предупреждая, чтобы я не гово­рил, где нахожусь (они знали военные правила!).

Но Жан спросил, где я...

— Я не могу тебе сказать.

В этот момент колокола стали отбивать полдень. Прихо­дилось кричать, чтобы услышать друг друга, и этого еще было недостаточно! Когда колокола замолкли, Жан сказал:

— Я понял, где ты находишься.

Я почти не видел немецких самолетов. В любом случае, в моей роте не было ни зенитной батареи, ни эскадрильи. Если я просыпался ночью, то звонил в роту, чтобы там дума­ли, будто я дежурю, и сообщал:

— Вижу немецкую эскадрилью. Однажды мне ответили:

— А нам какое дело?

Как-то утром я, как обычно, спустился принять душ и увидел хозяев с узлами и чемоданами.

— Мы уходим, — сказали они, — немцы в пяти километ­рах, в Аме.

Я не поверил и сказал им об этом. Но они все равно ушли, а вместе с ними ушли все жители деревни. Торговцы оставили мне ключи от своих лавок:

— Берите все, что хотите, лучше пусть все достанется вам, чем немцам.

В бакалее напротив церкви было все: масло, консервы. Но мне придется подниматься и спускаться по четыремстам пятидесяти ступенькам, потому что булочник уехал вместе с остальными, оставив свой велосипед. Со своей колокольни я вижу, что он стоит у него во дворе.

Я остался один в маленьком пустынном городке, с бро­шенными кошками и собаками. Такое впечатление, что я гу­ляю по заколдованному городу. Но вскоре колдовство сменя­ется кошмаром: через, деревню шли французские войска — беспорядочная толпа оборванных усталых солдат. Они, ви­димо, идут на отдых...

Пехотинцы заметили меня. Несколько человек направи­лись ко мне, схватили за шиворот.

— Ты, сволочь, летчик, какого дьявола ты здесь дела­ешь? Где ваши чертовы самолеты?

— Видишь ли, я простой солдат, как и ты, и у нас нет са­молетов.

Они ушли.

Я оставался один еще три или четыре дня. Наконец по­явились самолеты, в довольно большом количестве. Хотя они летели очень низко, ниже вершины моей колокольни, я не мог распознать их национальной принадлежности, я и правда очень близорукий. Но когда они принялись бом­бить все вокруг, выбрав в качестве оси мою колокольню, я понял, чьи это самолеты. Тогда я, как безумный, начал танцевать и вопить, словно краснокожий. Я знал, что на­хожусь в безопасности, раз моя колокольня является осью. Кроме того, я вовсе не похож на военного, поскольку я разделся догола. Я видел, как они убивают уже мертвый город. Я танцевал. Не знаю, почему, но я был охвачен не­понятной радостью: радостью быть вне опасности, радос­тью быть единственным зрителем и еще радостью, что мог сказать: «Я видел немецкие самолеты, на этот раз я в этом уверен». Я танцевал. Потом бросился к телефону предупредить роту. Телефон отключен. Зачем я здесь? Принес ли я хоть какую-то пользу? — спрашивал я себя. Во время бомбежки я не испытывал страха. Неужели мне удалось окончательно побороть его? В глубине души я по­нимал, что ничем не рисковал тогда. Я поднялся на верши­ну своей колокольни, на бетонный крест и, стоя на нем, стал считать до шестидесяти, мне не было страшно. Я мог вернуться в свою роту.

Я натянул брюки, рубашку небесно-голубого цвета из «Трудных родителей», взял велосипед булочника и поехал. В роте меня встретили вопросом:

— Какого дьявола вам тут нужно? Немедленно возвра­щайтесь на свою колокольню!

Пришлось возвращаться. Навстречу шли наши войска. На меня смотрели с подозрением. Я взобрался по своим че­тыремстам пятидесяти ступеням, лег на кровать. На лестни­це послышался сильный шум. Я увидел направленные на меня ружья. Понимаю, что меня приняли за шпиона. Сме­юсь. По лицам солдат ясно, что они не очень-то мне верят.

— Входите, не бойтесь, — сказал я. —- Я здесь один, я наблюдатель на этой колокольне.

Они решили, что я буду отсюда подавать сигналы нем­цам. Тогда я показал фотографии Кокто, Шанель, нарисо­ванные мною самолеты, свою кухню. Предложил выпить и взять любые консервы, которые им понравятся. Они ушли очень довольные.

Через некоторое время из роты за мной прислали грузо­вик. Я всегда удивлялся, что обо мне не забыли. Я прибыл в роту в тот момент, когда был получен приказ об отступле­нии, если только офицеры сами не решили бежать. Мы от­ступали. Солдаты шутили: «Вперед, до испанской грани­цы». Нельзя было сказать вернее: мы почти дошли до нее.

Я не успел проститься с графиней. Но со своей колоколь­ни я видел, что ее замок не пострадал. Он был разрушен позже, во время других бомбежек.

Замок славной графини уже подвергался разрушению во время войны 1914 —1918 гг., а она сама была задержана как шпионка. Единственный сохранившийся в замке туалет на­ходился вверху уцелевшей башни. Свет, который там зажи­гался во время кратких пребываний, приняли за сигналы.

Тереза восстановила замок из камней крепостной стены после войны 1914 —1918 гг. Ей пришлось восстанавливать его еще раз в 1945 году.

 

Первая остановка — Компьенский лес. Я увидел привязан­ную к дереву собаку, которая сидела, навострив уши, и смот­рела на меня. Любовь с первого взгляда — у меня к ней, у нее ко мне. Я подошел. Меня пытались остановить, потому что собака выглядела злой. Она оказалась самой славной со­бакой в мире. Я отвязал ее, выбросил веревку. Больше мы не расставались. Мы перепробовали все клички. Гражданские знали ее. Она принадлежала жителям Компьеня и звалась Лулу. И правда, она откликалась на эту кличку. Я назвал ее Мулу. В первый вечер она спала возле меня в маленькой па­латке, которую мне прислала Ивонна де Бре. Она рычала, как только кто-то приближался. Я уже был ее другом.

Мои товарищи полюбили ее и не переставали выказы­вать мне свою дружбу, но я уже писал об этом выше. Зато мои отношения с офицерами ухудшались.

Однажды офицеры стали возмущаться:

— Как? В трех километрах отсюда погибают люди, а вы слушаете радио!

Я ответил:

— Вы же сами целый день слушали радио, когда люди погибали в пятидесяти километрах! В чем разница?

Вторая остановка: Нофль-ле-Шато. Я позвонил Жану, и он приехал. Я познакомил его с Мулу. Потом мы расстались. Когда мы снова увидимся? О письмах уже не может быть и речи.

Вскоре я оказался в Ош, где пробыл до демобилизации. От Жана не было никаких известий. Я писал в Париж, но Париж был оккупирован немцами, и если он еще был там, мог ли он получать мои письма?

Мы с Мулу по-настоящему привязались друг к другу. Я не стеснял его свободу. Он охотился ночью, возвращался утром. Усталый и пропахший перьями, он прыгал ко мне на руки, бурно выражая свою радость.

Мы тоже охотились. По крайней мере мои товарищи. Ча­сто мы ели белок, я готовил их с белыми грибами. Свою порцию мяса я отдавал Мулу, а сам ел овощи.

Накануне демобилизации я каким-то чудом получил письмо от Жана. Он находился в Перпиньяне. Чтобы убе­дить Жана уехать из Парижа, импресарио Шарля Трене господин Бретон пригласил его в Перпиньян в свое имение с замком и огромным парком. Ехали на машине. По дороге за­мок превращался в большой дом, затем в обычный дом, за­тем в маленький дом, затем в квартиру, затем в маленькую квартиру, и, само собой разумеется, парк превращался в сад, затем оказалось, что сада нет вовсе... В конце концов они приехали в маленькую однокомнатную квартиру, где Жана и поместить-то негде. Супруги Бретон поручили его заботам очаровательной семьи врача, доктора Николо. Эта семья обожала людей искусства: художников, скульпторов, музы­кантов, писателей, поэтов. Они охотно согласились при­ютить Жана и сразу же полюбили его. У них трое чудесных детей: Жак, шестнадцати лет, Симона, пятнадцати, Бернар, десяти, и все трое один красивее другого. Они и меня ждут с радостью.

Я демобилизовался, распрощавшись с армией или тем, что от нее осталось. Уезжал я в голубых брюках из «Труд­ных родителей», которые носил вместо форменных (в армии я всегда был одет несколько странно), в рубашке от смокин­га и в меховом жилете из опоссума, подарке мадемуазель Шанель. Его цвет — смесь белого, серо-коричневого и тем­но-серого, точно такой же, как у Мулу. Мы с ним были похо­жи на персонажей книги «Без семьи».

В Перпиньяне, окруженные нежностью и вниманием се­мьи Николо, мы были счастливы. Жан писал, рисовал. Его рисунки того времени своей законченностью и точностью деталей немного напоминают рисунки Энгра. Он написал портреты всех членов семьи. Я начал писать портрет госпо­жи Николо.

Друзья госпожи Николо пригласили нас в свое имение в Верне-ле-Бэн. Там я уходил рисовать в горы. Я полюбил старый каштан. Местные жители утверждали, что ему тыся­ча лет. Чтобы его обхватить, три человека должны были взяться за руки. Молния расколола его на две части. Внутри дерево было черным, листья ярко-зеленого цвета.

Я писал этот каштан на фоне радужного пейзажа. Писал я очень медленно, каждый день на одном и том же месте. Вечером я возвращался в дом наших друзей Николо. Они захотели увидеть, как подвигается работа... и обнаружили, что дупло в дереве — вылитый портрет Кокто; я думал, что это просто моя фантазия.

На следующий день мы убедились, что я ничего не при­думал: форма дупла действительно напоминала портрет Жана. . ,

Через некоторое время после возвращения в Париж мы узнали из газет, что в Пиренеях был подземный толчок. Вода с гор залила все, вплоть до Перпиньяна. Наши друзья Николо сообщили, что мое дерево перестало существовать.

В Перпиньяне, ожидая возвращения в Париж, я мечтал только о театре.

Стоя ночами на посту во время своей службы в армии, я работал над ролью Нерона, постоянно вспоминая слова Маргариты Жамуа: «Вы никогда больше ничего не сможете сыграть, кроме «Трудных родителей». Как бы споря с ней, я выбрал роль, совершенно противоположную своему дарова­нию.

Меня восхищал в Расине безукоризненно точный, про­стой текст, наполненный богатым внутренним содержани­ем. Меня удивляло, что актеры произносят эти стихи нараспев, украшают их столькими фиоритурами, что уже непо­нятно, о чем идет речь. Я испытывал огромную радость, когда мне казалось, что я нашел что-то новое, и дрожал при мысли, что скажут об этом Кокто и Ивонна де Бре.

Я решил поставить пьесу в свободной зоне и поехал в Монпелье к Вилару предложить ему роль Нарцисса (как вы помните, мы познакомились на курсах Дюллена, где оба были учениками). Он согласился. Затем я поехал повидать других актеров в Марселе.

В тот вечер Мулу побежал за какой-то собачкой и не вер­нулся домой. Я позвонил из Марселя. Он был уже дома и всюду искал меня. Одновременно я узнал, что Жан получил телеграмму от Капгра, он просил возобновить постановку «Трудных родителей».

Я отказываюсь от своего проекта постановки «Британика». Мы едем в Париж. Двое суток пути, в течение которых я спал на багажной полке вместе с Мулу. Хотя мы ехали из Перпиньяна, поезд прибыл на Восточный вокзал. Странно!

Париж! Мы с Жаном охвачены таким волнением, что на глаза наворачиваются слезы.

Мы возвращаемся в свою квартиру. Я открываю ее для себя: она на улице Монпансье. Перед оккупацией Жан уже не мог отапливать нашу квартиру на площади Мадлен. Он нашел квартиру поменьше возле Пале-Рояля. Она не была благоустроена, но спать там было можно. Пока ее приводи­ли в порядок, он жил в отеле «Божоле», где находились так­же Бебе и Борис.

Квартира на улице Монпансье находилась в чердачном помещении с полукруглыми окнами. Две комнаты — одна большая, одна маленькая (Жан отдал мне большую), ванная комната, коридор, наконец, маленькая комната, примыкаю­щая к той, которую должен был занимать Жан. Эта квартира очень быстро превратилась в место, которое я полюбил больше всего на свете. Затратив совсем немного средств, мы благоустроили ее. Пол покрывал красный палас, в том числе в ванной и в кухне. В последней вдоль стен стояли шкафы, выкрашенные под красное дерево. Ширма, рама которой была сделана из красного дерева с черными наконечниками, выделявшимися на темно-зеленой шторной ткани, скрывала нагревательную систему. Круглый садовый стол и садовые кресла, украденные мною на Елисейских полях, и то и дру­гое выкрашено в черный цвет.







Дата добавления: 2015-10-02; просмотров: 163. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.023 сек.) русская версия | украинская версия